Настройки шрифта

| |

Фон

| | | |

 

Чхве Чинён

К солнцу за горизонт

해가 지는 곳으로 (TO THE WARM HORIZON)

by 최진영 (Choi Jin-Young)

Originally published in Korea by Minumsa Publishing Co., Ltd., Seoul in 2017.

Russian translation edition is published by arrangement with Choi Jin-Young c/o Minumsa Publishing Co., Ltd.





This book is published with the support of the Literature Translation Institute of Korea (LTI Korea)



Серия «К-Драма»

© Copyright © Choi Jin-Young 2017

© All rights reserved.

© Колбягина А. И., перевод на русский язык, 2021

© Брагина М. Р., художественное оформление, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2021

* * *

Предисловие для русскоязычного издания

«К солнцу за горизонт»

Здравствуйте, русскоязычные читатели. Я – Чхве Чинён, автор «К солнцу за горизонт». Я очень рада возможности представить вам свою книгу.

Действие в романе «К солнцу за горизонт» происходит в России. Спасаясь от вируса и человеческой жестокости, герои книги уезжают из Кореи в Россию. Но даже прибыв в эти земли, они день за днем продолжают двигаться на запад, чтобы сохранить свои жизни.

Мне хотелось, чтобы женщины в моей книге не пренебрегали собой, не останавливались в одной точке и мчали вперед, вдаль от того места, где были еще вчера. Чтобы они не просто стремились к этому в своих мыслях, а прокладывали себе дорогу по-настоящему, физически. Россия – самая огромная страна на планете. Мне хотелось поместить своих героинь в самый центр таких необъятных земель. Чтобы в руках у них был флаг, который было бы видно даже с неба и который стал бы указателем: «Здесь, именно здесь находится человек!»

Тори и Чина, главные героини «К солнцу за горизонт», изо всех сил стараются сохранить человеческую любовь и человеческое достоинство даже в условиях катастрофы. Этот роман был написан ради того, чтобы показать Тори и Чину, ради того, чтобы показать всем, как они со своей безусловной любовью свободно мчатся по бескрайней земле. Человек – существо, которое умеет беречь и защищать тех, кто слабее; существо, которое знает, что чужая жизнь столь же важна и ценна, сколь и его собственная. Казалось бы, это очевидно, но очень часто это знание идет вразрез с нашей жизнью. Мы должны постоянно задумываться о том, что нам дорого. А то, что нам дорого, мы должны беречь.

Любовь – одно из множества чувств, которые способен испытать человек. Иногда любовь делает нас лучше, иногда становится причиной жить дальше. Любовь – это не что-то далекое. Задумайтесь о своей семье, о партнере. Наверняка они для вас самые близкие существа на свете. Именно такие чувства мы и зовем любовью. Впрочем, немало и тех, кто считает любовь обманом, тех, кто в нее не верит. Только любовь ни в чем не виновата. Желание беречь другого человека и дорожить им – это бесценное и прекрасное чувство. А виноваты всегда сами люди. Люди рушат любовь.

Я стараюсь быть на стороне тех, кто оберегает ценность любви. Через историю Тори и Чины мне хотелось передать важность любви и свободы, решимости не проиграть горю и способности жить, оставаясь собой. И я очень надеюсь, что эти мои чувства достигнут вас.

От переводчика

Чем дольше существует человечество, тем более разнообразными становятся сценарии апокалипсиса. Очевидно, человека и самого пугает темп технического прогресса и скорость, с которой он меняет мир в угоду собственному комфорту. Комфорт манит за собой, как блесна на леске, и, не успев еще приспособиться к новой реальности, мы вдруг находим себя на пороге четвертой промышленной революции, а Часы Судного дня тем временем показывают без ста секунд полночь. Самое время в очередной раз задуматься о том облике, который примет конец света в изменившихся условиях.

Какими бы пессимистами мы себя порой ни считали, вперед нас двигает лишь оптимизм – пусть временами совсем робкий, окрашенный в темные тона и почти не отличимый от безнадежности. Завтра все как-нибудь разрешится. Завтра мы что-нибудь придумаем. Авось, в этот раз пронесет. В конце концов, утро вечера мудренее. В этот раз, возможно, и пронесло, но события 2020 года доказывают, что человек системой не управляет, и будильник может прозвонить и в 23:58:20 – не через сотни или десятки лет, а завтра или даже сегодня вечером. Будущее, казавшееся далеким, завтра с его надеждами, опасениями и отложенными делами просто не настанет. Представим на минуту, что сегодня – последний день той жизни, к которой мы привыкли; что завтра мы все должны будем повзрослеть и полагаться лишь на самих себя; что близкие исчезнут; что понятие «зона комфорта» перестанет существовать, и нам даже не придется совершать усилий для того, чтобы из нее выйти. Представим, что комфорта, веками манившего за собой человечество, больше нет. Нет дома, нет Интернета, нет средств коммуникации, транспорта, света, нет укромного уголка, где можно было бы отсидеться. Представим, что, начиная с завтра, нас будет физически тяготить факт того, что мы еще живы. Ради чего мы продолжили бы существование в этой дискомфортной реальности? Ради чего мы цеплялись бы за жизнь? И насколько бы нас хватило в ситуации, когда нужно бежать, думать и выживать своими силами, без помощи тех вспомогательных средств, которые сделали нас инфантильными и зависимыми от источников информации? Южнокорейская писательница Чхве Чинён приглашает нас задуматься о завтра, которое будет совсем не похожим на сегодня.

Роман «К солнцу за горизонт» был написан еще в 2017 году, задолго до того, как слово «коронавирус» впервые прозвучало из новостей. Сегодня, когда появились вакцины, когда карантины и средства индивидуальной защиты продолжают доказывать свою эффективность, можно осторожно выдохнуть: предложенный Чхве Чинён сценарий пока не станет реальностью. Наверное. И за отложенную на завтра жизнь как будто можно не переживать – она так и останется в комфортном завтрашнем дне, до которого у нас когда-нибудь точно дойдут руки. Хотя, возможно, «К солнцу за горизонт» немного изменит нас, и слово «завтра» перестанет ассоциироваться с выражением «отложить в долгий ящик».

Дорогих мне людей я откладывала на потом – ведь у меня было завтра. Ведь я могла переносить все на другие дни. Ведь я верила, что у меня есть долгое-долгое будущее. Сейчас так нельзя.

Пандемия – один из самых непредсказуемых сценариев гибели человечества. Наверное, даже к инопланетному вторжению можно подготовиться заранее, но мор, вызванный неизвестным науке вирусом, который от вакцины становится лишь выносливее, пока невозможно ни спрогнозировать, ни предотвратить. И даже полевые учения в условиях пандемии Covid-19 не могут гарантировать, что нам удастся победить вирус, который придет следующим – наверняка раньше, чем мы найдем ключ к абсолютному иммунитету (и ключ к бессмертию в одной с ним связке). Завтрашний день для человечества всегда под вопросом, и тем удивительнее, что именно на завтра мы возлагаем самые большие надежды.

Роман «К солнцу за горизонт» предлагает нам еще раз мысленно отрепетировать конец света, забыть на время о надеждах и страхах, которые таит ничем не гарантированное будущее, и перевести наши взоры на день сегодняшний. Не драматизируя, хладнокровно и трезво вместе с героями книги мы можем задуматься о всех тех важных мелочах, которые зачем-то откладывали на потом. Возможно, нам покажется, что Чхве Чинён использует повествовательную интонацию, но, приглядевшись к тексту, мы увидим множество вопросительных знаков, которые складываются в один большой обращенный к читателю вопрос. Вопросительные предложения превращают книгу в психологический тренинг. Окружающая нас коронавирусная действительность добавит тренингу реалистичности, и, погрузившись в книгу, мы сможем пофантазировать: обрубить свое завтра, взглянуть на место среза, которое проходит по сегодняшнему дню и оценить, что имеем. Длинные многоточия, которым писательница придает важное значение, подскажут нам, где стоит сбавить темп чтения и поставить себя на место героев книги.

Впрочем, не одна только тема вируса в этом романе привлечет внимание русскоязычного читателя. Книга сочетает в себе как минимум три уникальные особенности, возможно, не совсем соответствующие представлениям читателя о корейской литературе, которая в нашей стране ассоциируется с меланхоличным «хан», восточным созерцательным отношением к жизни и принятием судьбы. Катастрофа, сокрушившая мир в романе «К солнцу за горизонт», вызвана пандемией. Действие происходит не где-нибудь, а в России. А в центр этого фона Чхве Чинён помещает любовь, которая сильнее ненависти, сильнее страха и неизвестности, любовь, которая готова победить смерть.

Можно ли было представить еще недавно, что пространство, в котором мы живем, станет многослойным, что границы страны, в которую нужно попасть, можно будет пересечь не физически, а виртуально? Взглянем на этот вопрос и с другой стороны: можем ли мы представить, что не так давно, чтобы составить представление о ландшафте, архитектуре и внешнем облике жителей другой страны, нужно было физически оказаться в интересующем нас месте? Действие романа «К солнцу за горизонт» разворачивается в России. Автор описывает заброшенные многоэтажки в городах, здания гипермаркетов, церкви, провалившийся асфальт, сельскую местность, заснеженные дороги и февральские метели, но сама она в России никогда не бывала. Весь сеттинг романа прописан на основе онлайн-карт и функции просмотра улиц. На страницах книги можно проследить даже маршрут движения главных действующих лиц: вырвавшись с Корейского полуострова, с обратной стороны которого лишь океан, они бегут на материк – туда, где социальное дистанцирование обезопасит их не только от риска заражения, но и от контакта с обезумевшими от жестокости людьми. Одни начинают свое путешествие по российским просторам с Владивостока, а другие – с Бурятии. Оказавшись на родине зимы, среди холода, пустоты и опасностей, по России они движутся вслед за солнцем, через Новосибирск и Томск идут на запад, к Москве. Следуя за светом, одни превращаются в мотыльков и сгорают в пути, а другие учатся аккумулировать этот свет.

Чхве Чинён пессимистично оценивает перспективу сохранить человечность в условиях катастрофы. Вирус, погубивший родных, безусловно страшен, но не он становится причиной хаоса. Хаос создает человек. Самоизоляция не поможет, когда дверь выломают мародеры, когда те, кто жаждал богатства и власти, воспользуются суматохой и займут верхние места в цепи потребления.

Причиной гибели мог стать не только вирус или бандиты, но и автомобильная авария, и обезвоживание. А стрелять друг в друга могли и знакомые люди.

В условиях катастрофы, когда в человеке включается режим борьбы за жизнь, хрупкие понятия морали, абстрактная «человечность» и ничего не гарантирующая эмпатия подчиняются инстинкту выживания, который на этом первобытном этапе подразумевает «каждый за себя». Хаос, который рисует Чхве Чинён, вызван иерархическим инстинктом, жаждой доминирования, которая тлеет в каждом. Насилие – физическое, сексуализированное или психологическое – единственный способ удовлетворить эту жажду и единственный язык, на котором возможен «диалог» между представителями разных групп. Самой страшной опасностью быстро становится не вирус, а человек. Человек – единственный, кого нужно бояться в условиях хаоса. И часто – вне их.

Человек скорее доведет кризисную ситуацию до тупиковой. Умные люди ищут ключ не к решению проблемы, а лишь к большей катастрофе.

Но если одни живут, подчиняясь закону джунглей, то для тех, кто еще способен видеть свет, кто находит в себе силы смотреть на солнце, не отворачиваясь, убийства, грабежи, насилие, рабство, люди с автоматами и войны – такой же фон, как и российские пейзажи. Всего лишь фон, который помогает им раскрыть себя и свои настоящие желания, познать ценность того, что преподносит сегодняшний день в мире, где завтра может не настать.

Не случись тогда ничего, ничего так бы и не случилось.

Апокалипсис выталкивает героев на новую дорогу. Оказавшись на незнакомой земле, среди снежной пустоши, без возможности узнать безопасный маршрут и окружающую обстановку, предоставленные сами себе, они наконец-то могут сойти с накатанной колеи и сквозь сугробы проложить свой собственный путь. Чхве Чинён, подобно суровому ветхозаветному богу, шлет на планету мор не для того, чтобы уничтожить героев книги, а чтобы дать им возможность опомниться, взглянуть на свою жизнь с другого ракурса, вне комфортных условий, испытать себя и свою человечность.

Глухонемой ребенок, мальчик-подросток, которого били сверстники и родители, рыжеволосая кореянка с генами европейцев борются за свои жизни так же, как и самая заурядная семейная пара, связанная родительскими обязательствами больше, чем любовью друг к другу. Перед лицом катастрофы, как и перед лицом любви, все они равны. Книгу можно назвать репрезентативной, при этом Чхве Чинён не вынуждает персонажей откровенничать об их самоощущении, ведь в новой реальности, когда выживших на планете единицы, никакой исключительности не существует, а те, кто остался в живых, сами по себе являются исключением. Никто не спрашивает, почему у Чины серые глаза, и точно так же никто не осуждает чужую любовь или нелюбовь. Да и некому в новых условиях спрашивать и осуждать.

«К солнцу за горизонт» – история о любви и переосмыслении ценностей, но это не мешает Чхве Чинён, представительнице молодой волны корейских авторов, критиковать местный уклад жизни – устаревший, заплатанный, но упорно натягиваемый на современность. Персонаж Рю – самая старшая из главных героинь – вспоминает безрадостную рутину жизни, в которой был лишь офис и работа по дому, а времени на собственных детей выкроить не удавалось. Персонаж Чина приоткрывает дверь в корейскую семью-общину с бесчисленными тетями и дядями, для каждой и каждого из которых в корейском языке есть свое название. Отдельно от этих названий они оказываются не семьей, а толпой чужих людей. Персонаж Тори, вынужденная защищать не только себя, но и свою младшую сестру, иллюстрирует своей историей пренебрежительное отношение к молодой женщине в коммуне – какой бы стойкой и отважной она ни была. Все эти проблемы стары как мир. Но мир вынужден измениться.

Разрушенной планете не нужны ни офисные служащие с многолетним стажем работы, ни годы обучения в университетах. При этом жизнь продолжается, солнце встает и садится, дети растут, а зима близится к весне. Как и любые живые организмы, люди пытаются приспособиться к изменившейся среде. Чхве Чинён создает героев, которые рефлексируют не для того, чтобы искать оправдания, мириться с обстоятельствами или плыть по течению. Они слишком молоды для того, чтобы сдаться на полпути. Для них новая жизнь начинается с внутренней перестройки.

И лишь в конце мы понимаем, что книга была не о жестокости, насилии и жуткой природе человека, не о критике, а о любви. Любовь сияет над разрушенным миром, любовь придает сил, дарует надежду и помогает пережить не одну холодную одинокую ночь.

Жизни, которую можно отложить, больше нет. Я должна сказать ему, что люблю.

В мире, где завтра может не настать, где смерть поджидает за каждым поворотом, перенести любовь на потом нельзя. Чхве Чинён заставляет нас поверить в то, что единственный работающий двигатель, источник энергии и навигатор в руинах потерявшего привычный облик мира – это желание быть с теми, кого мы любим. Сквозь одиночество, по заснеженной пустоши, мимо вооруженных людей и трупов по бесконечным дорогам Тори, Мисо, Чина, Кончжи и Рю мчат прочь от созданного человеком хаоса к тому источнику света, который даровала им любовь. Их любовь имеет разные лица: сестринская, родительская, романтическая, безответная и даже любовь, которая не хочет называть себя этим словом. Все ее облики сияют одинаково ярко и согревают в морозы. Они все равны.

Реальная жизнь начинается сейчас, – думает совсем юный Кончжи, когда оказывается один посреди снегов.

Катастрофа открывает ему дверь в новую жизнь – пугающую, но не терпящую отлагательств. Мы же можем начать новую жизнь в более комфортных условиях, так не будем же откладывать. И пусть каждый в конце этого путешествия вслед за солнцем по просторам постапокалиптической России найдет тот свет, который будет вести его по жизни.

Чхве Чинён

В 2006 году получила премию «Сильчхон мунхак», с которой начала свою писательскую карьеру. В числе написанных ею произведений – роман «Имя девушки, скользнувшей мимо тебя», «Бесконечная песня», «Почему я не умерла», «Доказательство дружбы», а также сборник рассказов «Юла». Чхве Чинён была удостоена премий «Хангёре мунхаксан» и «Синдонёп мунхаксан».

Слово автора

Я пришла в кафе. Когда писала этот роман, я часто приходила сюда перечитать свой текст. Тогда было холодно… Так холодно, что я сидела здесь в трех-четырех слоях одежды. Теперь перечитывать стало нечего, а прохожие за окном были одеты по-летнему. Я бестолково смотрела на них и слушала музыку, пока в наушниках не заиграла «Ma rendi pur contento».



Чувство, будто я кружила, кружила и снова вернулась в те давние времена. Но только чувство, а прежних меня и тебя сейчас уже нет. Когда-то я забыла о себе и целиком отдалась твоему счастью. Я помню, поэтому могу продолжать и дальше жить так же. Если взглянуть на жизнь не как на течение, а как на цельный комок, то можно понять и без лишних слов, что такого, как «узнать слишком поздно», просто не бывает; что все те вещи, которые, казалось, узнать мне не под силу, я не знаю, не потому что ты не говоришь, а потому что сама не слушала их и не видела… Если и мы будем кружить, кружить и снова окажемся где-то поблизости, я надеюсь, ты вспомнишь меня, пусть и смутно. А больше всего я желаю тебе счастья.



Эту историю нужно было написать на одном дыхании. Я придумала имена и хотела называть героев с чувством. Хотелось превратить во что-то осязаемое кусочек дорогих мне и столь ярких воспоминаний о том, что я могу быть собой.



В романе много необъясненных моментов. Я решила оставить недосказанность, и ничего, если пустоты просто останутся такими, как есть. Но будет все же лучше, если читатели сами пофантазируют, и у них будут свои догадки. Работа писателя особенно одинока, хотя, наверное, так можно сказать и о любом другом роде деятельности. Хотя бы таким способом я дала себе возможность на время пересесть на соседнее кресло. Я хочу писать истории, в которых будет много недосказанного.



Когда-нибудь мир рухнет, и все, созданное человеком, в одночасье погибнет. Но даже в такой день люди – я, ты, мы – будем любить. И слова любви, которые оставит после себя человек, будут кружить над затихшей землей, будто призраки или ветер. Любовь уцелеет. Как космос, который всегда будет на своем месте, даже если все вокруг исчезнет.

Чхве Чинён, лето 2017.

Пролог

Рю

Вы когда-нибудь слышали о Корее?

Интересно, существует ли она до сих пор.

Я родилась в Корее. Там я встретила Тана и подарила жизнь Хэрим и Хэмину.

Это было очень давно.



Сейчас Хэмин живет в Варшаве. Недавно его жена родила четвертого ребенка. Мне сказали, что девочку назвали Ивонной. Говорят, она совсем крошечная – не больше головы Хэмина. Собственными глазами я не могу увидеть эту бесценную хрупкую маленькую жизнь. Не могу ни прикоснуться к ней, ни обнять, ни приложиться губами.



Хэрим умерла, когда ей было десять. После ее смерти мы уехали из Кореи. Я не пыталась что-либо объяснить сыну, когда мы покидали страну. Хэмину тогда было шесть лет, вопросов в тот период он задавал множество. Хэмин не понимал, почему родители вдруг заставили его расстаться с велосипедом, компьютером, комнатой его старшей сестры, и зачем нужно бежать из дома. Я не знала, как объяснить ему все это. Я не сумела сказать, что теперь мы должны сохранить хотя бы собственные жизни.



Была ночь понедельника. Лежа в спальне, я краем уха услышала полуночный выпуск новостей: передавали, что где-то за границей случилась вспышка странной болезни. Я была занята подсчетом расходов на подарки в тот месяц и параллельно слушала комментарий диктора о том, что вирус эволюционирует, постоянно адаптируясь к новым вакцинам, продолжает распространяться, и до сих пор не удалось установить ни механизм инфицирования, ни надлежащие меры предосторожности. На следующий день вихрь новостей о вирусе уже кружил по улицам города. «Все быстро вернется в норму», – верили мы, ведь беда случилась в какой-то далекой стране, ведь современная медицина и правительственные меры победят болезнь не сегодня, так завтра. Даже слушая вести о том, что в Америке число погибших продолжает расти, люди по-прежнему беспокоились лишь о средствах к существованию, старости и образовании детей.

Внезапно мне сообщили, что Хэрим умерла. Она скончалась в больнице меньше, чем через час после того, как ее привезли из школы на скорой. В то утро дочь проспала. Она умылась, стала собирать волосы и вслух заметила, что у нее горячий лоб. Закидывая рюкзак на плечи, Хэрим безжизненным голосом пробормотала себе под нос, что хочет съесть «воппер» с пулькоги, – будто озвучила какую-то свою давнишнюю мечту. Я достала пять тысяч вон и протянула ей:

– Держи. Съешь после школы.

Хэрим обняла меня за пояс и потерлась щекой о грудь.

– По дороге с работы зайду в аптеку и куплю тебе лекарство, – добавила я.

Это было наше последнее прощание.

По официальным данным, в те сутки в стране погибло больше десяти тысяч человек. На следующий день число жертв выросло почти в пять раз. Мы забрали из больницы брошенное там тело Хэрим и похоронили ее на горе недалеко от дома. Не проронив и слезы, мы выкопали яму. Расставание с дочерью было внезапным, как вспышка молнии: мы даже не успели осознать, что такое смерть. Лишь когда мы уложили ее тело в могилу и начали забрасывать землей, у меня открылись глаза: я спешила оставить собственного ребенка на дне холодной ямы. С истошным воплем я бросилась к дочери и сжала ее в объятиях. Хотелось лишь одного – чтобы меня закопали там же, с ней на руках. Хэрим выглядела так, будто и сама не поняла, что умерла. Она лежала на промерзшей земле, а лицо ее до сих пор выражало лишь предвкушение того часа, когда уроки кончатся, и она сможет наконец съесть свой воппер с пулькоги. Мы не смогли положить его даже в ее могилу, и просто закопали нашу дочь.



Еще более страшная, чем сам вирус, катастрофа случилась, когда разорились банки и крупные предприятия. Мир захлебнулся в грабежах, контрабанде, поджогах, торговле людьми, убийствах, насилии и наводнивших его новых культах. Разлетелись слухи о том, что мужчины, уровень смертности которых был гораздо выше, могли излечиться детской печенью. Правительство исчезло, а вместе с ним рухнул и всякий порядок. В те дни ни оставаться на прежнем месте, ни бежать было невозможно.



Однако некоторые убегать и не собирались. В их числе были люди, которые считали, что теперь, куда ни поедешь, везде будет одинаково; люди, не сумевшие расстаться с прежней жизнью, несмотря на то, что теперь от нее остались лишь бесплотные воспоминания; люди, решившие, что, если уж им суждено умереть, то лучше принять смерть в стенах родного дома. Они держались до последнего, словно благородные герои, словно воины, сложившие оружие. Я же бросила всех, кроме Тана и Хэмина – отца, сестер, их семьи, старых друзей. «Наверняка, они и сами точно так же уверены, что бросили меня. Но, если уж мы все друг перед другом виноваты, ничто не помешает нам встретиться снова, пусть сейчас мы и расстаемся», – наивно обманывалась я.



Оставив все, мы преодолели нелегкий путь до Владивостока, где снова впали в замешательство: а куда ехать дальше? Наше место теперь здесь? Впрочем, просторы впереди были бескрайние. Можно было ехать и ехать. Мы могли сколько угодно скитаться по материку, спасаясь от вируса и бандитов. Могли смотреть на закат не там, где смотрели вчера, а завтра – не там, где сегодня. Могли бежать от настоящего на всех скоростях. Причина бежать пробивала земную твердь, взмывала в небо, точно солнце, и освещала каждый наш день. В тех краях все верили в бога: божий промысел, божья милость и благодать, божий дар, забота Господа, всеведущее око Господа…… Я верила в их бога и страшилась его. Так изменила меня местная природа, пугающе и бессмысленно раскинувшаяся до самого горизонта и как будто заявлявшая, что люди – совершенно никчемные существа.



Из угла крохотной церквушки где-то в окрестностях Улан-Удэ, прижимая к себе младшую сестру, на меня смотрела Тори. Я впихнула в ее руки Хэмина и захлопнула за собой дверь. На российской земле мой ребенок остался с чужим человеком впервые. Тори обхватила Хэмина так же, как сестру, и сжалась в комок. Убедившись, что бандиты скрылись, я вернулась за сыном в церковь. Когда я открыла дверь, Тори бормотала:

– Бог гневается. Здешний бог гневается. Велит быстрее убираться отсюда.

В следующий раз я встретила ее в Томске, но бога она больше не боялась. Она уже не верила в него. Не верила и потому не проклинала. Такая Тори внушала страх, и такой Тори хотела верить я.



Сейчас мне больше семидесяти лет, а может уже и все восемьдесят. Я прожила очень долгую жизнь. По сравнению с числом прожитых мной лет та пара месяцев, проведенных в России, – меньше, чем одна овца в стаде из ста голов. Однако ее я помню ярче всего. Я помню всех вас, каждый прожитый с вами день.

Господь на меня теперь не гневается. Я ему больше не интересна. Благодаря этому я и прожила так долго. Если бы только можно было разделить эту горькую жизнь с моей дочерью…

Вы когда-нибудь слышали о Корее?

Интересно, существует ли она до сих пор.

Однажды мне пришлось бежать в Россию, чтобы спастись от сокрушившей мир катастрофы. Тогда мне было тридцать восемь лет.

К солнцу за горизонт

Тори

Я думаю лишь об одном: «Нельзя оставлять Мисо. Поэтому я обязана выжить любой ценой. Я должна жить и выполнять свой долг. Мой долг – не оставлять Мисо». Эти слова – заклинание в репризе, бесконечная молитва, обращенная ко мне самой. Перед смертью мама просила папу позаботиться о нас. Папа, умирая, просил меня позаботиться о Мисо. Словно тайный ключик в легенде, Мисо передалась от мамы к папе, а от папы перешла ко мне. Интересно, о чем я попрошу ее перед своей смертью? Наверное, скажу ей, что люблю. Попрошу ее позаботиться о моей любви. Она постарается выжить ради выполнения моей просьбы. С любовью в сердце она будет мчать вперед, до самого края света.



«Все будет нормально! – утешали нас родители. – Человек – существо изобретательное и очень упертое. Умные люди вот-вот найдут ключ к решению проблемы, нам нужно лишь дождаться». Но я считала по-другому. Я чувствовала, что человечество не переживет этой катастрофы. Человек скорее доведет кризисную ситуацию до тупиковой. Умные люди ищут ключ не к решению проблемы, а лишь к большей катастрофе. Поэтому мне пришлось прибегать к методам, отличным от тех, что выбирали мои родители. В день, когда умер папа, я собрала вещи. Сложила самое необходимое – лишь то, что можно было нести на себе, передвигаясь бегом. Взяв Мисо за руку, я без раздумий отправилась в порт Инчхон. Нужно было узнать, ходят ли в сложившейся обстановке паромы, и – да, паромы были. Однако билеты стоили неимоверных денег. Их продавали люди, которые и в катастрофе разглядели улыбку Фортуны. Люди, которые не голодали даже во время катаклизма и которым незачем было бежать. Они жили в каком-то своем далеком заоблачном мире. Тем, кто собирался сесть на паром, оставалось лишь выложить им столько золота и бриллиантов, сколько они запрашивали. На одно золотое кольцо нельзя было выменять и жеваной жвачки. Однако бог, забрав родителей, взамен одарил меня чудесной силой – талантом воровства. Новая я гораздо лучше понимала, что именно мне нужно, и где оно находится. Так, я нырнула в преисподнюю, где смешались резня, свары и стенания, и, словно мышь, умыкнула билеты на паром. Паром был до Циндао. В Циндао я снова пошла на воровство. Таким образом мы добрались до Улан-Удэ. Интересно, что стало с людьми, чьи билеты я похитила? Ведь тем, что я украла на самом деле, были не билеты и не деньги. Я украла жизни. Я была проклята множеством людей.



В Улан-Удэ мою попытку воровства заметили. Нам с Мисо пришлось бежать. Мисо хорошо бегала – настолько хорошо, что мне за ней было не угнаться. Но бежать так быстро, как ей хотелось, она не могла: выпускать мою руку было запрещено. В такие моменты я чувствовала себя демоном, который то и дело обрывал распускавшиеся у нее за спиной крылья. Если бы не я, она сама – без машин и поездов – добежала бы до края земли и даже не запыхалась. Или бежала бы до тех пор, пока не взлетела бы, как птица. Мисо тянула меня за собой, пока ее ладонь не выскользнула из моей. Она остановилась, словно игрушка, у которой кончился завод. Мой маленький ангелок простодушно поднял на меня взгляд. Из-за меня она не могла бежать дальше. Просьба папы звучала неправильно. Вместо того, чтобы просить меня позаботиться о ней, он должен был просить ее: «Даже если выпустишь руку сестры, продолжай бежать. Если выпустишь – беги быстрее».



Мерзавцы, поедавшие печень детей, были и в России. Похоже, здесь считалось, что печень девочек гораздо эффективнее печени мальчиков. Если бы я умела показывать фокусы, если бы могла превратить салфетку в розу, если бы могла спрятать Мисо у себя в кармане подобно голубке, которая исчезает в волшебной шляпе…… Приходилось избегать людных мест, но там, где не было людей, не было и еды. Легкомысленное решение идти через лес грозило встречей с дикими животными. Нужно было остерегаться и голодных собак. Словно лошади или коровы, мы передвигались вдоль железнодорожных путей и время от времени забредали в города и деревни. Оставшиеся в селах люди ожесточенно их охраняли. Они опасались замеченных на дороге путников, а путники опасались их. Любое неосторожное движение или подозрительное выражение лица легко могло стать причиной убийства. В разрушенных поселениях мы собирали еду и теплую одежду. Каждый раз, когда, окруженные лишь морозом, мы оказывались посреди пустоши, где было не укрыться от ветра и снега, тело становилось обременительным, раздражали даже собственные органы чувств. Некий бог, существующий лишь словами и светом, понятия не имеет, что такое голод и холод. По этой причине его нельзя считать совершенным, и по этой же причине он может существовать вечно. Если бы я могла с кем-то поговорить, то в первую очередь спросила бы: «Эта зима когда-нибудь закончится? В России вообще есть весна?»



Прошлая весна.

Обхватив ладонями теплую кружку с кофе и закутавшись в плед, я слушала ночное радио. В два часа вдруг полил дождь. «Жаль, теперь все эти белые цветы опадут», – подумалось мне с каким-то облегчением. Я убавила радио, чтобы лучше слышать звук дождя.

Только что закончились промежуточные экзамены. Досада из-за того, что на международном экзамене по английскому языку я набрала меньше баллов, чем ожидала, неуверенность, смогу ли в будущем заниматься тем, чем хочу, и едва уловимая головная боль не давали той ночью провалиться в глубокий сон. Утром, когда я открыла глаза, сияющие солнечные лучи тихо поедали капли ночного дождя. У меня была мечта: я хотела вести свое ночное радио. Хотела проводить ночи в маленькой студии.

Смерть тогда была далеко, а тропа, по которой мне вот-вот предстояло карабкаться, выглядела крутой, но скучной. Родители больше десяти лет выплачивали кредиты, я должна была заботиться о своих кредитах сама, а Мисо, у которой даже не было друзей, проводила дни в одиночестве. Тусклая меланхолия, словно въевшийся запах жареного мяса, сопровождала меня даже в веселые и радостные моменты жизни. Между мной и остальным миром всегда висела густая дымка, поэтому в те дни на все свои вопросы я получала лишь самые расплывчатые, туманные ответы. Но, как бы то ни было, тогда над головой у нас была крыша, защищавшая от дождя и снега, был теплый пол под ногами. Если бы я не захотела никого видеть, если бы мне стало страшно, в то время я могла бы закрыть дверь в свою комнату, забраться под письменный стол и слушать там музыку. В холодильнике всегда ждала питьевая вода и кимчи, в контейнере хранился рис, в любой момент можно было открыть буфет и достать лапшу быстрого приготовления. Можно было включить свет, помыться в горячей воде. Можно было купить пива в круглосуточном магазине. Чтобы высветилась цена, достаточно было лишь навести сканер на штрихкод. Можно было наблюдать за прохожими без страха и ненависти. Можно было просто наблюдать.

Не случись тогда ничего, ничего так бы и не случилось.

Дом, в котором мы жили, так и не стал бы нашим, тот кредит превратился бы в следующий, а мы откладывали бы смерть со словами: «Так тяжело, что жить не хочется!» Смирно, покорно мы понемногу укорачивали бы данное нам время и уходили из жизни.



– До начала весны мы уедем из этих краев, – сказала женщина, доверившая мне сына в церкви.

У нее был муж, и была машина. Женщина сразу спрятала ребенка на заднем сиденье, но уезжать не спешила. Похоже, ей было страшно оставлять нас с Мисо посреди дороги. Если бы я не была кореянкой, и если бы со мной не было Мисо, женщина уехала бы без раздумий. Да и сына своего не доверила бы в мои руки. В свою очередь я, встреться мне эта машина без пассажиров, обязательно украла бы оттуда что-нибудь. Даже последнюю банку консервов забрала бы не мешкая.

Мы оставили женщину наедине с ее сомнениями и пошли. За спиной хлопнула дверь машины, и женщина медленно подъехала к нам. Опустив окно, она велела взять с заднего сиденья необходимые нам вещи. Сказала, это в благодарность за то, что я присмотрела за ее сыном. Пассажирское сиденье было забито одеялами, одеждой, бутылками с водой, консервами и дегидрированными продуктами. Рассматривая все это, я встретилась глазами с ее мужем. У него был отрешенный взгляд. Взгляд человека, который лишился чего-то дорогого. Мужчина был подавлен даже несмотря на то, что находился рядом с женой и сыном, несмотря на то, что мог передвигаться на машине, набитой консервами и водой. Я вытащила две банки консервированной рыбы и отошла. Женщина не уезжала. Я вернулась к машине и взяла пару пакетов порошкового супа и две банки фасоли. Женщина вытащила из черной сумки большую горсть карамельных конфет, протянула их нам, и, лишь когда я приняла их, машина тронулась. Отъезжала она медленно, но быстро ускорилась.

Я сложила продукты в рюкзак и сунула Мисо в губы конфету. Снег забивался в просивший каши ботинок. Ночью мне придется совсем худо. Как же хочется отмокнуть в горячей воде. Интересно, летом будет лучше? Летом можно было бы искупаться в озере. Можно было бы не искать стены и крышу для ночлега. Выходит, надеждой для меня были не земли, до которых я могу добраться, а время? Светлые, теплые дни, которые наступят, когда Земля на своей скорости обернется вокруг Солнца, – будучи человеком, я могу лишь жить и ждать с ними встречи. А потом опять наступит зима. Надежда, как и время, приходит и, не задерживаясь, снова уходит. Интересно, куда отправились те люди? Они тоже потеряли родных?

Мисо глянула на меня снизу вверх и спросила:

– Куда они поехали?

Я ответила, что не знаю.

– А куда мы идем?

– Мы…… Мы идем искать лето.

– А где оно?

Я показала пальцем на солнце:

– Вон там, где садится солнце.

Мисо перевернула во рту леденец и крепче сжала мою руку.



Мы добрались до тихой разрушенной деревни, в руинах которой теперь остались лишь следы когда-то живших там людей. Я присмотрелась к старому дому у железной дороги: окна пустовали без стекол, а двери были сорваны с петель. В глубине оконных проемов зияла темнота. Я запустила в нее несколько камней. Мы выждали достаточно долгое время, но признаков чьего-то присутствия не заметили. Побродив вокруг дома, мы собрали все, что могло гореть. В доме я разожгла огонь, открыла банку консервов, и мы съели ее напополам. Снаружи быстро стемнело. Мисо сжалась в комок и уснула сидя. Я развернула спальный мешок и попыталась ее растолкать. Не просыпаясь, она залезла внутрь.

Я лежала, завернувшись в плед, и думала про обувь. Если бы у нас была машина, за обувь можно было бы не переживать. Машина или, на худой конец, скутер. Впрочем, нет. Даже если и будет скутер, топлива для него не достать – как-то я видела, как застрелили человека, который пытался украсть бензин. Точно, велосипед! Нужно найти велосипед…… Хорошо, представим, что мы нашли велосипед или что у нас есть машина и сколько угодно бензина. Куда мы поедем? Отправимся на край света, – но сможем ли мы там выжить? Куда ехать и где оставаться – этот выбор правда делаем мы сами? Куда нужно двигаться, чтобы вновь обрести надежду? Я собиралась подумать лишь о том, как быть с обувью, но мысли то и дело расползались по сторонам и угасали. Донесся звук проходившего мимо поезда, и земля завибрировала. Если бы мы могли сесть на поезд, если бы можно было очутиться внутри этой огромной крепкой штуковины и хоть ненадолго вырваться из лап чертова мороза! Дом едва заметно задрожал. Мисо заворочалась во сне. «Поздно ночью проберемся в деревню. Сегодня мы обязаны раздобыть обувь», – подумала я и не заметила, как провалилась в сон.



Я открыла глаза. Костер потух. Слышались громкие голоса. Говорили по-корейски. Говоривших было точно больше, чем двое. Снаружи – по-прежнему темнота. Я разбудила Мисо и осторожно выглянула в окно: на пустыре стояли два больших грузовика. Посчитала людей – их оказалось больше десяти. Несколько человек с фонариками обыскивали окрестности дома. Я схватила Мисо и скользнула в угол. Люди быстро развели огонь и принялись готовить еду. Они собрали снег, растопили его, нагрели и стали мыть лица и руки. Хлынул запах жареного мяса. К горлу подступила тошнота. Я сильнее прижала к себе Мисо, чтобы не дать ей почувствовать никаких запахов, не дать ей ничего увидеть. Всего через стену от нас люди ели, пили и говорили на корейском языке. Они называли друг друга «дорогой», «ты», «брат».

– Чина! Чина! – негромко, но строго позвал мужской голос. – Не ходи в одиночку, это опасно!

Некто по имени Чина, похоже, сделал вид, что не слышит.

– Чина! – продолжал звать мужчина.

В оконный проем хлынул свет фонаря, вслед за которым туда просунулась чья-то голова. Спустя мгновение у сорванной с петель двери послышались легкие, быстрые шаги. Я спрятала Мисо у себя за спиной и вытащила перочинный нож.

Темное пространство разрезал луч света и упал прямо на меня.

– Чина, вернись! Не заходи внутрь, я кому говорю, это опасно!

Человек, приближавшийся ко мне с опущенным фонарем, высунулся из окна и прокричал:

– Поняла я, иду!

Чина снова повернулась и некоторое время неподвижно на меня смотрела. Я выставила нож перед грудью. Она решила не подходить ближе и направила фонарь на себя. Одежда и нахлобученная на голову шапка скрывали все, кроме носа и глаз. Не сводя с меня взгляда, Чина вдруг сняла шапку, чтобы дать мне себя рассмотреть. Ее волосы были цвета темной крови. От неожиданности я отпрянула назад. Мисо заелозила за моей спиной и высунула голову.

– О! – удивилась Чина и сделала шаг ко мне. – С тобой ребенок? Сестра? – спросила она по-свойски, будто мы были знакомы. – Нет, ну ведь не дочь же? – негромко размышляла она, приглаживая спутанные волосы. – Здесь только ты и ребенок? Ты ведь кореянка?

Она совсем меня не боялась.

Я не теряла бдительности. Чина терла щеку в ожидании моего ответа.

– Айм фром Кориа, – ни с того ни с сего произнесла она по-английски. – Вер а ю фром? – послышалась интонация, характерная для провинции Кёнсан. – Найс ту мит ю! – она сделала еще шаг и протянула руку. – Нет? Ну, тогда…… Хадзимэ маситэ!

Чина испытующе смотрела на меня, а потом снова натянула шапку.

– Не волнуйся. Мы хорошие. Среди нас нет больных, и печень детей мы не едим. Мы переночуем снаружи и утром уедем…… Я не буду никому рассказывать, что видела тебя.

Она улыбнулась и медленно попятилась назад. Свет исчез, и воздух снова стал черным. Казалось, я посмотрела странный сон с открытыми глазами. Сердце в груди бешено стучало. Не столько от страха, сколько от…… страха. Нет, это был не страх, а…… все-таки страх.

– Мы уходим? – спросила Мисо жестом.

Я хотела было кивнуть, но потом помотала головой и ответила.

– Давай переночуем здесь.



Я то засыпала сидя, то снова просыпалась. Когда в очередной раз я приоткрыла глаза, тьма за окном стала обретать голубоватый оттенок. В конце концов я не вытерпела и легла. Рассудок затянуло в черную воронку, будто в ад. В полудреме вспомнился английский Чины, я засмеялась и тут же от неожиданности открыла глаза. Горел небольшой костер. Я моментально села. Чина протянула мне маленький стаканчик.

– Кофе, – пояснила она, вкладывая стакан в мою руку.

«Мне снится?» – думала я, не сводя глаз с белого пара, который поднимался от темного стакана. Чина обхватила мои ладони, притянула стакан к себе и отпила первая. Затем, не отпуская рук, придвинула его к моему рту. Я осторожно коснулась губами черной жидкости. Это действительно был кофе. Кофе, настоящий! Я сделала глоток и испытала наслаждение. Каждая клетка в моем теле пробуждалась, пока внутри разливалось тепло. Я медленно тянула кофе, не отрывая губ от стакана.

– Обувь совсем развалилась, – заметила Чина, щупая мои ботинки.

Ночью ее волосы показались мне кроваво-красными. Я едва успела подумать о том, чтобы снять с нее головной убор и проверить, не померещилось ли мне, как моя рука вдруг сама потянулась и смахнула с нее шапку. Я увидела рыжие волосы.

– Ай!.. Так ведь видно, какая грязная у меня голова…… – заворчала Чина, приглаживая волосы.

Мой поступок будто совсем не удивил ее.

– Ты ведь тоже приехала из Кореи? – спросила она, протягивая ладони к костру. – Как тебя зовут?

Я растерялась.

– Ты можешь звать меня Чина.

С близкого расстояния я могла разглядеть ее лучше. Радужки ее глаз были пепельно-серыми.

– И куда ты идешь? Ты уже определилась? – спросила она, потирая нос.

Чина то и дело заглядывала мне в глаза, похоже, ожидая, что взгляд выдаст меня, если я решу соврать. Я пила кофе, низко склонив голову. Чина положила свою руку поверх моей и сжала ее – казалось, этим жестом она просит меня поднять лицо и посмотреть на нее. Я подняла глаза.

– Пойдешь вместе со мной?

Чина, ее рыжие волосы, пепельного цвета глаза……

– Пойдем вместе?

Я хорошо понимала. Понимала, что именно мне нужно и где оно находится.

Чина

Проснулись родственники, двор наполнился голосами. Я подошла к окну и жестом позвала Тори. Взяв Мисо за руку, она встала возле меня. Я показывала родственников и объясняла, кто есть кто. В тот миг я заметила взгляд папы. Он смотрел на Тори, но оставался невозмутимым. Папа никогда не удивлялся. В Корее братья и сестры папы с мамой жили в одном районе – всего родственников было около пятидесяти человек. Из них больше тридцати погибло примерно за два дня. Папа не растерялся даже тогда. Его сестра повесилась, лишившись и детей, и родителей. Муж маминой сестры выбросился из окна, когда узнал о смерти жены и сына. Потеряв своих родителей, жену, братьев и сестер, папа с грозным выражением лица объявил, что больше никому не даст умереть. Он выменял все подержанные иномарки, продажей которых прежде занимался, на золото и бриллианты. Все, кроме двух больших, крепких грузовиков. В них он посадил оставшихся в живых родственников, погрузил предметы первой необходимости и уехал из Кореи.

Люди постоянно говорили, что я похожа на папу. С самого раннего детства я слышала эти слова и привыкла думать, что действительно пошла в него. Теперь я так не считаю. Мы с ним не похожи, просто я выросла на словах о нашем сходстве. Они и сделали меня похожей на него.



Я сказала, что хочу взять Тори и Мисо с собой. Папа долго не раздумывал.

– Хорошо, но это в последний раз, – ответил он. – Больше тебе нельзя брать попутчиков, – добавил он на всякий случай и посмотрел на Тори. – Если поедете с нами, вам придется как-то за это платить. Если вдруг у тебя есть пистолет, лучше выложи его сразу.

Тори молча раскрыла свой рюкзак, чтобы показать его содержимое. Папа перевернул его и вытряхнул вещи наружу. Затем он обыскал сестер. Когда из кармана Тори вывалился перочинный нож, он не сдержал смех.

– И на что эта штука годна? – он насмешливо изобразил, как открывает ножом консервную банку.

Однако, когда Тори рассказала, как они с сестрой бежали из Кореи и теперь шли пешком из Улан-Удэ, папа надолго замолчал.

– И вам никто не помогал? – спросил он, глядя в безразличное лицо Тори. – И вам не пришлось никого убивать?

Тори не ответила. Мисо выглядела испуганной, но все-таки робко улыбнулась, когда заметила мой взгляд.

– Сколько вы уже в пути?

– Мы не считали.

– ……Ясно.

Папа спрятал ножик в карман, но Тори тут же попросила вернуть его.

– Опасно оставлять его тебе.

– Да ведь им и консервной банки не откроешь.

– Все равно нельзя.

– Отдайте!

– Отдам, когда пойму, что тебе можно доверять.

– В этом нет нужды. Отдайте сейчас.

– Что это значит?

– ……Это значит, что вы можете мне не доверять. Я тоже вам не доверяю.

Папа смотрел на Тори, задумчиво вертя в руках нож. Тори не избегала его взгляда.

– Ладно, это лучше, чем если бы ты попросила поверить тебе на слово, – произнес он, возвращая ей нож. – С этого момента слушаться меня. Будешь фокусничать – выкину на дорогу. И лучше не надейся, что здесь тебя примут как родную.

Услышав, что папа согласился взять в машину Тори и Мисо, несколько человек стали недовольно переговариваться между собой. Послышался упрек: «Скольких еще он собирается подобрать?» Прозвучало недовольное – «Лишние рты!» Кто-то подозрительно добавил: «Мы их совсем не знаем, вдруг они нас обворуют?» Кто-то беспокоился: «Если мы возьмем ребенка, на нас могут напасть». Однако открыто выступить против никто так и не дерзнул.

Я поймала взгляд Кончжи. Он сидел, привалившись к колесу грузовика с самым серьезным видом, на который был способен. Его волосы были зачесаны назад. До сих пор лишь Кончжи был здесь неродным. Он тоже оказался в грузовике благодаря мне. Мы жили по соседству десять с лишним лет, и в нашем доме он проводил больше времени, чем в своем. Его часто били. Били дома, били в школе. Моя мама однажды даже ходила ругаться из-за этого с его учителями. Она обошла по одному всех родителей, чьи дети били Кончжи, чтобы обсудить с ними эту проблему. Однако с его отцом она тягаться не могла. Такая ссора могла обернуться убийством.

Когда болезнь погубила их мать, отец Кончжи напился и решил убить его и покончить с собой. Кончжи спрятался у нас в сарае и отказывался выходить оттуда даже после смерти отца. Я ничем не могла помочь ему, пока он сидел, запершись там в темноте, и голодал. Когда вспоминаю об этом… время разбивается на осколки. Не помню, в каком порядке все произошло…… Нет, никакой последовательности и не было. Все разрушилось в один миг. Отец Кончжи, моя мама, родственники, соседи погибли в одно время, в мгновение ока. Я не спала, а солнце продолжало вставать. Я не могла дышать, но не умирала. Я бодрствовала, но не могла понять, действительно ли происходит все то, что я вижу и слышу, или мне снится кошмарный сон. Видя охваченные огнем дома, я сомневалась, не моих ли это рук дело. При виде трупов меня бросало в холод от ужаса – что, если убийца – я? Вселенная зашлась в каком-то безобразном танце. Жуткая музыка наполнила мир. Я молчала, но проклятия лились сами. Я не плакала, но слезы текли. Усаживаясь в грузовик, который должен был увезти нас, я встретилась взглядом с Кончжи – он стоял у входа в сарай и молча смотрел, как мы готовились к отъезду. Лишь в тот миг меня осенило, что он до сих пор жив. Я подбежала к нему и схватила за руку. Он стал сопротивляться и уцепился за дверь, отказываясь выходить наружу. Я тянула так отчаянно, что почти легла на землю – мы словно играли в перетягивание каната, – но Кончжи не двигался с места. Папа быстро вылез из машины, взял меня на руки и затолкал в кузов. Я завизжала и бросилась обратно к Кончжи. Если папа собирался увезти меня, то он должен был взять с собой и его. Члены нашей семьи относились с прохладой к неродному им Кончжи. Однако он не стушевался. Теперь он был гораздо увереннее в себе, чем в прежние времена в Корее.

– Чина, – с отстраненным взглядом позвал он меня недавно. – Я тут вспомнил, как однажды смотрел футбол в парикмахерской. Был матч с Катаром. Один дядька, который пришел стричься и тоже смотрел матч, разозлился и стал ругаться, а потом говорит: «А, так в футбол ногами играют!»

Я ждала продолжения его рассказа.

– Он ругался из-за того, что они играли в футбол ногами, – объяснил Кончжи.

Только теперь я поняла и улыбнулась.

– А твоя мама – ему: «Понятное дело, что в футбол ногами играют, не языком же, как некоторые!»

Эта сцена представилась мне так ярко, что я прыснула, но потом подавила смех. Я почувствовала на себе холодные взгляды взрослых.

Беженцы, потерявшие близких, мы не имели права смеяться.

Мы оставили шутки и смех в родных землях.

Взрослые не произносили слов, если это не было необходимо. Для них слова были как колодезное ведро, которое вытаскивает на поверхность чувства. Чем больше говорилось слов, тем больше выливалось обвинений, упреков и прочего ледяного недовольства. Никто не устраивал громких ссор и не бросал обидных оскорблений, но в конце каждого разговора, тем не менее, проскальзывал холодок. И взгляды, и слова были пронизаны укором и самобичеванием, в них читалось, что все мы – последние люди, провинившиеся в том, что остались в живых и бежали. Я понимала: все это от горя. Оттого, что давило близкое присутствие смерти. Оттого, что ни освободиться от воспоминаний, ни представить себе будущее мы не могли. Поэтому я не хотела и дальше уподобляться всему этому несчастью. Я не хотела презирать свое существование. Что такое жизнь и смерть, я еще не вполне разобралась, но точно знала, что не хочу считать свою жизнь преступлением или ошибкой. С такими мыслями я не смогла бы вынести ни смерть мамы, ни свое собственное существование.

Я могу ошибаться, думая так, но……

Однажды ночью Кончжи признался, что теперь, когда не нужно ходить в школу, когда больше нет отца, когда все вокруг одинаково несчастны – в такой действительности ему порой спокойнее. По крайней мере, теперь его больше не посещают мысли о самоубийстве. И если бы вдруг пришлось вернуться в Корею и снова пойти в школу, он уже не дал бы себя избивать, но все-таки было бы лучше, если бы такого «вдруг» не произошло.

– Не хочешь возвращаться в Корею?

– Там теперь ничего хорошего. Твоей мамы тоже больше нет.

– Тогда куда ты пойдешь? Уже придумал?

– Я много думал об этом……

Кончжи думал о будущем. Тот самый мальчик, который прежде твердил, что лучше подохнуть, чем жить, как он.

– Наверное, хорошо там, где рядом круглый год теплое море.

Кончжи сказал, что не остановится, пока не доберется до такого места, даже если путь будет долгим. Сказал, что построит на берегу дом, будет жить там и плавать в океане. Сказал, что будет ловить рыбу, собирать сладкие с кислинкой фрукты и дарить любимому человеку. У него была мечта. Мечта, которой не существовало в Корее, появилась после катастрофы.

– А ты хочешь вернуться в Корею?

Прежде я думала, что, когда все утихнет, я, разумеется, вернусь домой. Почему у меня были такие мысли? Разве там осталось что-то важное для меня? Нет, там ничего нет. Так же, как и здесь. Хотя нет. Здесь есть семья. Есть бесконечная дорога, и есть непредсказуемое завтра. В Корее я мечтала стать дизайнером одежды, но теперь моя мечта потеряла всякий смысл. Построить дом у теплого моря, купаться, ловить рыбу…… – вот, о чем нужно мечтать. Профессия дизайнера исчезла, а теплое круглый год море где-то точно существует и по сей день. Даже через века, даже когда исчезнут все люди, такое место по-прежнему будет существовать.

– А ты со мной не хочешь? – глаза Кончжи засияли.

Такой решительности я прежде в нем не видела. Мечтать. Делиться своей мечтой. Следовать за мечтой. Все это, как еще не знающая разочарований первая любовь, которая захлестывает, не принимая ничего в расчет, – что-то совершенно новое для Кончжи. Я попробовала представить себе теплое море на фоне этого разрушенного мира. Меня охватило чувство пустоты и печали, какое возникает, когда оркестр заканчивает играть и в воздухе надолго повисает тишина.



Я хотела отдать Тори свою обувь, но она не взяла. Я принесла еды, но она даже не взглянула на нее. Тори ни к чему в фургоне не притрагивалась. Она сидела с самого краю, словно для того, чтобы в любой момент открыть дверь и выпрыгнуть наружу, и напоминала тихий и незаметный сверток одеял. Бросив на Тори взгляд, тетя заметила, что, по крайней мере, у нее есть чувство такта. «Слишком уж угрюмая девчонка, – сказала жена дяди. – Когда старшие спрашивают, нужно отвечать». Выражение лица Тори не изменилось, она продолжала молчать, пока взрослые перебрасывались такими замечаниями. Дышала она бесшумно, сидела неподвижно, как кукла, и превращалась в человека, лишь когда смотрела на сестру. Глядя на Тори, я тоже превратилась в куклу. Я сидела напротив и неотрывно смотрела на нее.

Глаза, нос, рот, уши Тори были тонкими и удлиненными. Маленькое худощавое тело напоминало росток дерева из тех, что сажают на субботниках. Хотелось расчесать ее спутанные волосы, свисавшие из-под шапки – потом, разумеется, когда пройдет время и мы подружимся. Хотелось тщательно причесать ее, сделать красивую укладку или стрижку до плеч. Хотелось сказать: «Ты такая прелестная! Сколько тебе лет? Из какого ты города? Чем раньше занималась? Что стало с твоими родителями? Как тебе жилось в Корее?» Хотелось узнать все это, но я ни о чем не спрашивала. Не спрашивала и просто наблюдала. Принимая молчание внутри трясущегося фургона за ответы, я продолжала говорить с ней в своей голове, пока не поняла, что знать все это необязательно. Я не знаю о ее ранах, она не знает о моих, поэтому мы можем видеть друг друга такими, какие мы есть сейчас. Возможно, так мы обретем новые истории, касающиеся только нас двоих.



Целый день мы двигались по узкой двухполосной дороге, пока не добрались до разрушенного города. Как и все места, через которые мы проезжали, он был укутан снегом и темнотой. Время от времени показывались какие-то люди – то ли местные жители, то ли остановившиеся здесь путники. Улицы были мрачные и грязные, в магазинах оставались следы мародерства. Мы решили отремонтировать машину и заночевать в городе.

Когда родственники собрались вместе, чтобы поесть, Тори и Мисо ушли подальше, достали из своих рюкзаков консервы, воду и приступили к еде. Потом они куда-то исчезли. Я испугалась, что они ушли насовсем, но к ночи они вернулись. На Тори были ботинки, хоть и не новые, но без дыр, Мисо тоже была в другой обуви. Тори спряталась от ветра в здании недалеко от грузовика, развела небольшой костер и расправила спальный мешок. Увидев это, я разозлилась. Где сейчас Тори, что она ела, какое у нее выражение лица – из-за этих переживаний я весь день не находила себе места, а она опять за свое.

– Не надо, спите в машине. Если досаждают взрослые, просто держись меня.

Тори накрыла Мисо пледом и посмотрела на огонь.

– Если вдруг случится что-то плохое, – продолжила я, – рядом со мной будет безопаснее всего.

Тори помотала головой.

– Безопасных мест нет.

– Да, именно, поэтому давайте держаться вместе.

– Здесь удобнее.

– Но ведь мне неудобно!

– Не обращай внимания.

– Как не обращать, ведь я взяла тебя в машину!

– ……Вот я тебя и благодарю, – с расстановкой произнесла Тори. – Поэтому веду себя осмотрительно. Все потеряли свои семьи. Никому не понравится, если ко мне, появившейся здесь ни с того ни с сего, будут относиться, как к родственнику. «Почему мой ребенок умер, а она жива? Почему она ест пищу, которую должны были есть мои дети?» – это читается во всех взглядах……

– Ладно. Поступай, как знаешь.

Я не могла ни возразить, ни обидеться на нее за ее слова, стоять на своем не имело смысла, и я уже собралась уходить, как Тори вдруг взяла мою ладонь и тут же ее отпустила. В руке остался крохотный коробок. Казалось, в тот миг произошло какое-то волшебство. Я открыла коробок. Внутри лежала помада. Она была гладкой, блестела и пахла розами. «Где ты ее раздобыла?» – произнесла я, не в силах оторвать взгляд от помады. Тори показала на мои волосы и сказала, что цвет подойдет к ним. Я тут же накрасила губы. Кожа шелушилась и была сухой, поэтому помада наносилась не так ровно, как в былые времена, но запах роз прямо под носом делал меня счастливее. Тори подтерла края моих губ. Я хотела накрасить и ее, но она отпрянула и сказала, что не нужно. От радости мне захотелось скакать, как жеребенок, я оббежала Тори, запрыгнула в машину и принесла оттуда спальник и одеяло.

– Раз не хочешь спать в машине, значит, я буду спать здесь.

– Твой отец разозлится.

– Ну и что!

– Если он разозлится, я не смогу ехать с вами.

– Ложись быстрее!

Она не слушала меня, а я не слушала ее. Я лежала с помадой в руке и смотрела на Тори. Получив от нее этот подарок, я поняла, как на самом деле сильно мечтала о такой вещице. Среди промерзших пустынных земель, среди бесконечных дорог, среди людей, погрязших в отчаянии и горе, мне не хватало именно этого. Пусть ее нельзя съесть или надеть, эта вещь вновь сделает меня самой собой. Пусть все скажут, что это жалкий хлам, но мне она необходима так же, как шутки и смех. А ещё мне стало жаль, что, покидая Корею, в память о маме я взяла лишь несколько ее фотографий, а брать нужно было мамину косметику, мамин шарф, мамину ночную сорочку – те вещи, которые хранили ее след и аромат.

Мамина парикмахерская была для меня веселой игровой площадкой. С самого раннего детства я играла там с расческами, париками и косметикой. Внутри всегда стоял приятный аромат. Йогурт в холодильнике и кофе «три в одном» никогда не переводились, а на старом столе перед диваном неизменно лежала выпечка, кукурузные палочки, печеный батат или какие-нибудь другие сладости. Если их не выкладывала мама, то обязательно приносили соседки. Как тот кролик из детской песенки, который пришел на ручей умыться, но ушел, лишь попив воды, они приносили сладости со словами: «Давайте-ка перекусим!» – и начинали болтать о том и о сем, потом вдруг смотрели на часы, удивлялись, как быстро прошло время, и торопливо разбегались. Постоянные гости нашей парикмахерской напоминали воробьев, слетавшихся пощебетать о самых разных новостях.

Однажды во время летних каникул, когда мне было четырнадцать, я играла с плойкой и спалила себе концы волос. Тогда мама сделала мне короткую стрижку. Увидев свое отражение, я очень обрадовалась. Мама удачно подобрала форму, и я время от времени стригла себя сама. Делалось это очень просто: стрижешь волосы так, будто равняешь парикмахерскими ножницами траву. Однажды я и Кончжи подстригла. Когда я закончила, он кипел, словно проснувшийся вулкан. Я объяснила ему, что его стрижка очень стильная, что она подчеркивает его индивидуальность. Кончжи поверил моим убеждениям и на следующий день пошел так в школу, но вернулся оттуда снова рассвирепевшим, как вулкан. Макияжу я тоже училась у мамы. Она легко находила оттенки, которые подходили к тону моей кожи. Мама любила все красивое, была красивой и умела выявлять красоту. Поскольку я девочка, право меня назвать дед предоставил родителям. Мама придумала имя сразу. Мне всегда оно очень нравилось. Имя – первое, что она мне подарила. Даже когда я ругалась с друзьями, стоило им позвать меня по имени – «Чина!» – как раздражение мгновенно утихало. Я сразу чувствовала, как ничтожны все эти мелкие обиды и разногласия.

– Чина, – Тори погладила меня по щеке. – Прошу тебя, иди спать в машину.

Я почти уснула, но все-таки повертела головой.

– Нам надо быть рядом. Так безопаснее, – не знаю, произнесла я это вслух или мне приснилось.

Не знаю даже, я это сказала или Тори. Утром, открыв глаза, я отчетливо помнила лишь эти слова. Словно татуировка, скрытая от глаз посторонних, они заповедью отпечатались на моем сердце.

Тори

Дорога не кончалась.

Лежавший на земле снег не таял, а покрывался твердой ледяной коркой, будто в насмешку над ослепительным солнцем и ясным небом.



Насколько распространилась болезнь, много ли людей осталось в живых, сильно ли разрушены города на материках – в пути узнать какие-то новости было невозможно. Реальными были лишь окружавший нас холод и запустение, словно в мире не осталось ничего другого. Все, кто обгонял нас, уезжали навсегда. Обратно никто не возвращался.

Нужно было договориться сразу.

Нужно было заранее решить, сколько мы будем двигаться вместе.

Я не хотела стать уязвимой из-за легкомысленного желания кому-то довериться. Не хотелось, чтобы в те мгновения, когда на душе станет тепло, меня посещали тягостные воспоминания о погибших. Покидая Корею, я пообещала себе, что рядом со мной теперь будет одна лишь Мисо – чтобы ничья смерть больше не выбила почву из-под ног. И чтобы не сожалеть о том, что приходится умирать самой.

Каждое утро Мисо спрашивала:

– Когда мы уйдем?

В ответ я сжимала кулаки, отгибала большой и указательный пальцы и, развернув ладони тыльной стороной к Мисо, встряхивала ими два раза. Она кивала как человек, который в полной мере понимает мое решение.



Бензин беспокоил отца Чины гораздо сильнее, чем запасы пищи. В каждом грузовике было по десять канистр, и их пополняли при любой возможности, даже если в этом не было нужды. Большинство заправок пустовало, однако изредка встречались и такие, где горючее еще оставалось. Их прибрали к рукам наглые и жестокие люди. Чтобы купить у них бензин, нужно было отдать им столько бриллиантов и золота, сколько они потребуют. Были и те, кто требовал девушек. Каждый раз, когда отец Чины останавливал машину посреди дороги, я набрасывала на Мисо одеяло и сжимала в кармане перочинный нож. Чина всегда выходила из машины первая и докладывала обстановку. Она часто говорила, что я могу не беспокоиться, что никому и в голову не придет нас продать, но я предпочитала тут же забыть ее обещания.



Разбой распространился аналогично вирусу. В Корее было то же самое: сначала все боялись лишь болезни. Все верили, что будут в безопасности, если перестанут выходить на улицу, изолируются от людей и запрутся дома. Однако, чем дальше, тем больше людей погибало от насильственной смерти и поджогов. Появилась жуткая религия, требовавшая от грешников покаяния через убийство. Когда умирала мама, у нас с папой и Мисо была возможность держать ее ледяные руки и скорбеть о ней всем вместе. Когда умирал папа, мы с сестрой прятались в бойлерной и не смели даже дышать. Грабители, вломившиеся к нам, точно танки, нанесли папе несколько десятков ранений и вытащили из нашего дома все, что можно было хоть как-то использовать. Папа, весь в крови, оставался в живых до тех пор, пока мы не выбрались из коморки и не взяли его за руки. Он перестал дышать лишь убедившись, что мы живы.

Теперь все это осталось в прошлом, однако на прошлое оно не похоже. Оно похоже на будущее. Похоже на то, через что нам придется пройти еще не один раз.



Три дня подряд шел сильный снег. Мы пережидали снегопад в заброшенной деревне недалеко от реки, скованной толстым слоем льда. Это была маленькая деревушка – меньше, чем на тридцать строений. Людей не было, дома пустовали. Многие из них были сожжены или разграблены. Мы с Чиной искали место, где можно расположиться на отдых, и набрели на дом с загоном для скота. Оглядев стойло, Чина заключила:

– Видимо, здесь были лошади, – она постучала ногой по облепленному соломой ледяному комку земли и добавила: – Похоже на лошадиный навоз.

– Откуда ты знаешь?

– Наши соседи разводили лошадей.