– Налево на Роулетт, – говорю я.

– Я учился в восьмом классе, когда какой-то папаша из «Святого Креста» увидел, как я играю. Не знаю, правда ли я тогда был хорошим игроком, но похоже на то. Я никогда не придавал этому значения, потому что в этом городе на баскетбол всем глубоко плевать.

– Только не в «Святом Кресте», – хмыкаю я.

«Святой Крест» – слишком маленькая школа для футбольной сборной, но в баскетболе они часто берут первое место в округе, а иногда и в штате.

– Ага, поэтому тамошние папаши собрались и стали уговаривать моего отца отдать меня к ним. Но мы не могли себе этого позволить. Особенно после смерти мамы. Ученикам старших классов не выдают спортивные стипендии. Во всяком случае, это запрещено правилами спортивной ассоциации, в которой состоит «Святой Крест». И потому для меня организовали академическую стипендию. Для нас с братом. Поскольку отец сказал, что одного меня туда не отправит.

– Но ты сказал, из-за тебя вам пришлось уйти? – Я указываю на подъездную дорожку перед нашим домом, которая уже виднеется впереди. – Вон там слева мой дом.

– В конце прошлого сезона я повредил колено. У нас не было страховки, поэтому я вообще не представляю, как мы за все это заплатили. Вероятно, снова помогли богатые папаши. Но быстро вернуться в команду я не мог.

Машина останавливается у меня перед домом. Жаль, дорога до дома такая короткая.

– Но у тебя ведь была академическая стипендия, так? Не могли же они ее отозвать?

Бо скрещивает руки на груди.

– После травмы я подрался с парнем из команды. С Коллином, который ошивался возле «Харпи» летом.

– Из-за чего?

Он качает головой.

– А из-за чего парни ввязываются в драки? Из-за девушки, конечно.

Воздух в салоне сгущается и точно давит на меня с невероятной тяжестью.

– Из-за той, что приходила с ним?

– Эмбер. Мы встречались два года. Но, честно говоря, я был дерьмовым бойфрендом.

Я хочу спросить у него почему, но не знаю, готова ли услышать ответ.

– Я сломал Коллину ключицу. Он мне – нос. Когда на следующий год мы с братом пришли в школу, нам сказали, что у «Креста» проблемы с финансированием. Благотворитель перестал вносить пожертвования. И теперь мой братишка меня ненавидит.

– Скучает по школе?

Бо ухмыляется.

– Ага, этот парень был там королем. Он с седьмого класса встречался с одной и той же девушкой, прикинь?

Он качает головой, все еще улыбаясь, и я понимаю то, чего он не произносит вслух: он безумно любит своего брата и продолжил бы играть с больным коленом, лишь бы только брат был счастлив.

– Он теперь в девятом, и ему переход дался куда тяжелее, чем мне. К тому же ему пятнадцать, а когда тебе пятнадцать, весь мир – полное дерьмо. Кроме того, от него ушла девушка – сказала, что романы на расстоянии не для нее.

– На расстоянии?

– Ага. Они живут в десяти минутах друг от друга.

– Ого. – Я тянусь к дверной ручке.

– Давай я провожу тебя до дверей, – предлагает Бо.

– Нет, спасибо, я дойду.

Он настаивает:

– Я серьезно.

– Мы заходим через заднюю дверь, – улыбаюсь я.

– Почему?

– Парадную дверь заклинило. Уже сто лет как.

– А почему не почините?

– Не знаю. Сначала просто руки не доходили, а теперь мы так привыкли, что уже и не важно.

Бо молчит, но губы у него подергиваются, будто он хочет что-то сказать.

Я вылезаю из машины и на секунду дверь придерживаю, потому что в голову приходит еще один вопрос:

– Почему ты эти дни садился рядом со мной? В школе. Мы ведь можем поболтать на работе.

Он снова потирает подбородок костяшками пальцев.

– Ну, наверно, я просто хочу болтать с тобой везде.

Я прохожу через калитку, сворачиваю на задний двор – и улыбаюсь.

•

Перед сном я вываливаю содержимое рюкзака на кровать в надежде одолеть хоть часть домашней работы. Между учебниками торчит помятый самоучитель для фокусников, который подарил мне Митч. Прижав книгу к груди, я плюхаюсь на пол. В последние несколько дней я напрочь забыла не только о шоу талантов, но и о конкурсе красоты в целом. В мой мир возвращается Бо. И пусть пока это едва заметно, однако я уже настолько увлечена, что в моей голове образовался вакуум, который поглотил все остальные мысли.

Но я этого не хочу. Не должна хотеть.

Я пролистываю страницы и пробегаю глазами описания нескольких фокусов, однако они оставляют меня равнодушной. Тут из книги выпадает записка. Я разворачиваю ее.

Уилл, у меня в детстве был период, когда я хотел стать волшебником и все время ходил в цилиндре и плаще. Подумал вот, может, и тебе пригодится магия.

Митч

Я прячу записку обратно между страницами книги и вздыхаю. Что за глупости? Я – и какие-то дурацкие фокусы? Но что мне еще остается? У меня нет очевидного таланта, как, например, у Беки. И даже в прошлом не было никаких особых увлечений, которые помогли бы мне продемонстрировать свои навыки.

Опершись спиной о кровать и раскрыв на коленях книжку, я начинаю разучивать движения для фокуса со спрятанной монетой. Кажется, все возможности уже упущены, и я просто выбираю меньшее из зол. Хотя, наверное, и в этом нет ничего плохого.

Я пытаюсь нащупать внутри тот живительный импульс, что некогда заставил меня подать заявку на участие в конкурсе. Но магия рассеялась бесследно.

Сорок пять

На следующий день, забирая маму с работы, я замечаю, что через руку у нее переброшен чехол для одежды. Мама садится в машину и, выставив ладони вперед, будто обороняясь, произносит:

– Пока ничего не говори, просто меня послушай.

– Ладно, – говорю я, не в силах скрыть подозрения в своем голосе.

– В обеденный перерыв мы с Дебби заскочили в пару комиссионок. Я знала, что платья у тебя еще нет, а ведь через несколько недель тебе предстоит утвердить наряд у комиссии, так что времени осталось немного… Может, ты еще этого не поняла, но для конкурса недостаточно просто купить платье. Все не так просто.

Я в курсе, что теряю время и платье пора покупать, однако нет более надежного способа пустить все в тартарары, чем доверить маме покупку моей одежды.

Плавали, знаем. Синяки еще не сошли.

– Оно, возможно, чуть простовато, но это лишь означает, что мы сможем сами придать ему индивидуальность. Получится штучная работа.

Я обещаю себе хотя бы примерить его. Дать маме еще один шанс.

Она предлагает мне переодеться у нее в комнате, потому что там есть большое зеркало. За ней закрывается дверь, и я вдруг понимаю, как это чудно́, что она не осталась смотреть. Сама она вечно расхаживает по дому полуголая, когда ищет второй носок или, скажем, гладит свою рабочую форму. К тому же она никогда не пыталась привить мне стыдливость. Но в какой-то момент (мне было лет одиннадцать или двенадцать) мама перестала сидеть со мной в примерочных и чистить зубы в ванной, пока я принимаю душ. Возможно, таким образом она просто пыталась уважать мое личное пространство. Но где-то в глубине души меня терзает мысль, что ей просто не хочется лишний раз смотреть на тело, в котором я живу.

Не знаю, права я или нет, но мне все равно обидно.

Нужно отдать маме должное: платье не ужасно. Оно красное – такого идеального оттенка, каким бывает самый сексуальный лак для ногтей или спортивный автомобиль. Лиф у платья с мягким вырезом, а бретельки специально пошиты так, будто сползают с плеч. Плечи у меня не острые, как у актрис и моделей, а округлые, но платье мне нравится.

Пока я его не застегиваю. Оно застегивается.

Но это не значит, что подходит мне по размеру.

Господи. То, что молния сошлась у меня на бедрах, могло бы стать иллюстрацией к словам «инерция» и «упрямство». Ткань натягивается, и швы грозят разойтись, если я брошу хоть один неосторожный взгляд на стул. А лиф, наоборот, просто огромный. Я даже руки могу в него спрятать (если вдруг замерзну или типа того).

– Я готова, – кричу я маме, – заходи!

Мама встает позади меня, так что я вижу в зеркале нас обеих. Потом окидывает меня взглядом и замечает, как натянута ткань на бедрах. Уголки ее губ опускаются.

Наши глаза встречаются, и мама берет себя в руки. Ее рот растягивается в улыбке:

– Уверена, мы сможем расставить его на несколько сантиметров. А лиф посадим плотнее.

Говорит она слишком натужно, улыбается слишком широко, но мне все равно, потому что сейчас мама в самом деле пытается принять меня такой, какая я есть.

– Что думаешь? – Она стягивает платье у меня на спине и сжимает кулаками лишнюю ткань.

Я почти вижу, как оно будет выглядеть, и… мне нравится.

– Смотрится хорошо. Мне ведь придется провести в нем всего минут двадцать, верно? Наверное, пойдет.

•

Я сижу в третьем ряду школьного актового зала. Рядом со мной – Милли, читает какой-то роман, а за ней – Аманда, болтает ногами и барабанит пальцами по колену.

Сегодня будут одобрять номера на шоу талантов. В моем арсенале всего один фокус, который я выучила по книжке Митча. По правилам конкурса каждая участница должна показать пример из своего выступления, и я надеюсь, что этого фокуса будет достаточно.

Вскоре приходит Ханна и протискивается в наш ряд мимо Аманды и Милли.

– Свалю сразу же, как получу одобрение, – говорит она.

– Тебе не кажется, что из уважения к другим девушкам стоит посмотреть все выступления? – спрашивает Милли.

Ханна плюхается на сиденье рядом со мной, но не удосуживается ответить.

У Милли от выходок Ханны потихоньку тает терпение, и я получаю от этого извращенное удовольствие. Хотела бы я посмотреть, как наша маленькая жизнерадостная Милли окончательно выйдет из себя и надерет Ханне ее ворчливый зад.

Когда все рассаживаются, мама пускается в долгие и нудные объяснения и напоминает, что костюмы для шоу талантов нужно будет утвердить вместе с остальными нарядами.

– А сюрпризы, – подытоживает мама, – прибережем для зрителей.

Первой на сцену поднимается Бека Коттер и – та-да-ам! – жонглирует жезлом, как гребаный сверхчеловек. На этот раз у нее хоть нет имени Бо на заднице. На самом деле несправедливо, что я так сильно ее ненавижу. В общей сложности она сказала мне слов двадцать за всю жизнь, но едва я представляю, как Бо в смокинге сопровождает ее на конкурсе красоты, во мне просыпается другая версия меня, от которой противно мне самой.

Следующие пять девушек подряд исполняют песни из мюзиклов «Отверженные» и «Чикаго». Выступление Карен Альварес с отрывком из «Чикаго» признано слишком сексуальным, и ей дают неделю на замену номера. Она тихонько покидает сцену, прижимая к груди сборник песен. Я вижу: она сгорает со стыда, – но мне даже нравится, что попахивает скандалом.

– Аманда Ламбард? – выкрикивает Мэллори Бакли.

Милли хлопает Аманду по спине, и та ныряет под сидение за спортивной сумкой. Когда Аманда выходит на сцену, я замечаю, что она не надела свои франкенштейновские ортопедические ботинки. У тех, что на ней, один из каблуков толще второго, но они выглядят более спортивными.

– Это, наверное, не совсем традиционно, но я покажу то, что у меня получается лучше всего.

Голос у Аманды слегка дрожит. Она садится на корточки, открывает сумку и вытаскивает мяч, а затем, без дальнейших объяснений, принимается перекидывать его с одного колена на другое. Это в самом деле круто. Потом она подкидывает мяч и даже перебрасывает через голову, но ни разу не роняет на пол. То, что Аманда вытворяет с мячом, мне даже не снилось, хотя у меня ноги одинаковые.

Исполнив еще несколько трюков, она подхватывает мяч под мышку, берет сумку и уходит со сцены.

Мы с Милли хлопаем как сумасшедшие, а все остальные сидят тихо, ожидая решения жюри. Оно совещается в два раза дольше, чем обо всех предыдущих конкурсантках. Наконец выходит моя мама и не слишком впечатленным тоном объявляет:

– Ну что же, это и в самом деле не совсем для нас привычно, но почему бы и нет.

– То есть номер одобрен? – спрашивает Аманда.

Мама кивает. Аманда садится, широко и глуповато улыбаясь от облегчения.

Следующая девушка очень здорово читает монолог из «Много шума из ничего», но на судей не производит никакого впечатления.

– Уиллоудин Диксон?

Я достаю реквизит из рюкзака и иду по проходу между рядами к сцене.

Помню, как стояла на сцене в детстве, во время всяких школьных постановок: из-за слепящих прожекторов зрителей разглядеть было невозможно, а потому я не слишком-то нервничала. Но сегодня в зале горит яркий свет, а сцена едва подсвечена.

– Можно приступать? – спрашиваю я.

Я пытаюсь не считать зрительниц, потому что, если начну, остановиться уже не смогу. Миссис Клоусон, сидящая рядом с мамой, кивает.

Я поднимаю пустую бутылку из-под воды и вынимаю из кармана монетку в двадцать пять центов.

– Я покажу фокус.

Мамино лицо остается бесстрастным.

– Будут и другие, это просто пример.

Я ожидала, что кто-нибудь скажет мне «хорошо» или «не волнуйся», но члены жюри смотрят на меня молча.

Вот очень грубое описание того, как исполняется этот фокус: берем пустую пластиковую бутылку, делаем в ней небольшой разрез сбоку и держим ее так, чтобы зрители его не видели. Потом стучим по бутылке, демонстрируя, что она совершенно обычная, показываем монетку – и, хлопнув по бутылке, сквозь щель просовываем ее внутрь. Крекс, фекс, пекс!

– Итак, в руках у меня самая обычная бутылка. Еще этим утром я запивала из нее свои витамины.

Может, если придать тону больше таинственности, никто не заметит, какая я неумеха?

Я переворачиваю бутылку вверх дном.

– Самая обычная среднестатистическая бутылка.

Я демонстрирую зрителям монетку, и мама, сидящая в первом ряду, щурится. Затем снимаю крышку и показываю, что через горлышко монетку не просунуть. В зале ужасно тихо. Может, поэтому фокусники вечно шутят? Или включают напряженную музыку, которая похожа на звуки лазеров?

Я еще раз показываю залу монетку, а после зажимаю ее между пальцев, как написано в книжке, и, ударив по бутылке, вдавливаю в прорезанную щель.

– Вуаля! – Возможно, это прозвучало бы мило, если бы я не поторопилась.

Я встряхиваю бутылку, но, за исключением нескольких капель, не допитых с утра, она совершено пуста. Я не проверила, с правильной ли стороны вставляю монету.

– На полу! – кричит Кэлли с третьего ряда.

И рядом с ней – Эллен.

Эллен. Она кусает губу.

Эллен среди зрителей, мое дерьмовое выступление, ярко освещенный зал. Я впустую трачу время с конкурсом. Не думаю, что Люси так себе это представляла, когда много лет назад принесла анкету в свою комнату. И виновата в моем провале я одна. К глазам подступают слезы, но я сдерживаю их усилием воли.

Смотрю вниз – а вот и монетка, лежит у моих ног. Я быстро наклоняюсь, поднимаю ее и запихиваю в бутылку с правильной стороны.

Худший фокус всех времен и народов.

Хлопает только Милли. Ну, разумеется.

– Я еще учусь, – говорю я.

Я стою на краю сцены, пока члены жюри – в том числе мама – переговариваются. В итоге мама говорит:

– Одобрено.

Но на ее лице читается нечто иное. Разочарование. Равнодушие.

Я протискиваюсь на свое место мимо Ханны и Милли.

– Жалкое зрелище, – шепчет Ханна.

– Можно подумать, ты подготовила что-то получше, – огрызаюсь я.

– Ханна Перес, – выкрикивает мама.

Ханна в своих подержанных армейских ботинках топает на сцену.

Затем – благодаря парнишке в звуковой рубке – включается музыка. Я знаю эту песню от Люси, она слушала ее на своем проигрывателе: «Send in the Clowns»[28]. Она проникает в самое сердце, и от нее становится ужасно грустно, хотя непонятно почему.

Не могу сказать, что у Ханны изумительный голос, но она поет так, будто сама написала эту песню. Музыка становится все громче, и голос Ханны вместе с ней. И вот я уже не вижу ее вечно кислой мины, огромных зубов и невзрачной черной одежды. Девушка на сцене поет пронзительную песню, потому что она – в отличие от всех нас – понимает ее смысл.

Музыка обрывается, не затихнув до конца. Еще секунду зал молчит, а потом все в зале – все до последнего – начинают аплодировать.

Когда аплодисменты затихают, мама говорит:

– Ханна, это было чудесно.

И в этой фразе я слышу: «Вот как надо. Учись, Пышечка».

Ханна кивает и спускается по лестнице, перескакивая две ступеньки за раз. Она даже спасибо не говорит. Просто хватает рюкзак и уходит.

Я смотрю все выступления до последнего. Кэлли исполняет песню из «Титаника» на языке глухонемых (должна признать, ей удалось меня удивить); Милли играет на ксилофоне «Somewhere Over the Rainbow»[29] (не то чтобы очень впечатляюще, но вполне в ее стиле); а Эллен пляшет под немецкую народную музыку в сабо[30] (она ходила на чечетку до седьмого класса, но танцует так же ужасно, как и прежде).

Я улыбаюсь, и Эл это замечает, но никак не реагирует. Когда она заканчивает, я хлопаю так громко, что на звук оборачивается мама.

Позднее, когда мы подъезжаем к нашему дому, у знака «Стоп» мама делает радио потише и говорит:

– Я утвердила твой номер, однако больше никаких одолжений ты от меня не дождешься. – Она выдыхает сквозь зубы. – Я понимаю, что ты относишься к конкурсу несерьезно, но будь добра, хотя бы сделай вид.

Она права. Это нечестно по отношению к ней, Аманде, Милли и Ханне. Приехав домой, я сразу сажусь за компьютер (Буян сворачивается клубком у моих ног) и пишу письмо. В теме значится: SOS.

Сорок шесть

При свете дня «Убежище» не слишком впечатляет: облупившаяся краска, липкие полы…

Ханна рядом со мной покачивается вперед-назад на десятисантиметровых каблуках.

– Я их на конкурс не надену.

Мы стоим в шпильках на сцене, выстроившись в шеренгу перед Ли Вэй, а Дейл, вышибала (и, как выяснилось, владелец заведения), сидит у бара, потягивая пиво из большой банки. В письме, которое я ему отправила, я выложила все без обиняков: рассказала, как нашла старую анкету в тумбочке у Люси и как ненароком втянула во все это Милли, Аманду и Ханну.

«Я увязла слишком глубоко, – написала я. – И мало того что я выставлю на посмешище себя, так еще и девчонок утяну с собой на дно. Нам нужна помощь. Помощь, которой в Кловере не найти».

Потому что, по правде сказать, мы ничего в этом не понимаем. Не умеем ходить, позировать, подавать себя. А я не хочу оказаться толстушкой, которая, выйдя на сцену, шлепнулась на задницу; не хочу показать себя бездарью, завалившей фокусы на публике. Нет, я не настолько наивна, чтобы надеяться на победу (да она мне и не нужна), – но хочу прийти и доказать, что нет ни единой причины, по которой я не имела бы права или не могла бы участвовать в конкурсе.

По другую сторону от меня стоит на удивление тихая Милли, плотно сжимая колени.

– Ты в порядке? – шепотом спрашиваю я.

Она сосредоточенно разглядывает выключенный прожектор над головой.

– Стараюсь не упасть.

– Согните колени! – кричит Ли.

Ханна тычет пальцем в сторону Аманды.

– Не понимаю, почему ей не нужно надевать это шипастое орудие пытки!

Аманда невинно улыбается.

– Ханна, – говорит Милли, – знаешь…

Ли перебивает ее тоном, не терпящим возражений:

– Потому что жизнь – не река и не все мы плывем в одном направлении.

Ханна закатывает глаза.

– И вот еще, милочка, – добавляет Ли. – Тебе не помешает поработать над характером.

Я попросила Ли и Дейла уделить нам время в пятницу днем, и вот мы здесь – страдаем и постанываем.

– Так, все соберитесь.

– Скорей бы уже с этим покончить, – вздыхает Ханна.

Ли прочищает горло.

– В первую очередь займемся вашей походкой. Именно походка делает вас королевой. Первое впечатление о вас, дамы, складывается еще до того, как вы откроете рты. Все дело в том, – она покачивает бедрами вправо, затем влево, – как вы движетесь в этом океане.

Краем глаза я замечаю, что Милли ожесточенно грызет ногти.

Ли велит нам сесть, пока она будет демонстрировать, что же конкретно имеет в виду, и мы, приземлившись на стулья, дружно вздыхаем от облегчения. Она дефилирует туда-сюда по сцене так, что при каждом шаге каблуки ее отчетливо постукивают.

– Обратите внимание, как одну ногу я ставлю перед другой. Представьте, что проходите тест на трезвость…

– Они школьницы, – бурчит Дейл.

– Уверена, они прекрасно понимают, о чем я, верно, девочки? – (В ответ кивает лишь одна из нас, разумеется, Ханна.) – Хорошо, вообразите, что идете по ограничительной линии. И не семените! Каждый шаг должен быть по меньшей мере длиной с ваше предплечье.

Она делает еще один круг и с каждым движением преображается – в своем шелковом платье и на бесконечно высоких каблуках. Перед нами больше не упитанный невысокий мужчина в женской одежде, а гламурная, уверенная в себе модель. Возможно, я вижу то, что хочу увидеть, но я не могу смотреть на нее иначе.

– Нельзя переносить вес на пятку. Нечестно ожидать от несчастной тоненькой шпильки, что она удержит вас на себе. Распределите нагрузку по всей стопе. Ну что, поехали? Кто будет первой?

Я поднимаю руку. Я справлюсь. Справлюсь.

Дейл присвистывает.

Я осторожно поднимаюсь по ступенькам.

Ли взмахивает рукой, приглашая меня на сцену.

– Включи для девочки музыку, Дейл!

Я делаю глубокий вдох. Песню я не знаю, но она все равно помогает мне отвлечься от того, как скукожены пальцы внутри туфель и как горят пятки. Мои первые несколько шагов – длинные, как и говорила Ли, но медленные и осторожные. Она права: нужно ступать с носка на пятку, выставляя одну ногу перед другой. Тогда бедра сами собой начинают покачиваться, и все тело приходит в движение – будто катишься на велосипеде с горки. Начав двигаться, я уже не могу остановиться. Я разворачиваюсь на другом конце сцены, и Дейл снова свистит. Я иду уверенно, понимая, что, будь в этом зале публика, все взгляды были бы прикованы ко мне.

Ли аплодирует и обнимает меня за талию. Ее голова прижимается к моей груди, и тут я вспоминаю, что она – это он. Хотела бы я, чтобы каждый день моей жизни был столь же невероятным. Хотела бы, чтобы меня видела Люси. Видела, как я проследовала по пунктирной линии ее жизни и оказалась здесь.

Я наблюдаю за Ханной, ковыляющей по сцене. Она падает целых два раза и на обратном пути сдирает с себя туфли и швыряет их в пустой зал. И все это время она хохочет – что, надо признать, совсем на нее не похоже.

Милли идет неторопливо и аккуратно. Ли снова и снова напоминает ей смотреть вперед, а не под ноги. Несколько раз она теряет равновесие и взмахивает руками, но справляется. Что до Аманды, то ей так удобно в собственных туфлях, что ей едва ли нужны советы.

Перед тем как отправиться домой, мы вчетвером садимся в баре, и Дейл смешивает коктейли: для нас – безалкогольные, а для Ли – вполне-себе-алкогольный.

Ли рассказывает нам о сценическом макияже, объясняет, какая одежда позволяет заявить о себе и каким образом, и пьет до тех пор, пока не сползает на барную стойку.

– Жаль, я не была знакома с такими девчонками, как вы, в старшей школе.

– Почему? – спрашивает Ханна. – Любите, когда над вами издеваются?

Ли качает головой.

– Нет. Нет, просто было бы здорово иметь друзей, которые хотят добиться того, чего на первый взгляд добиться не смогут. В этом возрасте я ужасно себя боялась… Боялась, что мои большие мечты так и останутся просто мечтами.

Дейл обходит стойку с другой стороны.

– Я хочу подбросить тебя до дома перед открытием.

Ли выпрямляется.

– И все получилось. Взгляните на меня. Мои мечты сбылись. Я влюблена. Счастлива. Но все это досталось мне со временем. А вы уже сейчас воплощаете свои мечты и не сидите сложа руки.

Некоторое время мы просто потягиваем коктейли. Я молчу, но слова Ли пробуждают во мне нечто, до сих пор дремавшее у меня внутри. Словно я вновь ощущаю мышцу, о существовании которой совсем позабыла.

– Спасибо, что помогли нам сегодня, – говорит Аманда. – Хоть мне и не суждено носить каблуков.

Ли, опершись на Дейла, слезает с барного стула.

– Детка, тебе каблуки не нужны. У тебя в сердце уже горит огонь.

Она подходит к каждой из нас и целует в щеку. Милли тянется ее обнять, и Ли не возражает. Дейл сажает ее в машину, а мы тем временем собираем вещи и загружаемся в минивэн Амандиной мамы.

Домой мы едем в тишине, и даже Ханна не отпускает ехидных замечаний. Милли предлагает остановиться у магазинчика и купить открытку для Дейла и Ли. Внутри мы пишем слова благодарности, а после Милли обещает заскочить на почту.

В нас что-то изменилось, я это чувствую. И дело не в походке и не в советах по макияжу. Произошедшая перемена неуловима, ее нельзя описать словами или сфотографировать, но я ее ощущаю… Ощущаю, как день рождения; как нечто незримое, что чувствуешь одним лишь сердцем.

Сорок семь

– Пышечка! К тебе гость!

Я мчусь вниз по лестнице. Бо обещал подбросить меня, но я специально просила его написать мне, когда он подъедет. Очевидно, он не из тех, кто следует инструкциям.

Вчера вечером, когда я ложилась спать, запищал телефон. Нелепо, но на секунду я решила, что это Эллен.

БО: привет как насчет в эти выхи позаниматься вместе? у нас контрольная по всемирной истории

Я согласилась, не успев даже задуматься, хорошая ли это идея.

И теперь Бо стоит на кухне рядом с моей мамой, потягивающей кофе. Заметив меня, она театрально поворачивается к Бо спиной и многозначительно шевелит бровями.

– Я еду к Бо готовиться к контрольной, мам.

На щеках у мамы такой румянец, будто она как следует выпила.

– Ведите себя прилично.

Бо открывает дверь и отходит, пропуская меня вперед.

– И не забудь уточнить у папы стоимость, милый! – нараспев кричит мама вслед Бо.

Мы огибаем дом и идем к машине.

– Это она о чем? – спрашиваю я.

– А, да. – Он показывает на дом. – Мы говорили о парадной двери. Мой папа – замочный слесарь, но двери он тоже частенько чинит.

Некоторое время мы едем молча. Потом я говорю:

– Мама у меня совершенно чокнутая. Извини.

– Вы с ней внешне очень похожи.

Я пытаюсь сглотнуть, но во рту у меня пересохло. Про нас с мамой такого никогда не говорили. Меня всегда сравнивали с Люси. Ты один в один копия своей тети. Я этого не стыжусь, но мне приятно, что и на маму я похожа.

– В хорошем смысле, – добавляет Бо.

•

Судя по тому, что Бо рассказывал о стипендии, я, конечно, предполагала, что живет он в одном из старых кварталов, но такого я все же не ожидала. Его дом с аккуратно подстриженным газоном стоит на улице оползающих крыш, облезающей краски и нестриженой травы.

Подъездная дорожка, на которую сворачивает Бо, вся в выбоинах.

– Вот тут я живу, – говорит Бо.

Мы идем ко входу.

На двери висит вручную сделанная табличка: «Не стучать и не звонить (если только вы не продаете печенье)!»

Дома у Бо тепло, но не душно. Дом одноэтажный и заметно меньше нашего. Здешней мебели как минимум лет двадцать, но подобрана она со вкусом. Интересно, каково мачехе Бо жить в доме, который обставляла его мама?

Здесь отчетливо пахнет какими-то благовониями, и их аромат совершенно не сочетается с окружающей обстановкой. Интересно, что Бо подумал про наш дом: пахнет ли он чем-то, что напоминает обо мне?

Не знаю, как именно я представляла себе жилище Бо, но определенно иначе.

– Пойдем, я познакомлю тебя с мачехой.

Я следую за ним в кухню, держась чуть позади. Именно отсюда пахнет благовониями, потому что тут горит ароматическая палочка. Мачеха Бо осыпает проклятиями морозильник. У ее ног валяются тающие кусочки льда, возле которых уже собралась небольшая лужица. Сейчас эта женщина кажется мне не такой роскошной, как при первой встрече в торговом центре, однако она обладает той естественной красотой, которой нет у моей мамы. Ей не нужны ни маникюр, ни макияж, ни лак для волос.

– Лорейн, – говорит Бо, – это Уиллоудин.

Женщина разворачивается, непроизвольно взмахивая большим столовым ножом, а потом, рассмеявшись, опускает руку.

– О, девушка со сложным именем! Я тебя помню.

Бо кивает. Лорейн улыбается и обнимает меня свободной от ножа рукой.

Бо прочищает горло.

– Что там с морозильником?

Лорейн вновь поднимает нож, будто в порыве ярости.

– Да весь заледенел. Пытаюсь вот отковырять хоть часть льда, чтобы твоему отцу не пришлось с ним возиться. Во время завтрака его срочно вызвали по работе.

– Мы будем готовиться к контрольной у меня в комнате, – говорит Бо.

Лорейн переводит взгляд с него на меня и обратно. Я так и жду чего-то вроде «Можете позаниматься здесь» или «Оставьте дверь открытой». Но она говорит только:

– Зовите, если что-нибудь понадобится.

Комната у Бо не захламленная, но обжитая. Здесь хранятся свидетельства многих лет его жизни. На стенах плакаты не самых известных музыкальных групп (удивительно, что он вообще о них слышал) и майка «Сан-Антонио Спёрс»[31] в застекленной рамке; на столе баскетбольный мяч с несколькими автографами и миска с красными леденцами всех форм и размеров; в углу с потолка свисает гамак, набитый мягкими игрушками.

Бо закрывает за нами дверь, и мне вдруг кажется, что только в этой комнате остался воздух и, когда он закончится, мы умрем. Я умру в спальне у Бо Ларсона.

Мы усаживаемся на напольные подушки, обложившись учебниками и конспектами, а после обсуждаем вопросы, которые могут попасться на экзамене, но единственное, о чем я думаю, это – БО-БО-БО-КОМНАТА-БО-ОН-ЗДЕСЬ-СПИТ-БО-БО-БО-ЗДЕСЬ-ОН-РАЗДЕВАЕТСЯ.

Позади Бо на дверной ручке висит огромное кольцо с ключами.

– Такая гигантская связка, – замечаю я, – как у уборщиков.

Бо бросает взгляд через плечо.

– А. Это от папы. – Подвинувшись, он облокачивается на кровать, и я следую его примеру. – Я их начал собирать еще в детстве. Папа частенько уговаривал меня помочь ему с мытьем фургончика и взамен разрешал мне забирать все ключи, которые я у него находил. По большей части это были бракованные дубликаты или ненужные ключи от старых замков.

Мы опираемся руками на ковер, и наши пальцы – всего в нескольких сантиметрах друг от друга.

– Ты ему и сейчас помогаешь? – спрашиваю я.

Бо качает головой.

– Все переменилось, когда я поступил в «Святой Крест». Мое время занял баскетбол. Ну, и друзья, наверное. Не знаю. Жизнь вдруг стала слишком серьезной штукой – и мне было уже не до его дурацких ключей. Знаешь, когда начинаешь строить большие планы на жизнь, работа родителей внезапно кажется такой бессмысленной… Если по-честному, то я его стеснялся. Я постоянно лицезрел всех этих папашек из «Святого Креста» в дорогих поло и фланелевых брюках, а потому даже стал уговаривать отца не забирать меня из школы на фургоне. – Он опять качает головой. – В общем, вел себя как мудак. И до сих пор иногда веду.

– Мне кажется, стесняться родителей – такая же часть взросления, как… не знаю… то, что мы становимся выше ростом.

Бо улыбается, не показывая зубов.

– Мне нравилось смотреть, как он вскрывает замки. Как он стоит и слушает замок, будто любимую песню. А потом раздается щелчок…

– Не знаю, имеет ли это для тебя значение, но я тебя мудаком не считаю. Ну, бо́льшую часть времени.

– Да я не столько об отце, – говорит он. – Скорее о бывшей. Эмбер. Я вел себя с ней чудовищно. Она из кожи вон лезла, чтобы меня поддержать. Ходила на все мои игры, даже ездила с нами на матчи в другие города, когда была такая возможность. А в благодарность я водил ее пообжиматься в темные кинотеатры или посмотреть баскет на телике в кабинете ее отца. Я был уверен, что нужен ей чисто для статуса, а потому не придавал нашим отношениям никакого значения и не делал ради нее ничего особенного.

Во рту у меня становится кисло. История кажется слишком знакомой, и я не хочу переживать ее заново.

– А чем занимается Лорейн? – меняю я тему.

Бо заливается краской до корней волос и закрывает лицо руками, так что его почти не видно.

– Она устраивает романтические вечеринки.

– Погоди. – Я изо всех сил сдерживаю смех. – Прости, что ты сказал?

Он откидывает голову на кровать.

– Романтические вечеринки[32].

– Типа… Э-э… С эротическими игрушками?

Румянец Бо приобретает багровый оттенок.

– Моя мама работает в доме престарелых, – говорю я, чтобы избавить его от неловкости, хотя краснеет он бесконечно мило.

Он оборачивается ко мне, и его лицо постепенно возвращает свой обычный оттенок.