За деревней с приземистыми домами показалась невысокая горная дорога. За горой мы увидели заледеневшее водохранилище, а за ним – еще одну похожую деревню. Недалеко виднелся город с бетонными зданиями. Даже со стороны было заметно, что город крупный. Крупный и безжалостно разрушенный. Груды разломанных бетонных плит, раскуроченные и разваленные здания, будто кучки рваной бумаги…… Странно: такие руины объяснили бы только пушечные выстрелы или землетрясение. До сих пор мы видели множество заброшенных и сгоревших домов, но чтобы бетонные здания превратились в крошку, как будто их растоптал великан, – таких разрушений я еще не встречала. У захвативших его бандитов были пушки или танки? Рассмотрев город в бинокль, папа быстро спустился с крыши фургона и повернул машину на тихую лесную тропу. Он рассказал, что видел десятки танков, пламенеющие костры и людей, которые передвигались группами. Папа решил переждать в лесу, чтобы немного понаблюдать.

Совсем скоро по ведущей в город дороге проехала колонна военных грузовиков – будто длинный-предлинный поезд. В фургонах были люди, багаж и оружие. Была даже пушка, которую прежде я видела лишь в кино. Непохожие на военнослужащих люди перевозили объекты, которые явно предназначались для армии. Куда они направляются, нагруженные этой опасной техникой? Откуда они вообще взялись? Масштаб происходящего очевидно отличался от всего, с чем мы сталкивались по дороге. Возможно, все это время мы были в метрах от опасности. Что, если страшный рок давно шел за мной по пятам? Наблюдая за тем, как проезжает перед нами вереница военных грузовиков, я не могла думать ни о чем другом. Если бы мы хоть немного замешкались или, наоборот, проехали бы чуть дальше, нас бы обязательно заметили. Допустим, они не причинят нам вреда. Допустим, они не станут целиться в нас из пушек, а разрешат встать с обратной их стороны.

За пушкой или перед – я этого не хочу. Я хочу держаться как можно дальше от таких вещей.



Папа был убежден, что началась война: «В стране идет движение. Ты хоть знаешь, сколько здесь ядерного оружия? Пока не поздно, мы должны пересечь границу». Отец развернул карту и стал искать ближайшую к нам границу. Я не понимала: какие в сегодняшнем мире могут быть страны? Не говоря уже об армии. Если бы все это существовало, мы с самого начала не смогли бы покинуть Корею. Это всего лишь бандиты, которые имитируют военных. Папа сказал, что в этих краях много ядерного оружия – в таком случае, если эти люди им завладели, то бежать нам нужно не на запад и не на юг, а на север. Нужно спрятаться в горах и жить как лесные звери. Но папа был непреклонен: «Если мы будем ехать без остановок, то доберемся до границы меньше чем за день». Он залил остатки бензина в бак.



Когда темнота сгустилась, папа снова забрался на крышу фургона и стал рассматривать город в бинокль. Спустившись с грузовика, он завороженно произнес:

– У них есть электричество! Они пользуются электричеством! Там светятся окна в зданиях и фонари!

Выходит, там работают электростанции. Это было сильнейшим искушением: если есть электричество, значит, там меньше голода и холода.

– Куда мы поедем? – спросил дядя.

Папа молча покрутил в руках бинокль, а потом ответил, что пока будем просто двигаться дальше.

– Куда – дальше? – снова спросил дядя.

– У меня плохие предчувствия, – ответил отец, садясь за руль.

– Так куда мы едем-то? Нужно яснее выражаться! – проворчала тетя, залезая в фургон.

Грузовик медленно выехал на дорогу.

Мы проехали половину России вот так – как багаж. Когда мы только прибыли в эту страну, в фургоне было тесно. Он был набит цистернами с бензином и коробками с предметами первой необходимости. Приходилось связывать их крепкой веревкой, чтобы они не упали и никого не придавили. Когда мы расстилали спальники и ложились спать, внутри фургона, будто пылинки, кружили звуки дыхания, храп, сонное бормотание. Теперь фургон совсем опустел. Еда и бензин закончились гораздо быстрее, чем мы предполагали. Родственники погибли по причинам, которых мы не предвидели. В пути мы стреляли по людям, чьих лиц не видели, а имен не знали. Мы бросили Кончжи на обочине. А Тори…… Где бы мы ни обосновались, нам придется всю жизнь жить с теми увечьями, которые нанес нам этот путь. Кто знает, может быть, то, что я выжила – это не чудо, а тяжкая ноша, которую мне придется нести.



Со всех сторон загремели выстрелы. Грузовик затрясся и сильно накренился. Пулеметная очередь дырявила фургон. Грузовик резко снизил скорость и остановился. Тетя в углу упала ничком. Дядя собрался открыть дверь, но муж тети его остановил.

– Если мы сейчас не выберемся отсюда, нас изрешетят! – оттолкнул его дядя.

Дверь открылась: необъятная равнина, пробирающая тишина. Это затишье дышало злобой.

– Сда… сдаемся! – выкрикнул тетин муж. – Давайте сда…… – его заглушила автоматная очередь.

Фургон строчкой пропороли пули, дядя рухнул на пол. Вооруженные люди направили на нас стволы и оцепили выход из машины. Я подняла руки над головой и вышла из фургона. Папа и его брат, связанные, лежали на асфальте лицом вниз, будто мертвые лягушки. Маминого брата убили, когда он, отстреливаясь, попытался сбежать. Нас с тетей швырнули на холодную землю. Затылок сдавило ужасом приставленное к нему дуло. За считаные мгновения люди прямо на месте заменили и отремонтировали колеса. Они вытащили все оружие, которое у нас было, вместе с обоймами, а несколько оставшихся коробок с предметами первой необходимости перенесли в свой грузовик. Затем распределились по очереди и стали насиловать тетю и меня. Снова раздались выстрелы, скрип тормозов, крики, плач. Пока тех, кто, как и мы, собирался перебраться через границу, били, обворовывали, убивали и пленили, моим телом продолжали пользоваться. Далекий горизонт залился красным. Вой ветра звучал, как завывания призраков, но было совсем не холодно. Белая круглая луна безмятежно освещала нас с вышины. Казалось, с небес кто-то наблюдает. Наверняка он блаженно сидит в своем теплом, мягком кресле, запивает крепким кофе ореховую тарталетку и созерцает эту картину. Хотелось крикнуть ему: «Сколько раз ты уже видел все это? Почему ты хотя бы свет не выключил?» – и изо всех сил тряхнуть небо, чтобы оно перевернулось вверх дном. До самого рассвета они хозяйничали на дороге и сметали всех, кто по ней проезжал. Во взгляде отца души не осталось. Он смотрел на меня, но как будто не видел.

Люди с автоматами убивали, насиловали, но при этом громко галдели и смеялись. Они были способны смеяться? Шутили? На какие шутки могла вдохновить такая атмосфера? На те же, которыми обменивались мы, когда жарили баранину на костре? Я вспомнила взгляд, которым Тори посмотрела на мою улыбку в нашу первую встречу. Ее черные глаза были полны изумления. Почему она не ударила меня по лицу в тот момент? Как ей хватило сил не обозвать, не плюнуть в меня, как она могла просто смотреть? Грузовик тронулся. Он вез меня в неизвестность, пока я валялась на полу фургона, будто туша забитой свиньи, и думала о том, что не хочу больше встретить ни Тори, ни Кончжи. Лишь бы не увидеть знакомые лица там, куда меня везут.

Тори

– Мы пойдем в большой город и добудем там словарь и карту.

– И?

– Если будет словарь и карта, мы сможем решить, куда идти.

– Мы ведь шли искать лето?

– Лето само придет, даже если его не искать.

– Тогда почему ты мне так сказала?

– Потому что было холодно.

– Сейчас тоже холодно.

– Холодно.

– А эта страна очень большая?

– Очень.

– Если мы разлучимся, то больше не встретимся?

– Наверное.

– А все идут в разные места?

– Не знаю.

– Дяди ведь не бросят Кончжи?

– Переживаешь?

– Ну, у меня есть ты, а у Кончжи из семьи никого не осталось.

– ……У него есть Чина.

– Чина с плохими людьми.

– Они не все такие.

– Надо было забрать с нами!

– Чину?

– Кончжи.

– Скучаешь по Кончжи?

– Волнуюсь. Боюсь, что он останется один.

Встретимся ли мы еще с Кончжи? Скорее всего, нет. Не хочу хранить надежду на встречу с кем-то. Я уже не раз умирала и оживала. Смерть давно вьется вокруг меня, она просто еще не нашла способ заглотить меня целиком.

– Когда ты заболела, я очень испугалась! – снова заговорила Мисо. – Если тебя не будет, я останусь совсем одна.

– Такого не случится.

– А если меня не будет, то ты останешься одна.

– Этого не случится!

– Поэтому я вышла на улицу: хотела узнать, что могу сделать сама.

– Вот и узнала, теперь ни в коем случае одна больше никуда не ходи!

То, что с нами произошло, потрясло Мисо. Все покачнулось, перемешалось и развалилось. Люди, вместе с которыми мы шли, избили меня, преследовали – было больно. Все это…… Это не нападение незнакомцев на дороге, это вещи другого порядка. Мое сердце оборвалось, когда я представила себе вопросы, которые возникали в голове у Мисо, пока я лежала в старом сарае ни живая ни мертвая.

– Хорошо, если у тебя будет свадьба, – неожиданно произнесла она. – Хорошо, если ты будешь не одна.

Так и есть – Мисо, мой маленький ангелок, думает и поступает совсем не так, как я.

– Хорошо, если нас станет не двое, а трое. А лучше – четверо.

Мисо, мой добрый ангел, делала вид, что все в порядке, но каждый миг продолжала думать, чтобы заглушить свой страх. Она думала не о том, куда и как идти, а о том, как улучшить наше положение, если даже мы решим остаться здесь.

– Пока мы были с Чиной и Кончжи, было хорошо, правда?

– Да, ведь я думала, что с этими людьми мы будем в порядке.

– Все хорошее когда-то кончается.

– Знаю.

– ……

– Ну, просто теперь поняла.

– Поняла что-то хорошее?

– Поняла, что становится одиноко, когда хорошее кончается.

Я не знала, что сказать.

– Если ты сыграешь свадьбу, то можно будет не расставаться.

– И после свадьбы можно расстаться.

– Глупая! Не в этом смысле. Я про другое.

Мисо похлопала себя по груди и выдохнула. Она задумчиво смотрела в голубое небо, пытаясь подобрать подходящее слово, а потом оттопырила мизинец.

– Нужно дать клятву, – от губ Мисо тянулся белый пар. – Быть вместе и в горе и в радости – есть же такая клятва на свадьбе. И в дождь, и в снег……

Я погладила ее по плечу.

– Даже после клятвы можно расстаться.

– Ты плохая! – Мисо обиженно посмотрела на меня. – Ты только плохое говоришь и меня расстраиваешь!

Мисо оторвалась от меня и поплелась впереди. Ее плечи вздрагивали так, будто она плакала, но, наверное, она все-таки не плакала. Только сильно злилась.

– Тогда, может, ты на мне женишься? – со смехом предложила я, поравнявшись с ней.

– Зачем я буду на тебе жениться? – серьезно спросила Мисо. – Нам не нужна клятва. В наших отношениях можно без клятвы. Ты правда совсем глупая! – в ее глазах до сих пор была обида, поэтому я не могла улыбаться и дальше. – Если ты дашь клятву, я дам клятву, то нас станет четверо. Четверо тех, кто не расстанется.

– Ладно, поняла.

– Нас всего двое, поэтому страшно.

Я обняла ее и ответила, что мне тоже страшно. Не хотелось говорить ничего плохого. Люди не хотят такое говорить на самом деле. Только мне до сих пор не удалось отбросить веру в то, что я смогу выжить, смогу снова подняться на ноги лишь с такими мыслями. Под какие слова я росла? Слова о том, что общество – это поле боя; о том, что нельзя верить всем подряд; что излишняя доброта принесет одни убытки; что нельзя казаться другим простачкой; выживает сильнейший; у каждого своя правда; победителю достается все. Все это я слышала множество раз еще до того, как землю охватила пандемия – люди осуждали эти высказывания, но тем не менее следовали им. Что, если слова, которые я произношу, чтобы защитить Мисо, превращают ее в человека, не умеющего мечтать? Не лишаю ли я ее другой жизни и не навязываю ли ей свою? Только знаешь, Мисо, это не мы ушли. Не мы их бросили. Я хотела быть вместе, хотела дать клятву…… Но пока лучше отложить мысли об этом. Отложить, а потом, когда на душе полегчает, снова их достать.



В поисках еды мы прочесывали все пустые дома в каждой деревне, которая нам попадалась. Иногда мы встречали оставшихся в деревне стариков – людей, которые верили, что с наступлением весны они оправятся, ведь у них есть и земля, и солнце; людей, которые хорошо знают местность и обстановку и могут прокормиться тем, что дают леса и реки; людей, которые чествуют и благодарят бога…… Вся молодежь погибла или покинула эти места. Разве может быть по-другому, когда кипит молодая кровь, когда есть вера, что в запасе еще много времени, когда есть жажда вкусить неизведанное счастье? Интересно, вирус еще эволюционирует? Тогда говорили, что вакцины не поспевали за скоростью, с которой он мутировал. Но ведь наверняка кто-то его до сих пор исследует. Таков человеческий вид: мы водружаем на себя странные чувства вроде долга и ответственности. Наверняка есть люди, которые решили, что не дадут миру рухнуть и сейчас сражаются в одиночку. Но есть и те, кто превратил это бедствие в торжество смерти и безумия. Я чувствую и долг, и безумие. И не могу сказать, что два этих чувства сильно отличаются.



Я быстро выдыхалась, кружилась голова. Мы не торопились и часто отдыхали. По мере приближения к городу старых деревень становилось все больше. Снова пошел снег.

Кончжи

Если бы я знал, я бы ушел вместе с Тори.

Нет. Тогда я не смог бы попрощаться с Чиной.

Чину обижать нельзя.



Я не сожалею. У меня смешанные чувства к ее отцу, но что ему оставалось делать, если остальные так яростно заставляли его прогнать меня? К тому же его брат умер…… Единственное, что я хочу знать – ее отец тоже собирался во всем этом участвовать? Он тоже получил свой билетик и ждал очереди попользоваться Тори? Может быть, он был в курсе их планов, но делал вид, что не знал? Он не мог не знать: с его места за рулем слишком хорошо просматривался вход в дом. Я чтил его так же, как чтил маму Чины. Если ее маму я уважал как короля Сечжона, то его – как бейсболиста Ли Сынёпа. Родители Чины были самыми замечательными взрослыми из тех, кто меня окружал. Даже когда отец стал бить Тори, я удивился, но предательства не заметил. «Вот как, если разозлится, он и руку может поднять», – подумал я тогда. Но с другой стороны, кому как не мне стоило бы сторониться людей, которые могут поднять руку, когда злятся. Чем больше думаю об этом, тем неистовее рушится мир. Если бы я попытался защитить Тори, он бы избил и меня?

Не знаю.

Пока взрослые не видели, Чина собрала мне кое-какой еды. Она так рыдала, что едва держалась на ногах. Честно говоря, я не чувствовал расставания. Просто не может быть такого, чтобы мы с ней разлучились навсегда.

Когда умерла мама, я каждой клеткой своего тела чувствовал злость и горе. Будто оплакивал собственную смерть. Тогда я отрекся от мира в первый раз. Отрекся, потому что ненавидел его всем сердцем. А когда умер отец…… Я всегда желал ему смерти, но, когда он по-настоящему умер, я вдруг почувствовал то, чего от себя не ожидал: мне стало его жаль. Я не смог простить себе этого, поэтому заперся в кладовой, чтобы изводить там себя и ненавидеть. Но глядя на то, как Чина собиралась сесть в грузовик и уехать, я понял, – как бы это сказать – что я и есть центр самого себя. Какие бы жестокости я себе ни причинял, в этом еще не отброшенном центре внутри меня был мир, совсем не похожий на тот, который показали мне родители. Мир, который сотворила и показала мне Чина. Благодаря ему я смог быть чуть менее похожим на маму с папой. Я подумал, что, если Чина уедет, я просто так и умру. Стало безмятежно и легко, как будто я принял ядовитую капсулу со всей оставшейся мне жизнью. Но Чина вцепилась в меня и потащила за собой. С отчаянным воплем она вырвала меня из рук смерти. Так как же я должен жить в мире без человека по имени Квон Чина? Нет, мы непременно встретимся. В моей жизни было время, когда я смиренно принимал удары и не сломался, за это бог может послать мне хотя бы такую удачу.

Насколько я помню карту, которую постоянно рассматривал отец Чины, до Африки можно добраться разными способами. Можно идти через Казахстан и страны Ближнего Востока, а можно двигаться через Европу. Как же не хватает смартфона! Будь у меня карты Гугл, я бы определил свое местоположение, проложил бы самый быстрый маршрут, текущую ситуацию…… узнать уже не получится. Дубина, в этом мире больше нет Интернета! Когда был маленький, в библиотеке я видел книгу, которая называлась «Пешком вокруг света» или что-то в этом роде. Эх, если бы я ее прочел! Тогда меня не интересовал ни мир, ни путешествия – все это существовало для меня только на бумаге. Я был поглощен «Абсолютным господством» – фэнтэзи-романом Чан Ёнхуна. Мир, который «хороший взрослый» Чок Игон освобождал от захватившего его зла, был моей единственной реальностью. В общем, ту книгу я так и не прочел, но из ее названия понятно, что вокруг света можно путешествовать и пешком. Хотя через Тихий океан перебраться все-таки не удастся.

Я шел спиной к солнцу. Оно подобралось ко мне и тут же обогнало. Дул промораживающий до костей ледяной ветер. В Корее вокруг меня было много людей, но я все равно оставался один. Один, я должен был постоянно следить за настроением других, улавливать атмосферу. Теперь в этом нет нужды. Теперь можно прислушиваться только к себе. С тех пор, как я иду один, в голове появилось много мыслей. Я пытался обдумать дальнейшую жизнь, подготовиться к ней, но сам того не замечая постоянно возвращался к пережевыванию всего, что со мной случилось: и такое было, и такие люди встречались, а я совсем про это забыл, я-то, оказывается, был полным идиотом, но теперь я стану храбрым, стану справедливым. Только вот кто узнает, насколько я отважен и справедлив, если рядом никого нет? Но я все равно потренируюсь быть отважным и справедливым, попытаюсь стать лучше, а когда мы встретимся с Квон Чиной, я уже буду хорошим взрослым человеком. Так, хватит шевелить мозгами, хватит думать, нужно экономить энергию, для начала я должен хотя бы выжить, нельзя думать, нужно беречь калории…… Я говорил сам с собой, то давал себе всевозможные беспорядочные обещания, то брал слова назад и продолжал шаг за шагом продвигаться вперед.

Вспомнился дядя. Он был младше мамы больше чем на десять лет. Я его почти не видел. Большую часть времени дядя жил за границей. С рюкзаком за спиной он бродил по дальним странам, а если ему нравилось какое-то место, он останавливался там и зарабатывал на жизнь любой работой, которая подвернется. Он помогал на кухне, мыл полы, был чернорабочим, грузчиком, а иногда подрабатывал гидом. Если бы он занимался этим в Корее, все смотрели бы на него с презрением. Он сильно злился на людей, которые считали его человеком второго сорта, но за границей о таких вещах даже не задумывался. Он говорил, что пренебрежительное отношение к себе нужно игнорировать. Пусть это нелегко, нужно не расстраиваться, а закалять свою волю. Он рассказывал, что за границей можно в полной мере чувствовать свою молодость и наслаждаться ей, но, стоит только вернуться в Корею, как молодость становится обузой. Все это я услышал от него на похоронах у бабушки. Она долго болела – почти год все говорили, что она отойдет со дня на день, но умерла она лишь после того, как дядя приехал домой. Мама долго плакала у него на плече. Все, кто приходил на похороны, завидев его, тут же бросались на него с упреками: «Долго ли ты будешь молод? Сколько ты еще планируешь развлекаться? Быстрее найди себе работу, зарабатывай, женись». Где сейчас дядя? Наверное, и там вирус перевернул все с ног на голову. Узнаю ли я его, а он – меня, если наши пути однажды пересекутся? Ведь не случится такого, что мы сбежим друг от друга или станем стрелять?…… Жаль. Погибли и те, кто слушал старших, еще в молодости нашел себе работу, зарабатывал деньги, планировал будущее. Погибли и такие, как дядя, кому не нужны были ни деньги, ни женитьба, кто без остатка отдавался сегодняшнему дню. Погибли и те, кто, как папа, вредил себе и не давал жить другим. Погибли и такие, как мама, кто жалел таких, как папа, и всю жизнь страдал от депрессии…… Только почему я до сих пор жив? Нет, хватит. Не хочу придумывать оправдания для своей жизни. Тогда придется искать оправдания для смерти мамы, а это выше моего понимания. Если бункер, о котором говорят взрослые, действительно существует, если кто-то даже в условиях катастрофы ведет в нем высоконравственную, незапятнанную жизнь, – то какие это люди? Если благодаря им человечество возродится, оно сможет создать мир, отличный от нашего?



Я, разумеется, не хочу идти ни в какой бункер.

Не хочу жить там вместе с другими людьми.

Я буду жить очень тихо. До последнего дня буду защищать все хорошее. Хорошее – это то, что мне дорого. То, что находится в самом центре меня.

Я дал себе обещание.



Дороги существуют для того, чтобы соединять одни поселки с другими. Время от времени проезжали машины. Иногда издалека слышались выстрелы. Откуда-то с дальнего края равнины тянулся черный дым. «А что, если я встречу людей, когда пойду в ту сторону? – засомневался я и остановился. – Правильно ли идти туда, где есть люди?» Решение и выбор были за мной. Это и есть – быть одному. Я пошел в прежнем направлении. Опускалась темнота. Я ускорил шаг, чтобы успеть найти место для ночевки. Невдалеке виднелась деревня с невысокими домами. Вдруг нахлынули холод и страх: мне предстоит ночь в одиночестве. Я ощутил смутное беспокойство, что и с людьми в деревне, и в случае их отсутствия в безопасности я не буду. У меня нет ни пистолета, ни ножа, я ни разу даже не дрался как следует. Я даже не знаю, как правильно сжимать кулаки. Добравшись до края деревни, я машинально зашел в первое место со стенами и потолком. Задержал дыхание и прислушался: оглушительно колотилось сердце. Я осветил фонариком стены и увидел сломанную, разваленную старую мебель, выбитые стекла, провалившийся пол. Я передвинул сервант, загородил им дверь, сел на разодранный диван и некоторое время не двигался. Слушая завывания ветра, я ждал, когда страх и тревога уймутся. Попытался вспомнить, что мы делали в первую очередь вместе с Чиной и Тори. Я вышел наружу и набрал сухих веток. Обыскал весь дом и нашел бумагу, которую можно поджечь. Из ванной я притащил огромный таз и развел в нем небольшой костер. «Нужно привыкать», – сам того не заметив, произнес я вслух, пока смотрел на плевавшийся сажей огонь. Испугавшись собственного голоса, я стиснул зубы. Глаза слипались, но засыпать было страшно. Я постелил спальник поверх дивана и закутался в плед. Все мои дневные обещания теперь казались полной глупостью.



Я открыл глаза.

Вокруг было светло.

Несколько мгновений я не мог понять, что происходит. Одно за другим вспомнились вчерашние события. Затем я прокрутил в голове все, что произошло за это время. Сознание постепенно прояснялось. Сервант, которым я завалил дверь, был на месте. Рюкзак тоже лежал рядом со мной. Ночью ничего не случилось. Я не умер, меня не ограбили, я уснул, а потом пришло утро. Я чувствовал себя так, будто только что преодолел самый кризисный момент в моей жизни.

«Гуд монинг!»

Я бросил в воздух приветствие, которым мы с Чиной обменивались по утрам. Грудь переполняла радость. Я невозмутимо выглянул в окно. Затем снова развел костер, разогрел банку фасоли и поел. Достал из рюкзака все вещи – нужно было узнать, что у меня есть и в каком количестве. Потом обыскал каждый уголок в доме. Ничего съедобного не нашлось, зато в выдвижном ящике лежал коробок спичек и ржавый карманный ножик. Он был не длиннее пальца, но это все же лучше, чем ничего. Ручку и маленький блокнот я тоже взял себе. Первые несколько страниц были исписаны русскими буквами, но чистых листов было гораздо больше. Мне хотелось делать записи. Я один, нынешнего меня никто не знает, и никто не запомнит, поэтому хотелось оставить после себя хотя бы короткие заметки о том, что я видел, пока шел, что ел, какие события происходили. Если вдруг я умру, может быть, кто-то найдет эти заметки и запомнит хотя бы мой почерк.

Я накинул на плечи рюкзак и вышел из дома. Голова трещала от мороза, а кожа, казалось, того и гляди лопнет, но на душе было свежо. Я бродил по деревне и один за другим обыскивал все дома. Кроме совсем разрушенных или сгоревших в поселке было шесть-семь нетронутых домов. В одном из них я нашел следы кого-то, кто ночевал там прошлой ночью. А может быть и не прошлой. В любом случае совсем недавно там кто-то был. Интересно, он был один? Со спутником? Они сейчас в порядке? Мы пойдем по одной дороге?

Не знаю, может быть, просто рассвело, но я уже не чувствовал того безотчетного ночного страха.

Каждое утро я буду просыпаться целым и невредимым и желать Чине доброго утра. Я буду бережно копить такие дни и когда-нибудь точно доберусь до теплого моря…… Я почувствовал себя так, будто только что открыл первый том приключенческого фэнтези из сорока пяти книг, на чтение которого до сих пор не мог решиться.

Реальная жизнь начинается сейчас.

Чина

Пока мы ехали в город, рассвело.



Было много разрушенных зданий, теснились фургоны и грузовики. Повсюду развевались красные флаги с непонятными надписями. Шагали вереницей люди со сложенными за головой руками, с них не спускали глаз надзиратели с автоматами. Постоянно подъезжали грузовики, набитые людьми, точно курами, которых привезли на убой. Нас высадили недалеко от высокого круглого здания церкви, рядом с которым стояли пятиэтажки и торговые ряды. Люди с автоматами отправляли мужчин в одну сторону, а женщин – в другую. Они не добивались повиновения криками или ударами. К тем, кто не следовал приказам или показывал хоть малейшее замешательство, тут же приставляли дуло и расстреливали на месте. Женщин загнали в амбар за пятиэтажкой. Потолок был высоким, а окон не было совсем. Скорее всего, когда-то в этом здании был большой супермаркет. В амбар вошли несколько мужчин и стали осматривать физическую форму женщин, спрашивать на русском и английском языках гражданство и возраст. Когда в дверях показался опрятно одетый румяный человек, мужчины вытянулись по стойке смирно. Он заговорил. Стоявший рядом с ним переводчик передавал его речь на английском.

– Мы спасли вас от погибели! Вы можете участвовать в войне! В великой войне! Чувство ответственности и гражданского долга обязательны. Отличившихся наградят. Предателей ждет расплата. Вы можете строить города и обустраивать биваки. Трудитесь и посвятите себя помощи тем, кто сейчас с оружием в руках бьется на передовой! Они будут охранять ваши жизни.

Из его длинной речи я поняла лишь это. Желающим участвовать в войне приказали выйти вперед. Одна женщина подняла руку, чтобы что-то спросить. Раздался выстрел. Женщина погибла. Держа руки за головой, мы вереницей вышли из амбара. Вдруг прогремел еще один выстрел. Я обернулась: женщина, замыкавшая колонну, лежала на земле. Я так и не поняла, за что ее убили. Скоро нас остановили перед разрушенным до основания зданием. Женщины, подошедшие первыми, поволокли тачки, стали разбирать обломки и собирать куски арматуры. Мне тоже дали тачку. Мужчины с оружием в руках не спускали с нас глаз, поэтому ни поговорить, ни передохнуть мы не могли. Когда стемнело, один из мужчин выстрелил в воздух. Мы вернулись в амбар. Здание было набито людьми. Нас было так много, что всех не удалось бы пересчитать – вряд ли такое количество пленных можно было захватить на дороге. Вирус уже утих? В противном случае собрать в одном месте столько народу было бы невозможно.

В амбар въехала огромная телега, до верху заполненная консервами, хлебом и питьем. Хватало на всех, поэтому обошлось без ссор. Выходит, осталось еще так много еды? Я полагала, что кормить нас не будут, что они будут морить нас голодом и заставлять работать до тех пор, пока не умрем, а потом просто выбросят тела. Не знаю, кто захватил этот город и с какой целью, но если они дают еду тем, кто в амбаре, то за его пределами люди наверняка питаются гораздо лучше. Значит, консервы и сухой хлеб – это пища, на которую они даже не смотрят, которой брезгуют? Думаю, теперь я поняла, почему все поселки и города, в которые мы заезжали, были разорены. Кто-то опустошил их еще в самом начале. Еда, люди – они смели все без разбору. А за то, что они обронили, люди на дороге устраивали перестрелки.

Я привалилась к стене и уснула сидя. Разбудило меня жуткое ощущение: какой-то человек навел на меня автомат. Я инстинктивно встала. Махнув автоматом, мужчина сделал знак следовать за ним. К выходу плелись и другие женщины. Едва мы вошли в старую пятиэтажку у амбара, он спустил штаны. Со всех сторон послышались крики. В течение ночи в комнату приходили еще двое. Я вернулась в амбар, когда рассвело. Снова привезли огромное количество еды. Я начала есть, но меня вырвало. Тем не менее, я доела. Мы выстроились в колонну и отправились работать. После работы вернулись в амбар, и я, борясь со сном, поела. Так сменялись дни и ночи.

«Может, им промыли мозги?» – думала я, глядя на людей, которые без малейшего колебания нажимали на курок так, будто мухобойкой пришлепывали муху.

«Разве можно творить все это в трезвом рассудке?»

Я вспомнила, как папа и дяди стреляли в тех, кто на нас нападал. Папа стрелял даже в безоружных. Если показательно пристрелить одного-двух человек, то остальные к нам уже не подходили. В такие моменты я закрывала глаза и отворачивалась. Затыкала уши. Я не ненавидела папу, но боялась его. Если бы не он, я бы, возможно, уже погибла. Поэтому я не могла упрекнуть его. Не могла спросить его, так ли нужно стрелять в безоружных. Где он сейчас? Он еще жив? Тетя перестала разговаривать. Мы были в одном помещении, но постепенно отдалились друг от друга. Она меня больше не узнавала.

Пока мы перебирали обломки, собирали арматуру, таскали камни, пока выкапывали песок в лесу и на реке и таскали мешки, пока набирали камни для строительства траншей и разравнивали цемент, я постепенно перестала думать. Воспоминания стерлись, а чувства притупились. Прошлое казалось сном, но и настоящее не походило на реальность. Люди не были похожи на людей, и я сама не чувствовала себя человеком. Поэтому приходилось оглядываться назад. Каждый раз, когда в голове происходила вспышка, и сознание прояснялось, я заставляла себя вспоминать, как Тори звала меня по имени, ее голос, ее мягкие щеки, глаза Мисо, мечты Кончжи, неистовое желание выжить. Вспоминая все это, я не могла не обещать себе:

Я ни за что здесь не умру.

В таком месте я не умру.

Пусть эти слова совершенно бессмысленны, забывать их нельзя. Я была обязана помнить их, как свое имя.

Однажды ночью, когда я без сил провалилась в сон, кто-то приставил к моей голове пистолет. Я открыла глаза: это был папа.



– Не было другого способа встретиться с тобой, – объяснил отец, как только мы зашли в квартиру. – Я знал, что ты жива! Ты ведь моя дочь!

У папы был румяный цвет лица. Он был чисто выбрит, подстрижен и одет в толстый свитер. Эти свитера – их носили люди, которые водили меня в квартиры.

– Я ведь говорил! Идет война! Война между вооруженными группировками. В одной России действует больше десяти таких группировок, а Европа и Средний Восток уже захвачены. Каждая организация разместила свои военные базы в крупных городах, и война будет только ожесточаться. Когда самая могущественная организация завладеет этой страной, она и станет новой Россией. А новая Россия поглотит Казахстан и Монголию. В первую очередь мы должны установить господство над теми, кто владеет ядерным оружием. Одних наших сил для этого недостаточно, но если объединимся с другими, то сможем, – с очевидным волнением папа выливал на меня потоки информации.

Это был не тот папа, который смотрел на меня пустым взглядом, когда мы расставались.

– Мы?

– Да, все, кто здесь сражается.

– А кто с кем сражается?

– Я ведь все объяснил! Тяжело, но придется немного потерпеть. Мы можем начать новую жизнь в этих землях.

– Мы – те, кто днем трудятся как рабы, а ночью терпят, пока их насилуют? Тетя меня больше не узнает. Здесь за любое лишнее слово тут же голову разнесут!

– Но зато мы не голодаем! Правда ведь? Чтобы выжить, нужно всего лишь слушаться. Мы должны немного подождать, и обязательно придут хорошие дни. Мы можем стать хозяевами новой страны.

– Пап!

– Все это время я был на передовой. Охранял границу. Ты и представить не можешь, скольких мне пришлось убить! – отец замолчал и посмотрел на свои руки, а потом тихо продолжил. – Такой вклад мне пришлось внести. Это единственный способ выжить. Но это ведь гораздо лучше, чем умереть от голода, мотаясь по дорогам! Ты и представить не можешь, насколько это жестокая война! Сунешься наружу – тебя тут же прихлопнут, как таракана!

– Папа! Да я уже таракан! Здесь я всего лишь таракан!

– Думай об этом по-другому. Воспринимай это не как насилие, а как твой вклад в совместную борьбу.

– Тогда тебе будет нормально?

– Обстановка в мире сейчас мрачная. Ходят слухи, что Корею уже захватили китайские банды.

– А то, что ты видел – это весь мир?

– Сюда доходят все новости. Больше не получится жить, болтаясь по дорогам. Мир, в котором на твоей стороне есть товарищи, готовые поддержать, – это хороший мир. Здесь все на одной стороне.

– Чтобы встретиться со мной, тебе нужно делать вид, что ты меня насилуешь! Тебя это устраивает?

– Нужно привыкнуть. Нужно закалить волю. Как только у меня появится власть, я тебя вытащу! Будешь жить как принцесса! У нас будет свой дом! Ради тебя я не отказываюсь даже от самой чудовищной работы. Меня точно заметят!

– А потом запрут в амбаре?

– Еще чуть-чуть, и ты выберешься. Это не займет много времени. Положись на меня!

– Я умру раньше, пап.

– Не говори так! Положись на меня, все будет хорошо. Ты понятия не имеешь о том, что происходит снаружи!

– Я не могу терпеть.

– Чина! – отец обхватил мое лицо. У меня затряслись руки. Я изо всех сил сдерживала клокотавшие внутри меня эмоции. – Не смотри на меня так! Я не циник.

– Я знаю, ты меня любишь. Не нужно меня убеждать.

– Другого выхода нет. Если я не смогу держать оружие, придется заниматься каторжным трудом. Тогда мы потеряем свой шанс. Я добьюсь признания и обязательно тебя спасу!

– Я ничего от тебя не жду. Ты ведь и сам как уж на сковороде вьешься, чтобы выжить. Как и я. Поэтому не нужно мне рассказывать, что все наладится, что здесь все на одной стороне. Разве существует надежда, которую можно обрести такой ценой?

– Чина!

– Не говори так, будто делаешь что-то хорошее. Не рассказывай мне про возможности. Не называй это огромными усилиями, прошу тебя!

Папа обрел новую мечту. Эта мечта была настолько горячей и необъятной, что поглотила того папу, который когда-то бросался разыскивать меня и беспокоился, стоило мне хоть на миг исчезнуть из его поля зрения. Отец, который радовался тому, что мы не голодаем, что мы не умерли, который советовал мне потерпеть, победил прежнего папу. Для него война началась с этой схватки.

Рю

Мы с Таном долго спорили, стоит ли нам бросить машину. Тан боялся рисковать. Я не смогла его переубедить, и мы решили на какое-то время остаться в городе. Обосновались мы на втором этаже десятиэтажного бетонного здания. Повсюду валялись перевернутые письменные столы и шкафчики для документов. По всей видимости, раньше там располагались офисы. Из мебели, которую насобирали, мы смастерили укрепления. Перевернули огромный стеллаж, чтобы использовать его как кровать. На следующий день Тан обыскал здание и принес откуда-то старый матрас. Два дня подряд мы прочесывали офисы и нашли пакет муки, сушеные яблоки и какао-порошок. «Господи, спасибо!» – вырвалось у меня, когда в одном из офисов на пятом этаже я обнаружила металлическую тумбу, наполненную зефиром, мармеладками и печеньем. Работая в турагентстве, я тоже хранила в тумбочке шоколад. В дни, когда было много телефонных звонков, у меня начинали дрожать руки и усиливалась анемия. Тогда я съедала пару шоколадок и выпивала много кофе «три в одном» – такому средству от переутомления не было равных. Был ли также растроган тот, кто остался в Сеуле и нашел в моей тумбочке шоколад? Возблагодарил ли он бога? Попробовав зефир, Хэмин впервые за долгое время радостно улыбнулся.



Отвратительные окна здания были испещрены множеством отверстий и напоминали монстра. Страх, который они внушали, не имел ничего общего с ужасом от ночной тишины, но, стоило лишь раз задуматься о том, что они пугали, как отбросить эту мысль становилось невозможно – она начинала сводить с ума. В такие минуты я обнимала Хэмина. Обнимая его, я обнимала себя. «Хорошо, что рядом есть Тан и Хэмин», – думала я, но при этом чувствовала, что находятся они в каких-то далеких, недосягаемых для меня галактиках. Мы были рядом, делились друг с другом тревогами и теплом наших тел – но только этим. Справляться же со своими страхами и душевными терзаниями приходилось в одиночку, в том далеком космосе, который таился внутри каждого из нас.



– Мам, – с мармеладкой во рту позвал меня Хэмин и вложил что-то в руку.

Я знала, что это, но не поверила своим глазам. Я взглянула на зубы Хэмина: место рядом с клыком пустовало. В десне прощупывался коренной зуб.

– Когда он начал шататься?

Хэмин покачал головой и сказал, что не знает.

– Он шатался, а потом выпал, да?

– Не знаю.

– Не болел?

– Не знаю. Просто выпал.

Я рассеянно посмотрела на молочный зуб. Даже при такой жизни Хэмин неустанно растет. Растут его кости, он становится выше, появляются мышцы. Столько лет ему еще отпущено! Я сжала зуб в ладони. «Ни в коем случае нельзя его потерять!» – подумала я и тут же почувствовала, что обязательно его потеряю – таким крохотным он был.



Когда Хэмин уснул, я показала зуб Тану.

– Может, вернемся в Корею? – предложил он.

– Мы ведь оттуда бежали, забыл? Теперь это обитель ненормальных, которые едят печень детей.

– Возможно, сейчас все изменилось. Давай вернемся. Начнем там все с начала. Мы хорошо знаем свою страну. Знаем, что и где там находится, и сможем добраться до любого места.

Интересно, что он собирается начать с начала? Хэмин растет уже сейчас, даже пока спит.

– ……Пока мы добираемся до Кореи, в эти земли придет весна.

– В Корею тоже придет весна.

– Дорога обратно может быть еще более опасной. Теперь у нас нет машины, и весь этот путь нам придется проделать пешком.

– Но ведь куда-то идти все равно нужно.

– Но ведь мы бросили все и приехали сюда не ради того, чтобы возвращаться!

– Тогда куда ты предлагаешь идти?

– Вернуться в Корею мы не можем. Там ничего не осталось, дорогой!

– Вот всегда ты так! Что бы я ни сказал, ты обязательно возразишь, – Тан вдруг рассердился. – Ты не доверяешь мне, вот и стоишь на своем!

Я не ответила. Не хотелось ссориться. Мы с Таном не могли уснуть и долго ворочались. Неужели на этих просторах не найдется места, где мы втроем сможем схорониться? Тан встал, побродил по темному помещению и позвал меня в угол комнаты. Я подошла. Тан уложил меня на пол и снял штаны. Я сказала, что не хочу, но он попытался войти в меня силой. В Корее наш секс проходил так: Тан смотрел в зале телевизор, потом заходил в спальню, стягивал с меня штаны, входил, через несколько минут эякулировал, надевал штаны и возвращался в зал смотреть телевизор. Это повторялось примерно раз в два месяца. Ни до секса, ни после между нами не было ничего, что можно было бы назвать диалогом. Поцелуев и ласк тоже не было. Этот акт был сродни какой-то обязанности, сродни тому, чтобы почесать зудящее место. И теперь Тан собирался сделать то же самое. Я почувствовала боль и оттолкнула его.

– Я твой муж! – настаивал он. – Твой муж, а не какой-то зверь! – было непонятно, злится он или просит. – Я решил, что сойду с ума, если мы не сделаем хотя бы это. Мы ведь ничего не можем! Здесь мы ничего не можем сделать по своему желанию!

Похоже, он искал чего-то привычного. Искал единственную привычную вещь в этом чужом, пугающем и тревожном месте. Тан снова попытался войти, но я отстранилась.

Он навис надо мной и тихо произнес:

– Что нам теперь делать? Дорогая, куда мы отправимся? Куда мы можем пойти?

Упали тяжелые капли. Тан плакал. Какой была женщина, которую он любил? Он говорил ей, что любит? Он правда любил ее? До сих пор любит? Мы вообще знаем, что такое любовь? В моем любопытстве не осталось ни усталости, ни стыда, ни злости и ревности. Захотелось спросить: «Ты правда знаешь, что такое любовь? Не та любовь, которой мы любим Хэрим и Хэмина, а чувство, которое возникает к абсолютно чужому человеку – ты его хоть раз испытывал?»

Я встала и натянула штаны. Тан, сопя, тоже застегнул брюки.

– Какой она была? – спросила я.

Тан, посмотрел на меня, вытирая щеки.

– Какой была женщина, с которой ты встречался пять лет назад?

Его лицо исказилось. Я хотела хоть раз обо всем его расспросить: где и как они встретились, были ли их отношения серьезными, почему он не расстался со мной, и обо всем прочем.

– Ты знала и ничего не сделала? – спросил он.

Я кивнула. Он надолго замолчал, а потом ответил, что ему нечего рассказывать.

– Все равно расскажи. Это то, что мы можем сделать.

– Как я могу рассказать это тебе? Каким бы сукиным сыном я ни был……

– Мне все равно.

– ……

– Ты ведь знаешь.

– Не знаю. Ничего я не знаю.

– Ведь я тебя не люблю. И ты меня тоже?

Тан изменился в лице.

– Зачем ты говоришь все это?

– Дорогой, мы связаны пусть и не любовью, но очень многими вещами. Мы прошли вместе через столько трудностей и приехали сюда тоже вместе. Можно и это назвать любовью, но если и нет, то какая разница.

– ……

– ……

– Все равно не говори так.

– Это ведь лучше, чем быть дураком, который ни о чем не догадывается.

– Я тебя не понимаю.

– ……Мне интересно.

– Значит, тогда и нужно было спрашивать.

– Тогда я не интересовалась.

– Почему?

– Не было времени.

– А сейчас появилось?

Я усмехнулась.

– Именно. Время – это все, что у нас осталось.

В Корее я бы так ничего и не спросила. Наверное, я откладывала и откладывала бы это на потом – когда состарюсь, когда вырастут дети, когда заведут свои семьи, – пока вдруг не осознала бы, что время, когда я могла выслушать его ответ, давно прошло. А, может быть, однажды я просто взорвалась бы, когда сама не ожидала. Или неосознанно злилась бы: «Пока я в поте лица тружусь над тем, чтобы устроить нашу жизнь, ты бессовестно встречаешься с какими-то женщинами?» Вещи, которыми мы должны были заниматься вместе – учить детей, откладывать сбережения, а также моя работа по дому, семейные сборы, к которым нужно было готовиться, праздники, чужие взгляды, предубеждения…… Теперь ничего этого нет. У нас остались только наши жизни. Теперь можно погрузиться в них. Нужно сказать все, что мы не могли сказать раньше, выслушать то, что раньше не могли. «Я тебя не люблю», – произнеся эти слова, я поняла, что они не несут никакого смысла. Как только я убедилась в этом, признала это, мысли в голове упростились и посвежели. Друг для друга мы – мама и папа Хэмина. И этого достаточно.

Тори

По городу мы передвигались только ночью. Пригнувшись, шли самыми темными закоулками. Здания были черными, дороги – грязными. Повсюду валялись тела вперемешку с нечистотами. Было много трупов с пустыми глазницами или вываленными наружу внутренностями. Люди ели собак и кошек, а собаки и кошки раздирали и ели мертвых людей. Придут дни, когда люди будут есть людей. Возможно, кто-то уже ест. Нужно, чтобы весна поторопилась. Нужно, чтобы оттаяли поля и реки. Природа должна замедлить скорость, с которой люди превращают этот мир в ад.

Время от времени раздавался душераздирающий плач. Слышались причитания сумасшедших. Какие-то люди блуждали по улицам, будто призраки. Хотелось быстрее найти словарь и карту и убраться из этого города. Бродя среди заброшенных зданий, мы наткнулись на разграбленный магазин. Принялись кропотливо осматривать каждый его уголок. За одной из полок Мисо нашла упаковку хлопьев и пачку печенья. От счастья она испустила безмолвный ликующий вопль. Кроме этого мы раздобыли несколько сломанных свечей. Обувь найти не смогли.

Было много сгоревших домов. Они были менее опасными, чем уцелевшие. В одном из таких дочерна закопченных зданий мы собирались укрыться от ветра. Мы направились вглубь коридора, но не прошли и несколько шагов, как заметили свет. Послышались голоса. Схватив Мисо за руку, я стремглав бросилась к выходу и побежала прочь без оглядки. Возможно, это были хорошие люди. Возможно, мы могли бы друг другу помочь. Но более вероятно, что нет.

Мы долго шли, пока не уперлись в высокое здание. На вид в нем было этажей тридцать. Мисо взяла меня за руку. Сказала, что оно слишком большое, и ей страшно. В конце улицы мы нашли небольшие дома: в закоулке стена к стене стояли одноэтажные постройки. «Здесь не страшно?» – спросила я у Мисо. Она кивнула. Мы спрятались в самом последнем доме. Я поколебалась – разводить ли огонь, но решила, что не буду. Мы съели ледяные консервы и стали ждать рассвета. Я сидела и смотрела в медленно светлевшее пространство, пока не уснула в той же позе.

В конце концов мы нашли книжный. Он был почти не тронут. Однако найти словарь так и не удалось. Не было ни русско-корейского словаря, ни русско-английского. Даже русско-японского словаря не нашлось. Других языков я не знала. Не удалось найти и карту. Мисо выбрала себе книжку с картинками – легкую и тонкую. Букв в ней не было, только рисунки. У входа в магазин находился отдел с прессой. Пестрели разбросанные повсюду толстые журналы. Мой взгляд невольно упал на фото рыжеволосой женщины в черном пальто-накидке. Только тогда я задалась вопросом: почему Чина была рыжей? Нутро обожгла та саднящая боль, которую я чувствовала каждый раз, когда смотрела на нее. Прекрасное – в первые мгновения такое далекое и туманное – само приблизилось ко мне и заговорило. Само взяло меня за руку. Это ощущение навсегда останется во мне и будет терзать меня всю жизнь. Оно будет вызывать тоску. Оно опустошит меня и сделает всю мою последующую жизнь ничтожной.

Мисо сказала, что ей нравится в магазине. Мы остались там до утра.

Несколько дней подряд мы обыскивали город, но ни словаря, ни карты так и не нашли. Но я не расстроилась и не сожалела. Вдруг мы примем какое-то неправильное решение, которое лишь усугубит ситуацию, если мы найдем карту и сможем разобрать слова? Что изменится, если я узнаю, где я, и в какой стороне что расположено? Появится ли у нас цель? Не запутает ли это нас еще больше? Не станем ли мы сильнее сомневаться, колебаться и робеть перед принятием решений? Если мы решим, куда хотим идти, каких мест нужно избегать, какой путь самый простой, то в конце концов начнем двигаться, как все остальные. Узнав, по какой дороге можно идти пешком, мы станем придерживаться только ее. В моей голове была только краткая информация: на западе – Европа, на юге – Казахстан, под ним – Средний Восток, за Красным морем – Африка. Это все, что я знала. Наверное, и этого было достаточно, да, честно говоря, большего знать и не хотелось. Хотелось остановиться и все отложить. Хотелось где-нибудь залечь и впасть в спячку, как бурундук.

– Давай найдем библиотеку, – сказала Мисо.

– Давай попробуем, – живо откликнулась я.

– Тебе тяжело? Болит? – спросила Мисо.

– Да, сил мало. Но это не страшно, идти могу, – я улыбнулась, пряча усталость.

Лицо Мисо помрачнело.

– Тогда в библиотеку пойдем завтра, а сегодня отдохнем. Тебе нужно поспать, – в ладошке, которой она меня держала, почувствовалась сила.

Я шагала туда, куда вела меня Мисо. Мы прошли мимо окруженной низкими постройками старой церкви и спрятались внутри укрытого в тени небольшого дома. Пробиравший до костей холод стал совсем невыносимым, и мы разожгли огонь. Но как только мышцы расслабились, холод стал чувствоваться сильнее. Заледеневшая на морозе боль оттаяла в тепле и теперь вместе с кровью циркулировала по всему телу. Каждый вдох вызывал жжение и резь, как будто где-то между сердцем и легкими застряли осколки стекла. Руки, ноги и губы дрожали и мешали даже отпить воды.

Я спала без снов.

Когда открыла глаза, Мисо мяла мою ладонь.

– Сколько я спала? – спросила я.

Мисо была в слезах. Я протянула руку, чтобы вытереть ее лицо. Оно показалось мне горячим. Мои ладони оледенели настолько, что я засомневалась, не мертва ли я. А что, если я умерла, просто не знаю об этом и теперь пытаюсь прикоснуться к Мисо? Эта мысль меня даже не напугала. Единственное, о чем я думала – «Главное, что с Мисо все в порядке».

– Почему ты плачешь? Я слишком долго спала? – снова спросила я.

Если она ответит, значит, я жива. Мисо вытерла слезы и показала два пальца.

– Два часа?

Она взволнованно помотала головой.

– Два дня. Два дня ты не открывала глаза.

Должно быть, за это время она сотни раз прикладывала руки к моему сердцу. Нужно встать. Нужно показать, что мое сердце горячее, как всегда. Опираясь обеими руками о пол, я приподняла спину. На полу лежала открытая книга, которую Мисо принесла из магазина. Страницы были плотно исписаны:



Я тебя не оставлю.

Не оставляй меня.

Когда проснешься, я пообещаю тебе.

Пообещаю, что буду любить.



Мисо будет меня помнить. Она сильная, она будет расти. Она станет достойным человеком. В ее воспоминаниях я буду становиться моложе. Придет день, когда она поймет, что хоть и считала меня взрослой, на самом деле я была еще ребенком, едва достигшим двадцатилетия. Чтобы настал такой день, нужно множество других дней. Перескочить через время невозможно.



На закате мы отправились в путь. Я не поправилась и долго идти не могла. Казалось, быстро выбраться из города не удастся. Я точно больна, и пусть умру я не сегодня, сил становится все меньше. Настанет момент, когда я превращусь в обузу для Мисо. Куда нужно идти, чтобы встретить Чину? Мы расстались, даже ни о чем не договорившись. «Я буду ждать!», «Мы еще встретимся!», «Я вернусь»…… – мы ничего этого не сказали и не смогли даже попрощаться. Неужели мы встретились в этих холодных землях, открылись друг другу и полюбили с первого взгляда только для того, чтобы промелькнуть в жизнях друг друга мимолетной встречей? Может быть, не нужно было так убегать? Мисо остановилась, потянула меня за руку и спряталась внутри здания. Я бессильно поплелась за ней.

– Там был человек. Он стоял и смотрел на нас, – показала жестами Мисо.

Я осторожно выглянула наружу. Солнце уже село, но темнота еще не сгустилась. Остатки синеватого света напоминали утренние сумерки. У входа в здание на другой стороне дороги кто-то стоял. Он был чуть левее нас и смотрел в том направлении, откуда мы пришли. Я достала пистолет. До сих пор я ни разу не стреляла. И не хочу стрелять в будущем. Я больше не хочу никого убивать.

Ветер гнал мусор вдоль обочины. Было тихо и темно. Человек не прятался и рассеянно смотрел на дорогу, по которой мы пришли. Казалось, он смотрит на прошлое, коснуться которого не может. Из здания выбежал ребенок и повис на его рукаве. Лишь тогда я их узнала. Я взяла Мисо за руку и вышла на дорогу. Откуда-то издалека донесся едва различимый плач. А может быть, это был вой ветра – протяжный и печальный звук, словно высокая, чистая ария.