– Да ладно! Ты чего, Зури? Мы что, всю жизнь будем от них бегать?

– Всю жизнь? Да кто тебе сказал, что они тут останутся на всю нашу жизнь?

– Вы вообще о ком? – интересуется Шарлиз. Она танцует и мальчиков пока не заметила.

Дженайя хлопает ее по плечу и подбородком указывает на братьев Дарси.

– А. Ого! – говорит Шарлиз. – А они кто такие?

– Парни, которые переехали в тот дом, – объясняет Дженайя.

– Чего? Что, честно? – удивляется Шарлиз, улыбаясь и округляя глаза.

– Честно, – хором отвечаем мы с Дженайей.

– Блин. Красавцы-то какие.

Дженайя смотрит на меня с видом: ну, что я тебе говорила?

– Дженайя, у меня вообще-то глаза есть. Вижу, что красавцы. Только не про нашу честь, – откликаюсь я.

– Зури они не нравятся, потому что живут напротив, – докладывает Дженайя Шарлиз.

– Я тебя понимаю, Зи, – отвечает Шарлиз. – У вас в квартале ведь оно как? Считай, они тебе теперь кузены.

– Вот уж спасибо! – фыркаю я. – Не, погоди. В смысле тут все сложно. Какие они нам кузены? Ты на дом-то их посмотри.

– Ну ладно. Богатые кузены, – уточняет Шарлиз. – Однако не мои кузены. Представь нас, Зури.

– Нет! – Я едва не срываюсь на визг. – И ты туда же!

– Послушай, – вступает Дженайя, – если уж эти Дарси так привели в порядок свой дом, значит, они сюда очень, очень надолго. Имеет смысл с ними познакомиться.

– Най, но они-то и не пытаются с нами знакомиться. Да, дом они починили, а потом начнут чинить весь наш квартал. Мне кажется, им наш праздник вообще поперек горла.

– Правда? А вон посмотри. – Она указывает подбородком.

Эйнсли подключился к ребятишкам, которые танцуют вокруг диджея. И улыбается при этом от уха до уха.

Дженайя тоже начинает подтанцовывать.

– Там! Там! Там! Там! – подпевает она, то есть ведет себя совсем по-дурацки, как и Эйнсли.

Шарлиз, по счастью, не присоединяется. Просто смотрит на Эйнсли и хихикает.

Эйнсли, не прекращая танцевать, поворачивается к нам, и как-то так получается, что они с Дженайей танцуют вместе, хотя он на расстоянии, а она все еще на крыльце. Эйнсли зовет ее к себе. Дженайя качает головой и подзывает к себе его. Они с моей сестрой ведут себя как полные идиоты.

– Ну тебя, Дженайя, прекрати, – бормочу я себе под нос.

Впрочем, Эйнсли не двигается с места, а через некоторое время к нему пробирается Лайла и тоже начинает танцевать.

– Так-так. Ничего себе! – возмущается Дженайя.

– А твоя сестричка времени зря не теряет, – замечает Шарлиз.

Музыка меняется, темп ускоряется, а Лайла вместо того, чтобы оставить Эйнсли в покое, хватает Кайлу, и они заключают его в круг.

– Этого не хватало, – фыркаю я. – Где папуля-то, когда он нужен?

– Да они просто дурачатся, – успокаивает меня Шарлиз.

Эйнсли ведет себя невозмутимо – можно подумать, тринадцатилетние дурищи набрасывались на него и раньше. Он знает все танцевальные движения, хотя и не совсем попадает в такт, – но от этого делается только симпатичнее. Я злюсь на себя за подобные мысли.

Замечаю, что Дарий тоже следит за ними. Правда, он не покачивает головой под музыку, не улыбается, даже не смотрит на ребятишек. Просто стоит на тротуаре, сложив руки на груди, с таким видом, будто слишком хорош для всей этой ерунды.

– А вон его младший брат, тот, в белой рубашке. Дарий, – просвещаю я Шарлиз. – Я его терпеть не могу.

– Он же вроде здесь совсем недавно, – откликается она.

– Верно, но ты только посмотри на него!

– Я, кажется, тебя понимаю. Какой-то он деревянный. Да и второй тоже. Но Эйнсли хоть старается. Давай, познакомь меня!

И тут Лайла вдруг подходит к Дарию и начинает танцевать перед ним. Я со своего места вижу, что нос его сморщен, уголки губ приподняты, брови нахмурены – как будто сестра моя вызывает у него отвращение. Лайла ничего этого не замечает.

– Лицо его видишь, Шарлиз? Такая вот семейка – все равно что белые. – Я начинаю подниматься с крыльца.

– Зи! Отстань ты от них. Они просто дурачатся!

Не обращая внимания на слова Шарлиз, я бегом спускаюсь с крыльца, проламываюсь сквозь толпу танцующих ребятишек и прямиком направляюсь к Лайле. Хватаю ее за руку, оттаскиваю в сторону.

– Зури, ты что, обалдела? – верещит Лайла.

– Прости, пожалуйста, – обращаюсь я к Дарию, а потом уже поворачиваюсь к сестре: – Ты полегче давай. Больно ты ему нужна такая.

– Да мы просто танцевали, – отвечает она, потирая предплечье.

– Нет, вы не просто танцевали, потому что он на тебя смотрел как на кучу дерьма.

– Прости, что? – Дарий приподнимает брови.

– Ладно, прощаю, – говорю я, глядя на него сбоку.

Лайла тем временем вырывается и уходит к своим подругам. Но я с этим типом еще не закончила, поэтому бросаю на него убийственный взгляд. Дарий откидывает назад голову и смотрит на меня так, будто это я что-то не то сделала.

– Я прошу прощения. Ты как думаешь, ты с кем разговариваешь? – спрашивает он.

– Я с тобой разговариваю, Дарий Дарси! И я видела, как ты смотрел на мою сестру.

– Она ко мне сама прицепилась. И я не знал, что она твоя сестра! – Голос у него ниже, чем мне запомнилось, и у него легкий акцент, но какой – непонятно. Явно не бушвикский, да и вообще в Бруклине так не говорят. – И не надо со мной так разговаривать. Я не какой-нибудь пацан из вашего райончика.

Я вскидываю голову и старательно озираюсь – слышал ли еще кто эти слова.

– Уж в этом не сомневайся. – Я смеюсь. – Я, блин, знаю, что ты не из наших пацанов. И совершенно неважно, сестра она мне или нет. Ты же с ней знаком! Если бы ты дал себе труд на нас посмотреть, ты бы заметил. Но, я так понимаю, воспитание за деньги не купишь, да?

Разумеется, на это ему ответить нечего. Он двигает подбородком, смотрит на меня, вокруг меня и даже, кажется, сквозь меня. И наконец говорит:

– Да, я понял, что мне тут не рады.

А потом отворачивается и уходит к себе в дом.

Я смотрю Дарию в спину, чувствую, что ногти впиваются в кожу на ладонях. Глубокий вдох, чтобы выпустить отрицательную энергию, – этому меня научила Мадрина. «Будь рекой, плыви по течению» – так она говорит. Праздник только начался, еще не хватало, чтобы Дарий Дарси своей заносчивостью испортил мне настроение. Я выдыхаю.

А пока я не смотрела, Дженайя пошла танцевать с Эйнсли. Она будто в дремотной дымке, он притягивает ее к себе. Пошлость какая – и Дженайя, похоже, влипла. Я скрещиваю руки на груди, щурюсь.

Если Дженайя – наша сладкая карамель, которая слепляет нас воедино, то я – защитная сахарная оболочка сверху. Всякому, кто захочет съесть сестричек Бенитес, придется сперва надломить мое сердце.

Глава пятая

Я сижу на крыльце и никак не могу сочинить это несчастное заявление в колледж – слова будто летают вокруг головы, поднять ее, что ли, и выловить их по одному.

Перемены. Деньги. Учеба. Работа. Свобода. Семья. Дом.

Если напрячь слух, можно услышать, как шум Бушвика медленно-медленно стихает. Умолкает. Сестры не верят, когда я им говорю, что хотя у нас тут по-прежнему шумно, но с каждым летом в районе делается все тише и тише. Как будто музыкальные звуки, наполнявшие мой мир, по одному лопаются пузырьками и исчезают в пустоте молчания. В Бушвике все, кто прожил здесь долго, музыканты, и с уходом каждого из них мы теряем по звуку.

А из меня ничего не выливается. Ничего не падает с пальцев. Я со вздохом захлопываю крышку ноутбука, и тут, скрипнув входной дверью, выходит Дженайя, в сандалиях из полосок кожи, с только что выбритыми, блестящими от масла ногами. Я, даже не глядя на нее, догадываюсь, что на лице у нее любимая летняя мерцающая косметика, на губах блеск.

– Ты чего вырядилась? – спрашиваю я.

– Я не вырядилась. – Прикидывается тупой.

Мне достаточно одного взгляда, чтобы подтвердить свою правоту. Дженайя ничего на это лето не планировала: ни работы, ни практики, – так что ей совершенно некуда двигать попу в середине дня в июльский понедельник. Однако телефон ее то и дело гудит, и она лихорадочно пишет эсэмэски, прямо как перед концом света. Кстати, подруг у Дженайи немного. Вернее, те две, которые у нее были, здесь больше не живут, а все ее подружки по университету на лето разъехались путешествовать.

Она бросает взгляд на другую сторону улицы, у меня вырывается долгий вздох.

– Чего? – говорит она.

– Сама мне скажи чего.

– Ладно. Он пригласил меня в гости.

Я стискиваю ноутбук в ладонях, таращусь на широкую двустворчатую дверь. Дверь эту я ненавижу.

– Дженайя, ты только что вернулась домой. Я тебя сто лет не видела. Может, побудем вместе? Съездим в центр на автобусе? В кино сходим? В книжный? Ну хоть что-то.

– Да, конечно. У нас целое лето впереди, Зи, – говорит она, улыбаясь и не отводя глаз от дома напротив.

– Ты что, прямо сейчас туда пойдешь?

– Да-да. – Она встает, расправляет подол летнего платья. – Хочется посмотреть, как там внутри. Ты только подумай, они там все довели до ума – за сколько там, за пару месяцев?

– Почти за год. Я своими глазами видела. День за днем. Так что представляю, как оно все выглядит внутри. Могу тебе картинку нарисовать.

Она, будто не слышит, делает шаг с крыльца.

– Най, папуле это не понравится, – говорю я в последней попытке не дать ей испортить свою жизнь. Мою жизнь. Наши жизни. Мы – наша семья – в хороших отношениях со всеми соседями по кварталу, поэтому все общие праздники проходят без скандалов; поэтому идти домой в темноте не страшно; поэтому дотопать до бодеги в пижаме и пледе – обычное дело. Но приехали Дарси – и все это под угрозой.

– Мне нужны всякие дизайнерские идеи, я ведь собираюсь купить в Бушвике какую-нибудь развалюху и довести ее до ума, – говорит Дженайя мечтательным отрешенным голосом.

– Дженайя, этого никогда не будет: таким, как они, не нужны такие соседи, как мы, – говорю я. – Особенно Дарию.

– Зури, ты говоришь чушь, – отвечает она, после чего ее круглая попка и короткое летнее платьице плавно перемещаются на другую сторону улицы.

– Дженайя, дождь собирается! – кричу я ей вслед.

– Вот и хорошо! – отвечает Дженайя, не оборачиваясь.

Я пытаюсь сосредоточиться на эссе. Сделать вид, что мне наплевать. Заставляю себя писать, и, как всегда, на экран выливаются несвязные слова. Шершавое неотесанное стихотворение, как ступеньки на крыльце, как тротуар перед нашим домом. Как все вокруг меня в этот миг.




Дженайя, моя сестра, как любовь. Тюльпаны весною,


Пастельные краски. Солнечный луч в окне,


В котором танцуют пылинки, целуясь. Она


Как лица целующихся на телеэкране,


Их поцелуи можно потом повторить с мягкой подушкой


Во тьме. Она как теплый зазор


Между папулей и мамой, когда они спят,


А счета все оплачены и холодильник набит.


Она из меда и сахара, из летних фруктов,


От сладости липких, манящих пчелок и мух.


Жужжат. И мешают. Как эти


В доме на той стороне.




В темных тучах над Бушвиком есть что-то волшебное. Так, по крайней мере, говорит Мадрина. В моем районе тучи не просто тучи. Я всегда знаю: если солнце спряталось и зарокотал гром, на нас скоро что-то обрушится.

Сперва моросит, через пару секунд начинается ливень. Дом напротив как будто тянет меня к себе. А может, сестре хочется, чтобы я была с нею, тоже посмотрела на все эти кухонные приборы из нержавейки и на мебель как в кабинете у врача. А может, ей там так противно, что хочется сбежать, но она боится показать себя невоспитанной, – и я очень выручу ее своим приходом.

Компьютер заливает дождем, я прячу его под рубашку, едва шагнув на тротуар. «Иду тебя выручать, Най-Най!»

Соседи разбегаются по домам, у края тротуара набухают лужи. Голову я не накрываю. Пока успеваю добежать до ворот дома, косички уже мокрые, обвисшие, они тяжело ударяют по лбу и щекам.

Вблизи двери даже красивее, но мне они все равно поперек горла, ведь это ворота, ведущие в другой мир. Звонка нет, только домофон с экранчиком. Я нажимаю на кнопку, на экранчике появляется смутная черно-белая фигура – это я. Я озираюсь, где же висит камера, но ее спрятали на совесть. Еще бы таким людям не иметь камеру слежения у входной двери, да еще, скорее всего, и дорогую сигнализацию. Даже у Эрнандо в его бодеге нет таких приспособлений.

Дверь распахивается, я замираю на месте – мокрая, замерзшая, холодный ноутбук прижат под рубашкой к голой коже. Дверь открыл Дарий. Я не решаюсь взглянуть ему в лицо. Смотрю мимо, в стерильно чистый дом.

– Я за сестрой пришла, – говорю я.

– Отлично. Можешь ее забрать, – говорит Дарий.

Тут мне ничего не остается, кроме как посмотреть ему прямо в глаза.

– Ты серьезно?

– Да. Серьезно, – говорит он, тоже глядя на меня в упор.

Открывает дверь еще шире, но я не вхожу внутрь. Он стоит и смотрит на меня, а потом наконец вытягивает руку, как будто с неохотой приглашая меня в свое скромное жилище.

Я, в мокрых кроссовках, делаю шаг на надраенный до скрипа пол гостиной. Чувствую, что Дарий следит за мной глазами, но, когда я оборачиваюсь, он смотрит вниз. Вода капает с моей одежды на блестящий паркет. Мне наплевать. Наверняка тут есть кто-то, кто все вытрет за деньги.

– Где она? – спрашиваю я.

– А ты как думаешь? – отвечает он, слегка улыбнувшись.

– Дженайя! – выкликаю я звучно, и голос эхом разносится по всему дому.

В гостиной высокие потолки, лестница отсюда ведет в другие комнаты – они, я уверена, еще красивее, – а в дальнем конце этого этажа находится кухня, окна в ней высокие и широкие, и выходят они туда, где раньше был заросший сорняками лес. Кромки стен и потолка обведены причудливым бронзово-золотым узором – такое ощущение, что особнячок этот строили для принцев и принцесс.

– Дженайя! – выкликаю я снова.

– Слушай, обязательно так орать? – спрашивает Дарий, подходит к коробочке, висящей на стене гостиной, нажимает кнопку. – Эйнсли. Ее сестра пришла.

– Ее сестра пришла? – повторяю я. – У меня, знаешь ли, есть имя. И у моей сестры тоже.

– Зури, – говорит он, кивая на меня. – И Дженайя. – Потом протягивает руку к лестнице, будто говоря: «Ты первая». Но при этом не произносит ни слова.

– Ага, запомнил, – говорю я, улыбаясь фальшивой улыбкой.

Я вытаскиваю ноутбук из-под рубашки, он тут же берет его и ставит на пустой столик у лестницы. Я делаю мысленную заметку: не забыть при уходе. На самом деле я не собиралась забираться в глубины этого дома.

На верхней площадке лестницы я начинаю различать голоса – хихиканье, болтовню. Среди других голос Дженайи. Глаза мои обшаривают каждый уголок. Никаких тебе комков пыли, мусора, бумажек, одежды, всякой ерунды. Как будто здесь никто не живет. Прямо как в музее.

– А где ваши вещи? – спрашиваю я, пока Дарий ведет меня по длинному коридору с двумя рядами закрытых дверей.

– Вещи? У нас нет лишних вещей. У нас только то, что необходимо, – отвечает он.

– Зачем вам тогда столько места?

– Свободное место куда ценнее… вещей.

– Зачем столько свободного места, если нет вещей, чтобы его заполнить?

Он останавливается, поворачивается ко мне, наклоняет голову набок.

– Ты когда-нибудь оказывалась в совершенно пустой комнате: просто сидела там, отпустив мысли на свободу?

Я тоже наклоняю голову набок и думаю, что бы такое умное сказать или спросить. Все, что угодно, кроме простого «нет», которое является единственным честным ответом, но честного ответа он не заслужил.

– А какой в этом смысл? – спрашиваю я наконец. Едва слова вылетают наружу, я начинаю жалеть, что нельзя их схватить и запихать обратно.

Он вздыхает, закатывает глаза, идет по коридору дальше, до самого конца.

Не позволю я ему это. Не позволю думать, что задала ему глупый вопрос. Не позволю спрашивать, каково сидеть в пустой комнате, поскольку это то, чего мне сейчас хочется больше всего на свете: пустую комнату без сестер, родителей и вещей.

– Слушай, вопрос был дурацкий, – говорю я, пытаясь взять все обратно и оставить последнее слово за собой.

Он мне даже не отвечает, а мы тем временем доходим до просторной комнаты, где повсюду угловые диваны и толстые подушки. Надо бы первым делом смотреть на людей, но взгляд мой залипает на огромном телевизоре с плоским экраном. Он занимает всю стену. Не комната, а кинотеатр, если судить по размерам экрана. Эйнсли играет в какую-то видеоигру, отключив звук. В качестве фона звучит негромкая, не известная мне музыка – звучит сверху и снизу. Откуда – не понять, похоже, что гладкий звук исходит сразу отовсюду. Потом я замечаю в углу дивана Дженайю: сандалии сброшены, ноги подобраны, вид куда как слишком довольный.

Я кидаю на нее быстрый взгляд, давая понять, что мне все это не нравится, она же в ответ улыбается от уха до уха. Как же она счастлива, что оказалась в этом доме, рядом с богатеньким парнем, с которым только что познакомилась. Похоже, Дженайе уже вообще все равно, на кого бросаться.

– Привет, ты, наверное…

Я чуть не подпрыгнула до потолка, потому что девушка появилась будто бы из ниоткуда. Я так сосредоточилась на Дженайе, телевизоре, диване, музыке и комнате, что даже и не заметила мулатку с выпрямленными волосами, которая вдруг приблизилась и протянула мне руку.

Я пожимаю самые кончики ее пальцев.

– Зури, – говорю я, так и не собравшись с мыслями.

– Кэрри. Учусь вместе с Дарием, – говорит она.

Я бросаю взгляд на Дария, вообще не глядя на эту Кэрри, и тут же понимаю, что этот бессловесный диалог означает: «Руки прочь от моего бойфренда».

Хочется ей сказать: кому он сдался, этот козел, но вместо этого я отвечаю:

– Ах, как это, наверное, здорово.

– Пришла с нами посидеть? Может, уговоришь парней перестать играть в эти дурацкие видеоигры? – говорит Кэрри и плюхается на диван напротив Дженайи. Кэрри, в принципе, симпатичная, этакая супермодель из журнала: как раз такие девушки и должны нравиться братьям Дарси. Зато рядом с моей сестрой она прямо как плоская доска. И все равно нечего Дженайе делать на этой двойной свиданке.

– А, да. Насчет этого. Э-э… Дженайя? – говорю я, наклоняя голову набок, подмигивая, сдвигая брови: все это должно ей сказать без единого слова, что нам нужно поскорее отсюда выметаться.

– Присаживайся, Зури, – говорит Эйнсли. Он уселся в кожаное кресло, закинув одну ногу на другую – прямо такой взрослый, который присматривает за детьми.

Углом глаза я вижу, что Дарий ушел в другой конец комнаты, а там виднеется бильярдный стол рядом с гигантским, от пола до потолка, книжным шкафом. В угол задвинут рояль – с ума сойти, а снаружи-то и не скажешь, какой этот дом огромный.

– Может, тебе показать дом, Зури? – раздается голос. Это опять Кэрри.

– А ты здесь живешь? – Первое, что срывается у меня с языка. Понятное дело, нет, но она корчит из себя этакую хозяйку дворца.

Она хихикает.

– Нет, но мне его уже показали. Хочешь, и тебе устрою экскурсию. Ты ведь раньше в таких больших домах не бывала?

Я, видимо, мигнула раз сто за одну секунду, прежде чем перевести глаза на эту Кэрри. Она все прочитала у меня на лице и попыталась взять свои слова обратно.

– В смысле кто теперь вообще-то в особняках живет? Тут же Бруклин… – говорит она. – У вас ведь, это, квартира, да?

Я долгую секунду смотрю ей в глаза, а потом отвечаю:

– Да. И ты права. Я никогда не бывала в таких больших домах, и мне кажется, что столько места никому не нужно. Сюда можно было бы поселить пять семей и одним махом решить жилищную проблему во всем Бушвике. Но… как тут уже выразился этот твой Дарий, у вас нет вещей, у вас есть только то, что необходимо, например бильярдные столы, кабинетные рояльчики и телевизоры во всю стену.

Кэрри смотрит на Дария, он стоит, скривившись, потирает подбородок, глядит мне в лицо.

– Туше, мисс Бенитес, – говорит Дарий. – Вот видишь? Я и фамилию вашу запомнил.

Моя очередь улыбаться.

– Меня это не впечатляет, Дарий Дарси. И я уж всяко не пытаюсь впечатлить тебя. – Я скрещиваю руки на груди и вкладываю в эти слова шею и все свое тело, чтобы ужалить посильнее. Потом поворачиваюсь к сестре: – Дженайя, пошли?

Ее черед вылупить на меня глаза. Она вытаскивает из-под себя ноги, Эйнсли поворачивается, бросает на нее умоляющий взгляд. Дженайя лишь улыбается и встает.

– Мне нужна помощь с эссе, – говорю я, выводя ее из-под удара. Не хочется, чтобы парни сочли ее невоспитанной, потому что это не так. Пусть вся вина за то, что я испортила им с Эйнсли всю эту их затею, падет на меня – главное, что испортила.

– Ясно, сеструн, – говорит Дженайя.

Эйнсли тоже встает с кресла.

– Дамы, провожу вас к выходу.

Он обвивает рукой талию Дженайи, она прижимается к нему.

– А что ты пишешь? – Дарий пристраивается сзади, и все мы шагаем по длинному коридору.

– Слышал же. Эссе. – Делая вид, что его там нет, я иду вслед за Эйнсли и Дженайей.

– Ты ходишь в летнюю школу? – спрашивает Кэрри. Похоже, и она пошла с нами.

Они все явно хотят, чтобы я осталась поболтать. Но я даже не удостаиваю ее ответом на этот дурацкий вопрос.

– Ты уж ее прости, – шепчет у меня за спиной Дарий, когда мы подходим к лестнице.

– Можешь за свою девушку не извиняться, – отвечаю я, не оборачиваясь. Однако чувствую, что он всего в шаге у меня за спиной.

Дарий не отвечает, из чего я делаю вывод, что эта Кэрри действительно его девушка. Только уже спустившись вниз, по дороге к выходу я оборачиваюсь и смотрю на Дария. Взгляды наши встречаются. Я стремительно отворачиваюсь.

Я замечаю, что, когда Дженайя выходит, Эйнсли ласково берет ее за руку, потом отпускает. Дженайя улыбается, и вся эта сценка куском вареного батата ложится мне в желудок. Не могу я позволить, чтобы сестра оказалась там снова. Не могу позволить, чтобы это неведомое между ними укоренилось, проросло и расцвело в настоящую романтическую историю. Позволю – на все лето останусь без сестры.

Эйнсли мне что-то такое говорит, типа «до свидания, приходи еще», но я делаю вид, что не слышу, проскальзываю мимо него.

Мы еще и до крыльца не дошли, а Дженайя уже выпаливает с довольной улыбкой:

– Он меня в выходные позвал на свидание!

«Фиг ему обломится», – думаю я и, глядя на старшую сестру, старательно закатываю глаза.

Глава шестая

– Вижу вас! – выпевает Мадрина: она сидит в кожаном кресле и протирает одеколоном незажженный семисвечник. Сладкий запах заполнил весь подвал. Крыша здания – место, где мы с Дженайей ловим редкие спокойные моменты, а подвал – пространство, где я погружаюсь в свои мысли и мечты рядом с Мадриной и ее заявлениями, что она умеет общаться с духами предков. С точки зрения Мадрины и ее клиентов, в этом подвале обитает Ошун, ориша любви и всего прекрасного. Для них это пространство волшебства, любви и чудес.

Я в этих духах и в «невидимых», как их называет Мадрина, не разбираюсь совсем. И это понятно. Мне ж их не видно. Но именно с помощью мудрости Мадрины мне удается распутывать тугие узлы своей жизни, так что я подыгрываю ей в ее ремесле и пытаюсь уверовать в этих духов.

– Бегает тут под дождем к дому соседских парней, – говорит мне Мадрина так, будто журит пятилетку, но я-то знаю, что она просто шутит.

– Я за Дженайей, – оправдываюсь я, вышагивая взад-вперед по подвалу. Узнав, что в выходные Дженайя собралась к Эйнсли на свидание, я явилась прямиком сюда, за советом.

Дым от сигар, шалфея и свеч создает мерцающие облачка по всей комнате. На столах – статуэтки святых, разноцветные свечи, черные куколки в нарядных платьицах, хрустальные вазочки с конфетами, флакончики с духами, все – в переливчатых желто-золотистых тонах. Когда подвал полностью украшен, он начинает напоминать гигантский торт, испеченный по случаю кинсеаньеры[14] какой-нибудь девушки. Мадрина смеется. Шутка может быть удачной, или неудачной, или вовсе не шуткой, но Мадрина всегда смеется от души.

– Так вы обе были в этом доме? Bueno[15]. Вы зря времени не теряете.

– Мадрина! Не надо так. Я, наоборот, пытаюсь Дженайю туда не пустить. К Эйнсли.

– Да велика беда, mija! Нравится ей этот парень. И все. А она, знаешь ли, уже большая девочка.

Я качаю головой.

– Они задаваки. Вот что плохо. Ты бы, Мадрина, видела их дом.

Я стою перед столиком, уставленным желтыми и золотыми штучками. Желтый – цвет Ошун. Помню, я спросила у Мадрины, когда она пыталась меня всему этому научить, почему цвет любви не розовый и не красный. А ты подумай про золотое солнце, сказала она. Это оно заставляет всех на свете влюбляться: океан целовать землю, землю приголубливать деревья, деревья нашептывать милые глупости нам в уши.

– Так который из них Эйнсли? Один красавчик или другой красавчик? – Мадрина хохочет, а я качаю головой.

Я громко, глубоко вздыхаю.

– Этим парням тут не место. И, отремонтировав дом, они изменили суть всего квартала. Папуля говорит, теперь недвижимость подорожает, налоги повысятся. Так ведь, Мадрина? Тебе из-за них придется платить больше налогов?

– Зури, mi amor[16]! Да не забивай ты свою славную головку налогами и ценами на недвижимость. Тебе семнадцать лет. Не твое это дело. Твое дело – влюбляться!

– Я сюда не за любовными советами пришла, – уточняю я.

– А вот и за ними. Ты хочешь убедиться, что твоя любимая сестра не подцепит какого-то playa[17]. – Она подмигивает мне, тем самым уточняя, что использовала сленговое слово правильно.

– Мадрина, во всем, в чем нужно, я уже убедилась. – Я опускаю руки и присаживаюсь на свободный стул рядом с ее столиком.

На этом столике у Мадрины стоит хрустальный шар, лежат карты таро, разбросаны кости бог знает от чего, монеты бог знает откуда, ракушки, камешки, скатанные бумажки, тут же – небольшая коллекция сигар. Но это все показуха. Мадрина по большей части просто сидит, затягивается обычной сигаретой и рассуждает с клиентами обо всем на свете. Время от времени бросает намеки: кто на них запал, с кем стоит связать свою жизнь, с кем развестись, присутствует ли в картине любовница на стороне или семья на стороне. И никогда не ошибается. Говорит, что это духи направляют ее мысли, но мне кажется, у нее просто развитая интуиция.

Мадрина достает из лифчика зажигалку. Зажигает ароматическую палочку, зажимает в зубах. Дым пляшет по ее лицу, потом окутывает голову – будто бы произносит молитву над ее мыслями и воспоминаниями.

Я сижу прямо напротив, запах наг чампа[18] щекочет мне нос, но Мадрине я про это не говорю.

– Ну ладно, – начинаю я. – Дальше вот как все будет. Дженайя начнет встречаться с этим парнем. Они все лето проведут вместе, а для меня у Дженайи не будет ни минутки и…

Мадрина поднимает руку, прерывая мое перечисление всевозможных жалоб.

– Ты раз за разом произносишь имя Дженайи. Почему ты волнуешься за старшую сестру? Это ее жизнь.

Я выдыхаю, усаживаюсь на стул поглубже. Мадрина меня обезоружила.

– Я не хочу, чтобы Дженайя менялась, – говорю я совсем тихо.

Мадрина закрывает глаза и начинает негромко напевать. Простирает над столом свои широкие прохладные ладони. Я беру их в свои. Она их поглаживает. Задерживает на долгую минуту. Потом открывает глаза, ухмыляется. Лицо у нее гладкое для ее возраста, но морщины на шее как рябь на морской воде, а бурые крапинки над воротником белого платья как россыпь тусклых маленьких солнц.

– Нет, mija. Это тебе придется поменяться.

– Мне? – Я напрягаюсь. – Но Дженайя…

Она стискивает мне руки, я расслабляюсь. Закрываю глаза. Она делает глубокий вдох и начинает:

– Послушай меня, Зури Луз. Дай сестре жить, как хочется. Не бойся перемен.

– Ну ладно, – отвечаю я. Вот только сердце не готово отпустить старшую сестру на свободу.

Вечером звонят в наш звонок. Вернее, не в наш, а в тот, что внизу, – наш сто лет как сломался. Но нижний достаточно громкий, нам слышно. К нам обычно приходят позвать папулю или маму на партию в домино или вернуть нашу посуду.

– Зури! – громким приятным голосом кричит снизу мама. По словам Дженайи, кричит уже в третий раз, а я вся ушла в книгу и не слышу.

Мама кричит снова:

– Зури! Спускайся! К тебе пришли.

У меня сердце уходит в пятки, я слышу, как все мои сестры кидаются кто к окну, кто к дверям в квартиру. Слышу, как близняшки и Марисоль шикают друг на друга. Ко мне никто не ходит: Шарлиз всегда пишет эсэмэску или звонит, прежде чем прийти. И потом, она бы просто поднялась наверх. Мама никогда не зовет меня вниз, если ко мне «пришли». Так что, кто там у двери, я понимаю уже после первого лестничного пролета.

Мама улыбается слишком старательно. Прежде чем уйти обратно наверх, она мне подмигивает. Я даже не смотрю на Дария, стоящего в дверном проеме. Я смотрю на его кроссовки и голые лодыжки.

Глаз я так и не подняла, а он уже мне что-то протягивает. Мой ноутбук.

– А, блин, – говорю я и забираю свою вещь. Я даже не сообразила, что оставила его у них.

– Не стоит благодарности, – отвечает он.

– Спасибо. – Я прижимаю ноутбук к груди.

Подбородок мой ползет вверх, мы встречаемся взглядом. Я осознаю, что мы стоим совсем близко. Улица снаружи затихает, как будто все соседи затаили дыхание.

А он стоит, и я не понимаю: ждет он от меня еще каких-то слов или предполагает, что я приглашу его войти. Я вглядываюсь в его глаза в поисках разгадки, но он их отводит, а я не знаю, как быть дальше, так что просто делаю шаг назад и хлопаю дверью ему в лицо.

Глава седьмая

Уже у самого парка Дженайя говорит:

– Тут в паре кварталов по Никербокер убили Кармине Галанте.

Только этой подробностью из истории Бушвика она и делится с братьями Дарси, пока мы идем к парку. Дженайя потребовала, чтобы я пошла с ней вместе на свидание с Эйнсли, но я понятия не имела, на что нарываюсь: что и Дарий пойдет тоже.

Выйдя из своего особняка вслед за Эйнсли, он объявил, что желает «экскурсию по окрестностям».

Только я не экскурсовод. Уж тем более для него.

Дженайя и Эйнсли идут и кокетничают – в основном треплются о какой-то чепухе: типа мальчишников на кампусе и какие придурки их белые однокурсники – ходят зимой в шортах и худи.

– Кем там он был, Зи? – громко спрашивает Дженайя. Я от нее отстала шагов на десять.

– Отцом семьи Бонанно, – отвечаю я. Дженайя всегда пропускала мимо ушей папулины рассказы про старый Бушвик. Это я все записывала, а потом перекладывала в стихи.

– Кем-кем? – переспрашивает Дарий. Он от меня отстал на пару шагов.

– Итальянским мафиози. Они тогда всем заправляли в этом районе: наркотики, азартные игры, шантаж… чего только не.

– Класс. Похоже, ты неплохо покопалась в этом дерьме.

– Верно, – отвечаю я, не замедляя шага.

Эйнсли и Дарий озираются так, будто никогда не видели таких домов, как у нас: стоящих в ряд, с крикливыми вывесками, на которых написано «Такерия», «Ботаника», «Иглезия пентекосталь». А потом мы переходим Миртл-авеню, и Бушвик становится не похож на Бушвик.

Дарий фотографирует граффити на стенах – оно больше похоже на картинки для туристов, чем на работу подростков, которые хотят заявить о себе или похвастаться крутизной перед другими районами.

У парка Дженайя достает из сумки плед и вручает его мне. А потом они с Эйнсли куда-то отчаливают, а меня оставляют в няньках при Дарии, потому что он тут похож на рыбу, выброшенную на берег. Или это я рыба, выброшенная на берег, потому что мне никто заранее не сказал, что мы попремся на какой-то там фестиваль музыкального искусства для белых.

Я оглядываюсь и соображаю, что почти все сидят на пледах, – чего мы никогда не делали, когда приходили сюда раньше, очень давно. В те времена тут не устраивали пикников. Мы сидели на скамейках и смотрели в оба – вдруг на нас что свалится. Что-нибудь обязательно сваливалось. Впрочем, стоять я устала, поэтому расстелила плед на высохшей траве в полной уверенности, что ради всех этих белых кто-то заранее убрал крысиный помет и битое стекло.

– Парк Марии Эрнандес теперь, пожалуй, правильнее называть парком Мэри Эрнан, – говорю я Дарию: он уселся со мной рядом, запустив руки в карманы слишком тесных шорт-хаки.

– Ты это о чем? С какой радости нужно поменять название парка? – спрашивает Дарий, поднимая брови.

Какая-то белая поднимается с пледа и без всякой причины начинает танцевать. Еще даже музыка не заиграла. Собственно, она и не танцует, а без всякого ритма качает попой.

– Просто все эти белые без понятия, кто такая Мария Эрнандес, – отвечаю я. – В парке ничего не осталось от «Марии» и от «ес».

– Дай-ка угадаю. А ты знаешь, кто она такая. Вы что, родственники?

Я поворачиваюсь к нему всем телом, он слегка сдвигается, чтобы посмотреть мне в лицо.

– Мой отец, когда был маленьким, играл здесь с ее детьми. Ее убили прямо в ее квартире: она пыталась помешать наркоторговцам толкать свой товар в этом парке.

– А, – говорит он. – Здорово.

– Что именно здорово? – уточняю я.

Он пожимает плечами, рубашка натягивается на плечах.

– Чего в этом здорового? Может, правильнее сказать: «Это жесть»?

Он откидывается на плед подальше от меня, приподнимается на локте.

– Ладно. Это жесть, – произносит он. – Но здорово, что парк назвали ее именем. И – да, ни в коем случае нельзя менять название на Мэри Эрнан только потому, что сюда явились белые. Оно будет неправильно.

– Понятно, что неправильно. Я в саркастическом смысле, – отвечаю я, глядя на него косо. – Если бы ты знал этот парк, как его знаю я, то понял бы, что это все неправильно.

– Что такое сарказм, я знаю. – Он умолкает и вытягивает ноги. Мне приходится сдвинуться, чтобы освободить ему место. – А ты к чему клонишь, Зури Бенитес?

– К чему я клоню? А к тому, что ты развалился на весь плед. К тому, что я сюда хожу всю мою жизнь. И знаю парней, которые приходят сюда поиграть в футбол и оттянуться, и они с виду один в один как ты. – Я потираю тыльную часть ладони, чтобы он понял, о чем речь. – К тому я клоню, что говорят и одеваются они не так, как ты. И уж всяко не живут в домах вроде вашего. А к чему клонишь ты, Дарий Дарси?

Он живенько подобрал ноги, отодвинулся, потряс головой и расхохотался.

– Понял вас, мисс Бенитес.

Со сцены доносится громкий скрежет, я так и подскакиваю. Тощий белый парнишка с длинными волосами хватает микрофон и орет:

– Как жизнь, Бушвик?

Все приветственно голосят, и это уже полный сюр.

– Просто поверить не могу, – объявляю я вслух и достаю телефон, чтобы сфотографировать и послать фотку Шарлиз.

Краем глаза вижу, что и Дарий тоже фотографирует.