Она проползла по засыпанному штукатуркой полу и села возле кровати. Дотянувшись до тумбы, нащупала «раскладушку», открыла.

– Алло?

– Нина, это ты? Тебя плохо слышно.

– Стреляют. Привет, Сильвия, в чем дело?

– Мы не будем печатать твои последние снимки, – ответила та. – Не знаю, как сказать мягче. Они не годятся.

Нина ушам не поверила.

– Черт. Да ты, наверное, шутишь. Даже мои самые неудачные кадры лучше, чем та ерунда, которую вы берете.

– На этот раз то, что ты прислала, хуже любых твоих неудачных кадров. Что с тобой, крошка?

Нина попыталась убрать с лица волосы. Она не стриглась уже много недель, да и не мылась тоже, поэтому сальная прядь осталась на месте. В гостинице – как и во всем квартале – не было воды. Как раз с тех пор, как начались бои.

– Я не знаю, Сильвия, – наконец выдавила она.

– Не стоило раньше времени возвращаться к работе. Ты так любила отца… Я как-то могу тебе помочь?

– Ну, мне стало бы лучше, если бы мой снимок напечатали на обложке.

Сильвия красноречиво проигнорировала замечание.

– Нина, зона военных действий не место для скорбящего человека. Возможно, ты потеряла хватку как раз потому, что мысли твои не здесь.

– Ну да…

– Удачи, Нина. Серьезно.

– Спасибо.

Она оглядела обшарпанную темную комнату, позвоночником ощущая автоматные очереди, – и осознала, что очень устала от такой жизни, безмерно устала. Понятно, почему ее последние снимки такие паршивые. Она слишком утомлена и оттого не может сосредоточиться, а когда ей удается уснуть, то почти всегда просыпается, потому что ей приснился отец.

Душу грызли слова, сказанные папой перед смертью, – обещание, которое он с нее взял. Может, в этом-то и кроется проблема. Может, именно поэтому ей так сложно сосредоточиться.

Она не смогла сдержать слово.

Немудрено, что она потеряла чутье.

За ним надо ехать в «Белые ночи» – к женщине, которую она пообещала узнать поближе.



В первую неделю мая – немногим раньше, чем планировала сначала, – около семи утра Нина свернула в долину Уэнатчи. Кроме Каскадных гор, чьи зубцы все еще укрывал снег, здесь повсюду царила весна.

Питомник стоял в полном цвету, яблони, ряды которых тянулись на многие акры, радовали глаз бело-розовым кружевным нарядом. По дороге к дому Нина словно видела, как отец гордо ведет вдоль деревьев черноволосую девочку, а та засыпает его вопросами.

Яблоки уже созрели, пап? Я хочу есть.

Всему свое время, Мандаринка. Нужно учиться ждать.

Она росла одновременно с этими деревцами – и постепенно узнавала, что ждать совсем не умеет, что садоводство не для нее и что дело всей папиной жизни она продолжить не сможет.

Подъехав к дому, Нина припарковала машину перед гаражом.

В питомнике у яблонь суетились рабочие, выискивая не то букашек, не то труху, не то что-нибудь еще.

Нина повесила на плечо сумку с камерой и направилась к дому. Зелень лужайки едва не щипала глаза яркостью, а вдоль забора и по обе стороны от дорожки белели россыпи цветов.

Войдя в дом, Нина включила в коридоре свет и, стаскивая ботинки, крикнула:

– Мама?

Не услышав ответа, прошла на кухню.

В доме пахло затхлостью и запустением. И на первом, и на втором этаже было одинаково безлюдно и тихо.

Нина старалась подавить досаду. Не стоило ждать, что мама и Мередит обязательно будут здесь, раз она решила не предупреждать их о приезде.

Она вернулась к арендованной машине и поехала к дому сестры. На перекрестке ей навстречу вырулил хорошо знакомый пикап.

Нина свернула на обочину.

Пикап притормозил и остановился рядом, из окна с опущенным стеклом на нее смотрел Джефф.

– Нина, привет. Вот это сюрприз.

– Ты же меня знаешь, путешествую вместе с ветром. Слушай, где мама?

Джефф покосился в зеркало заднего вида, будто проверяя, не следят ли за ним.

– Джефф? Что случилось?

– Мередит не говорила тебе?

– Что она должна была мне сказать?

Он наконец взглянул ей в глаза.

– У нее не было выбора.

– Джефф, – процедила Нина, – я понятия не имею, о чем ты. Где моя мать?

– В Парк-Вью.

– В доме престарелых?! Ты сейчас пошутил?

– Не руби с плеча, Нина. Мередит решила…

Нина завела двигатель, круто развернула машину, подняв фонтан брызг, и уехала. Меньше чем через двадцать минут она свернула на грунтовый подъезд к Парк-Вью. Взяв с пассажирского кресла тяжелый брезентовый кофр с камерой, пересекла парковку и вошла в здание.

Интерьер вестибюля был почти вызывающе жизнерадостным. Вдоль кремового потолка, точно светлячки, свисали в ряд люминесцентные лампочки. Слева располагалась комната ожидания с пестрыми стульями и стареньким телевизором. Напротив входной двери, за высокой стойкой, сидела женщина с тугим перманентом. Она оживленно болтала по телефону и постукивала выкрашенными в горошек ногтями по столешнице «под дерево».

– Говорю тебе, Марджин, она точно набрала вес…

– Извините, – сухо сказала Нина, – я ищу комнату Ани Уитсон. Я ее дочь.

– Комната сто сорок шесть. Налево, – ответила женщина и вернулась к телефонному разговору.

По обе стороны довольно широкого коридора тянулись двери, почти все были закрыты. Заглянув в несколько открытых, Нина увидела маленькие комнаты, вроде больничных палат, где на узких кроватях лежали старики. Она вспомнила, как они с отцом каждую неделю приезжали сюда навестить тетю Дору и как папа всей душой ненавидел это место. Все равно что похоронить человека заживо, говорил он.

Как Мередит могла так поступить? И как могла скрыть от нее?

Дойдя до комнаты сто сорок шесть, Нина уже кипела от ярости. Впервые со смерти отца в ней бушевало столь сильное чувство – и это было даже приятно.

Она резко постучала.

Услышав «Войдите», распахнула дверь.

Мать сидела в невзрачном кресле, обитом клетчатой тканью, и что-то вязала. Волосы нечесаные, одежда выбрана как попало, но голубые глаза сияли все так же ярко. Она подняла взгляд на Нину.

– Какого хрена ты здесь оказалась? – воскликнула та.

– Следи за языком.

– Ты должна быть дома.

– Думаешь? Без твоего отца?

Это напоминание было не мягче, чем ожог кислотой. Нина оцепенело прошла вглубь комнаты, чувствуя на себе взгляд матери. На старом дубовом комоде мать устроила копию своего красного угла.

Дверь открылась, и в комнату вошла Мередит. Ее холщовая сумка была наполнена контейнерами с едой.

– Нина… – сказала Мередит, застигнутая врасплох. Выглядела она как всегда безупречно: каштановые волосы в строгом пучке, розовая рубашка заправлена в опрятные черные брюки, аккуратный макияж на бледном лице. Однако было видно, как она утомилась.

Нина тут же набросилась на нее:

– Как ты могла? Решила не заморачиваться и бросить мать здесь?

– Ее лодыжка…

– Плевать на лодыжку! – закричала Нина. – Папа был бы в ярости, и ты это знаешь.

– Да как ты смеешь? – прошипела Мередит, покраснев. – Это мне, а не тебе приходилось…

– Тише, – шикнула на них мать. – Вы что тут устроили?

– Нина ведет себя как идиотка, – ответила Мередит. Даже не глядя на сестру, она подошла к столу и опустила на него сумку с продуктами. – Мам, я привезла вареники с капустой и окрошку. Табита передала тебе новую пряжу и схему для вязания. Поройся, они на дне сумки. Я заеду еще раз после работы. Как и всегда.

Мать молча кивнула.

Мередит вышла из комнаты, хлопнув дверью.

Нина, пару секунд поколебавшись, последовала за ней. Выйдя в коридор, она увидела, как Мередит торопливо идет к выходу, цокая по линолеуму каблуками.

– Мередит!

Та, не останавливаясь, показала ей средний палец.

Нина вернулась в жалкую комнатку с узкой кроватью, уродливым креслом и потертым деревянным комодом. Только по русским иконам и лампадке можно было понять, что за человек здесь живет. Женщина, которую папа считал сломленной… и любил больше жизни.

– Пойдем, мам. Пора тебя отсюда вытаскивать. Я везу тебя домой.

– Ты?

– Да, – твердо сказала Нина. – Я.



– Вот же стерва. Как можно было сказать мне такое? Да еще и при маме?!

Мередит стояла в тесном кабинете, где Джефф обычно писал для газеты свои обзоры городских событий. Впрочем, до города и до событий отсюда было далеко. Взглянув на кипу бумаг, лежавшую возле компьютера, она сообразила, что Джефф уже давно работает над романом. Тем самым, который она так и не начала читать.

Она принялась расхаживать по кабинету, машинально покусывая палец.

– Нужно было сразу все ей рассказать, я говорил тебе.

– Не время тыкать меня носом в ошибки.

– Ты же общалась с ней после того, как отвезла мать в Парк-Вью, – сколько, раза два или три? Понятно, почему она злится. Ты бы тоже взбесилась. – Он откинулся на спинку кресла. – Дай ей провести с матерью немного времени – и не позже завтрашнего вечера она поймет, почему ты так поступила. Твоя мать устроит ей цирк, и Нина тут же придет извиняться.

Мередит остановилась:

– Ты думаешь?

– Не думаю, а знаю. Ты поместила туда мать не потому что за ней было трудно ухаживать, хотя было и правда трудно. Ты сделала это, чтобы ее уберечь. Забыла?

– Да, – неуверенно сказала она, – и ей действительно становится лучше. Даже Джим это подтвердил. Больше нет ни прогулок босиком по снегу, ни ободранных обоев, ни порезанных пальцев. Видимо, все самое жуткое она приберегла для меня.

– Может, пора привезти ее домой, – сказал Джефф, но Мередит поняла, что он пытается закрыть тему.

То ли уже задумался о другом, то ли – что вероятнее – разговоры об одном и том же его утомили. Целый месяц она, переживая за мать, обсуждала ее состояние с Джеффом. Кажется, это было единственное, о чем Мередит в последнее время говорила с мужем.

– Я побегу, – сказал он. – Через двадцать минут интервью.

– Ой. Ну хорошо.

Он проводил ее к машине, припаркованной у выхода из грязного, переполненного людьми здания, в котором располагалась редакция газеты. Она села за руль и завела двигатель.

И только позже, читая за рабочим столом отчет об обрезке деревьев, Мередит осознала, что Джефф не поцеловал ее на прощанье.



Ведя арендованную машину к «Белым ночам», Нина то и дело косилась на мать, которая сидела на пассажирском кресле с вязаньем в руках.

Они с матерью ступили на незнакомую территорию. Казалось, то, что они делают сейчас вместе, должно породить некую близость, но ничего подобного у них никогда не бывало, и Нина сомневалась, что формальное сближение может привести к новому витку их отношений.

– Не нужно было мне уезжать, – сказала она. – Мне следовало убедиться, что у тебя все в порядке.

– Я и не ждала от тебя ничего такого, – ответила мать.

Нина не поняла, пытается та ее обвинить или констатирует факт.

– И все равно… – начала она и запнулась. С детской пытливостью она поглядывала на мать, ожидая от нее хоть какого-то отклика – будь то взгляд, кивок, сожаление или признательность. Что угодно, помимо раздражающего щелканья спиц.

У дома Нина проследила за тем, как мать складывает вязанье, берет сумку с иконами и открывает дверцу машины. С царственным видом она пересекла зеленеющую лужайку, прошла по выложенной брусчаткой дорожке, поднялась на крыльцо и, войдя в дом, закрыла за собой дверь.

– Спасибо, доченька, что помогла мне сбежать, – саркастически пробормотала Нина.

К тому времени, как она перенесла из машины багаж, мать успела вернуть иконы на прежнее место и зажечь лампаду, но сама куда-то исчезла.

С чемоданом матери Нина поднялась на второй этаж и остановилась возле открытой двери в родительскую спальню. Из комнаты доносились щелканье спиц и мягкий, напевный голос: мать то ли что-то бормотала себе под нос, то ли болтала по телефону.

Любое из этих занятий, похоже, привлекало ее сильнее, чем беседа с дочерью. Оставив чемодан в коридоре, Нина зашла в бывшую детскую, положила там рюкзак и сумку с камерой и снова спустилась. Растянувшись на папиной любимой кушетке, она взбила подушки, закинула их под голову и включила телевизор.

В считаные секунды она уснула. Так крепко и безмятежно она не спала уже много месяцев, а когда проснулась, ощутила себя свежей и готовой к подвигам.

Она поднялась на второй этаж, подошла к комнате матери, постучала:

– Мам?

– Заходи.

Мать сидела у окна в деревянном кресле-качалке, с вязаньем в руках.

– Привет, мама. Ты голодная?

– Я была голодна и вчера, и сегодня утром, но сделала сэндвичи. Мередит просила меня не пользоваться плитой.

– Я что, так долго спала? Черт. Обещай, что не скажешь Мередит.

Мать бросила на нее строгий взгляд.

– Я не даю обещаний малым детям, – сказала она и вернулась к вязанию.

Оставив мать, Нина отправилась принимать душ – долгий, горячий, какой бывает только в Америке. После него, даже в мятых и поношенных камуфляжных штанах, она снова ощутила себя человеком.

Затем она послонялась по кухне, пытаясь придумать, что бы приготовить на обед. В морозильнике обнаружилось множество контейнеров с едой, на каждом черной ручкой подписано название блюда и дата. Мама всегда готовила столько, что хватило бы на целую армию, не то что на семью из четырех человек, и остатки они никогда не выбрасывали, а складывали в контейнер, который, подписав, убирали в морозильник до лучших времен. Если бы наступил конец света, обитателям «Белых ночей» голод точно не грозил бы.

Нина выбрала бефстроганов и домашнюю лапшу.

Простая и утешительная еда. Как раз то, что нужно. Нина поставила кипятиться воду для лапши, отправила мясо в микроволновку и начала накрывать на стол, но ее отвлекла игра солнечного света. Выглянув в окно, она увидела, что весь питомник в цвету.

Нина кинулась наверх к кофру с камерами, схватила первую попавшуюся и слетела вниз. Глаза разбегались, и она принялась фотографировать все подряд: деревья, цветы, садовые дорожки. При каждом щелчке затвора она думала об отце, который так любил это время года. Наснимав вдоволь, она закрыла объектив крышкой и не спеша направилась в дом через зимний сад.

День стоял поразительно солнечный, и сад утопал в белоснежных цветах, сиявших на фоне сочной зелени. Сладковатый аромат цветения мешался с густым запахом плодородной почвы. Нина села на железную скамейку. Раньше ей казалось, что сад – это владение, целиком принадлежащее матери, но сейчас, когда все утопало в яблоневом цвету, папино присутствие ощущалось здесь так же явственно, как если бы он сидел рядом с ней.

Она снова принялась снимать: вот муравьи на зеленом листке, вот прекрасная магнолия, отливающая перламутровым блеском, а вот и главный элемент сада – медная колонна, слегка подернутая сине-зеленой патиной…

Нина опустила камеру.

Колонн теперь было две. Рядом со старой появилась еще одна, яркая и сверкающая, с изысканной спиральной капителью.

Нина снова посмотрела в видоискатель и навела резкость на новую колонну. Вверху она разглядела причудливую узорную гравировку: листья, цветы, ветви плюща.

И буква «Э».

Нина повернулась к старой колонне и, раздвинув цветы и стебли, рассмотрела, что выгравировано на ней.

За свою жизнь она сотни раз смотрела на эту колонну, но только сейчас впервые изучила ее вблизи. В узор были вплетены какие-то русские буквы. Там была «А», что-то вроде арки из трех перекладин, круглый знак – возможно, «О» – и еще символ, похожий на змейку. Несколько букв Нина распознать не смогла.

Она потянулась, чтобы к ним прикоснуться, и тут вспомнила, что на включенной плите стоит кастрюля с водой.

– Черт!

Она схватила камеру и побежала в дом.

Глава 9

Мередит наметила план. Она была уверена, что, навестив мать пару раз, Нина непременно поймет, почему возникла идея поместить ее в дом престарелых. Да, за последние пару недель мать вроде пошла на поправку, но Мередит с трудом верилось, что за ней больше не нужно присматривать.

Заручиться Нининым одобрением для Мередит было важно, крайне важно. Она больше не могла в одиночку нести бремя своего решения. Прошло почти полтора месяца с тех пор, как мать поселилась в Парк-Вью, и ее лодыжка полностью пришла в норму. Значит, совсем скоро придется принять окончательное решение, а Мередит не готова делать это одна.

В четыре тридцать она вышла из офиса и поехала в дом престарелых. В вестибюле она помахала Сью-Эллен, администратору, и, высоко подняв голову, зашагала дальше: в одной руке ключи от машины, в другой сумка. У комнаты матери она немного постояла, убеждая себя, что головная боль ей только мерещится, а затем отворила дверь.

В комнате прибирались двое мужчин в синих спецовках – первый подметал пол, а второй протирал окно. Вещей матери видно не было. На кровати, еще вчера покрытой новым постельным бельем, которое купила Мередит, лежал голый синий матрас.

– А где миссис Уитсон?

– Выселилась, – не оборачиваясь, сказал один из мужчин. – Даже не предупредила.

Мередит моргнула.

– Что, простите?

– Она выселилась.

Мередит круто развернулась и быстро пошла к вестибюлю.

– Сью-Эллен, – сказала она, кончиками пальцев дотронувшись до виска. – Где моя мама?

– Она уехала с Ниной. Взяла да уехала. Ни с того ни с сего.

– Что ж. Это недоразумение. Она скоро вернется…

– Мередит, теперь нам некуда ее поселить. В той комнате поселится миссис Макгатчен. Никогда не знаешь, как сложится, но пока у нас полная загрузка вплоть до конца июля.

Мередит была так взвинчена, что забыла о приличиях. Не попрощавшись, она вылетела из здания и запрыгнула в машину. Впервые в жизни она наплевала на ограничения скорости и уже через двенадцать минут подъехала к «Белым ночам».

Весь дом провонял гарью. Раковина на кухне была забита грязными тарелками, на столе валялась открытая коробка с пиццей. В ней оставалось больше половины кусочков.

Но это еще не самое плохое.

На одной из конфорок стояла скособоченная кастрюля. Даже не прикасаясь к ней, Мередит поняла, что дно расплавилось и прилипло к плите.

Она собралась было бежать на второй этаж, но ее взгляд упал на зимний сад. Сквозь застекленные двери с деревянными рамами она увидела мать и Нину, они сидели рядом на железной скамейке.

Мередит распахнула двери с такой силой, что одна из створок врезалась в стену.

Пересекая двор, она расслышала в голосе матери интонацию, с которой та обычно рассказывала сказки, и сразу же поняла: приступы дезориентации не прошли.

– …Она тоскует по отцу, которого Черный князь заточил в красной башне, но жизнь продолжает идти своим чередом. Всякой девушке суждено усвоить этот страшный урок. В прудах дворцового сада по-прежнему плавают лебеди, а в летние белые ночи, где-нибудь в два часа, вельможи с дамами выходят прогуляться по набережным. Она еще не знает, сколько испытаний может уготовить зима, что розы замерзают в одно мгновение, а юным девушкам приходится лелеять огонь в мертвенно-бледных ладонях…

– На сегодня достаточно, мама, – сказала Мередит, стараясь не выдавать, насколько взбешена. – Пойдем в дом.

– Не прерывай ее… – сказала Нина.

– Ты идиотка, – отрезала Мередит и помогла матери встать.

Она довела ее до двери, поднялась с ней по лестнице на второй этаж и, вручив вязанье, усадила в кресло-качалку.

Когда Мередит спустилась, Нина ждала ее на кухне.

– Ты вообще думаешь?

– Ты слышала, что она рассказывала?

– Что?

– Сказка. Это не та, что про крестьянку и принца? Помнишь, как…

Мередит схватила сестру за запястье, потащила ее в столовую и щелкнула выключателем.

Там все оставалось точь-в-точь как в день, когда мать упала со стула. Обои изодраны, на стенах, будто старые шрамы, зияли оголенные полосы. И на самих обоях, и на штукатурке бурые пятна.

Откуда-то издалека донесся хлопок – наверное, глушитель одного из грузовиков в питомнике.

Мередит повернулась к Нине, но, прежде чем она успела что-либо сказать, на лестнице застучали шаги.

Почти сбежав по ступеням, мать опрометью пересекла кухню и сдернула с вешалки пальто.

– Вы слышали выстрелы? В подвал! Быстро!

Мередит кинулась к матери, схватила за руку, надеясь, что прикосновение приведет ее в чувство.

– Мама, это просто чей-то глушитель. Все хорошо.

– Мой львенок плачет. – Мать смотрела в пространство остекленевшими глазами. – Он очень голоден.

– Никаких голодных львов у нас нет, – сказала Мередит ровным, убаюкивающим голосом и осторожно спросила: – Хочешь, я согрею суп?

Мать уставилась на нее:

– У нас есть суп?

– У нас полно супа. А еще есть хлеб, масло и каша. Здесь никто не голодает.

Мередит аккуратно взяла из рук матери пальто. В кармане оказалось четыре баночки клея.

Мать пришла в себя так же быстро, как произошло помутнение. Она выпрямилась, посмотрела на дочерей и вышла из кухни.

Нина во все глаза смотрела на Мередит:

– Что за хрень?

– Теперь поняла? – ответила та. – Она временами… впадает в безумие. Поэтому нужно, чтобы кто-нибудь постоянно за ней присматривал.

– Ты ошибаешься, – сказала Нина, переводя взгляд на дверь, за которой только что скрылась мать.

– Конечно, Нина, ты гораздо умнее меня. Давай, расскажи, в чем же я не права?

– Это не безумие.

– Да ну? И что же это такое?

Нина посмотрела на нее:

– Страх.



Нина не удивилась, когда Мередит, будто мученица, принялась отдраивать кухню. Она видела, что сестра в ярости. Нина могла бы почувствовать вину, но ей было все равно.

Она снова задумалась об обещании, которое дала отцу.

Попросите маму рассказать вам историю о крестьянке и принце.

Когда отец взял с нее это обещание, оно казалось бессмысленным, невыполнимым. Нина тогда решила, что это последняя просьба человека, который отчаянно хочет, чтобы жена и дочери стали ближе друг другу.

Но без него мать и правда рассыпалась на части. В этом он оказался прав. И он считал, что сказка должна ей помочь.

Мередит отодрала кастрюлю, переставила на другую конфорку и выругалась.

– Пока не соскоблим то, что ты тут сотворила, даже плитой воспользоваться не сможем.

– Есть микроволновка, – заметила Нина.

Мередит обернулась:

– И это твой ответ? Микроволновка? Больше тебе сказать нечего?

– Папа взял с меня слово…

Мередит вытерла руки полотенцем и с силой швырнула его на стол.

– Да угомонись ты уже. Ей не помогут все эти дурацкие сказки. Единственный способ – это дать ей безопасное окружение.

– Ты хочешь снова упечь ее в богадельню. Зачем? Чтобы было время сходить с подружками на обед?

– Да как ты смеешь так говорить? Взгляни на себя! – Мередит шагнула к Нине и понизила голос: – Папа целыми днями листал журналы, искал там снимки, сделанные любимой дочуркой. Ты знала? Изо дня в день проверял и почту, и автоответчик, ожидая от тебя новостей, и почти всегда впустую. Так что не тебе называть меня эгоисткой.

– Довольно.

В дверном проеме стояла мать в ночной рубашке и с распущенными, вопреки обыкновению, волосами. Ключицы выпирали, натягивая испещренную прожилками кожу, на шее на тоненькой золотой цепочке висел маленький православный крестик. Весь облик матери – седые волосы, бледная кожа и белая ночная рубашка – был таким блеклым, что она казалась почти прозрачной. И только ее изумительные голубые глаза сверкали от злости.

– Значит, так вы чтите память отца? Устраивая скандалы?

– Мы не скандалим, – вздохнула Мередит. – Мы волнуемся за тебя.

– Вы думаете, что я потеряла рассудок, – сказала мать.

– Я так не думаю, – возразила Нина. – Я видела новую колонну в зимнем саду. И выгравированные буквы.

– Какие еще буквы? – спросила Мередит.

– Неважно, – ответила мать.

– А по-моему, важно, – сказала Нина.

Мать никак не отреагировала. Не вздохнула, не вздрогнула и даже не отвела взгляд. Она лишь прошла в кухню и села за стол.

– Мы ничего про тебя не знаем, – сказала Нина.

– Прошлое не имеет значения.

– Ты всю жизнь нам это твердила, и мы не спорили. А может, нам было неинтересно. Но теперь мне не все равно, – ответила Нина.

Мать медленно подняла голову, и на этот раз ее взгляд был не только ясным, но и очень печальным.

– Ты будешь и дальше приставать с расспросами, правда? Разумеется, будешь. Мередит испугается, попытается помешать, но тебя не остановит никто.

– Папа взял с меня слово. Он хотел, чтобы мы выслушали до конца твою сказку. Я не могу его подвести.

– Давать обещания умирающим – дурная затея. Надеюсь, ты усвоила этот урок. – Мать встала из-за стола, она еле заметно ссутулилась. – У папы сердце разорвалось бы от вашей ругани. Вам повезло, что вы есть друг у друга. Научитесь это ценить. – С этими словами она вышла из кухни.

Сверху донесся стук захлопнувшейся двери.

– Послушай, Нина, – заговорила Мередит после долгой паузы. – Мне наплевать на ее дурацкие сказки. Я буду о ней заботиться, потому что пообещала отцу и потому что так нужно. Но то, что ты здесь затеяла, все эти попытки с ней сблизиться, это, по-моему, самоубийство, а я уже устала бросаться на амбразуру. Прости, но я в этом не участвую.

– Думаешь, я не в курсе? – сказала Нина. – Я же твоя сестра. Я знаю, как ты стараешься.

Мередит повернулась к плите и так рьяно набросилась на испорченную конфорку, будто хотела найти под ней клад.

Нина подошла к сестре:

– Я понимаю, почему ты увезла ее в это адское место.

Мередит обернулась:

– Правда?

– Да. Ты думала, она слетела с катушек.

– Потому что это действительно так.

Нина не знала, как ответить, чтобы ее слова прозвучали разумно. Ей было ясно, что она сама потеряла очень важную часть себя, – и, возможно, выполнив обещание, она сможет снова обрести цельность.

– Я заставлю ее рассказать мне ту сказку, от начала и до конца. Умру, но заставлю.

– Делай что хочешь, – вздохнула Мередит. – Как и всегда.



Придя в офис, Мередит попыталась забыться в рабочих делах, занять мысли проблемами питомника и склада, но все валилось из рук. С каждым вдохом в груди будто сжимался какой-то клапан, готовый в любую минуту лопнуть. В третий раз за день сорвавшись на кого-то из сотрудников, она наконец сдалась и решила уйти, пока не наломала еще больше дров. Она бросила пачку документов Дэйзи на стол, нервно сказала: «Подшей, пожалуйста» – и убежала, прежде чем та успела что-то спросить.

Мередит села за руль и поехала сама не зная куда. Вскоре она обнаружила, что едет по давно забытой дороге, которая вела, можно сказать, в ее молодость.

Она остановила машину у сувенирной лавки «Белых ночей». Это была маленькая и симпатичная постройка, окруженная цветущими старыми яблонями и чуть отстоявшая от шоссе.

Когда-то здесь был павильон с фруктами, и Мередит провела за прилавком не одно чудесное лето, продавая туристам превосходные яблоки из питомника.

Она долго смотрела сквозь лобовое стекло на этот домик с белой дощатой обшивкой и карнизами, увешанными гирляндами. Летом здесь повсюду будут цветы – на клумбах у входа, в корзинках на крыльце, между прутьев ограды.

Именно Мередит придумала сделать из фруктового павильона сувенирную лавку. Она хорошо помнила, как предложила папе эту идею. В то время она была молодой мамой с двумя детьми-погодками.

Получится здорово, пап. Туристы будут в восторге.

Замечательная мысль, Бусинка, умница. Ты будешь моей звездочкой…

Она вложила в эту лавку всю душу, скрупулезно отбирала каждый товар для продажи. Ее затея имела огромный успех, и вскоре, даже вдвое расширив площадь, они не могли поместить на витринах все изделия, которые приносили им окрестные мастера.

Только ради отца она согласилась бросить лавку и заняться складом.

Оглядываясь назад, Мередит поняла, что именно тогда начала жить, думая обо всех, кроме самой себя…

Она переключилась на задний ход, развернулась и покатила прочь от лавки, уже жалея, что дорога завела ее сюда. Следующий час Мередит ехала куда глаза глядят, просто любуясь окрестными пейзажами, так преобразившимися весной. Домой она вернулась уже в сумерках, медленно погружавших мир в темноту.

Мередит покормила собак и приготовила ужин, а затем набрала ванну и бездумно лежала там, пока вода окончательно не остыла.

После всего, что сегодня произошло, она чувствовала себя настолько растерянной и огорченной, что не знала, как быть и чего желать. Уверена она была только в одном: Нина скоро перевернет все вверх дном и тогда спокойной жизни не видать. А выльется все, разумеется, в какую-нибудь огромную заваруху, расхлебывать которую снова придется Мередит.

Как же она устала все тащить на своих плечах.

Мередит вытерлась, натянула удобные спортивные штаны и вышла из ванной. Когда она сушила мокрые волосы полотенцем, ее взгляд упал на их с Джеффом большую кровать, стоящую у дальней стены.

Она с мучительной тоской вспомнила день, когда они только ее купили. Кровать была им не по карману, но они с Джеффом лишь посмеивались над этим и расплатились кредиткой. Когда кровать доставили к ним домой, они вернулись с работы пораньше и тут же рухнули на нее и отпраздновали покупку, хохоча, целуясь и отдаваясь страсти.

Вот чего ей не хватало – страсти.

Было бы здорово сорвать с себя одежду, броситься с Джеффом в постель и напрочь забыть обо всем на свете: о Нине, матери, доме престарелых и сказках.

Как только эта мысль пришла ей в голову, у Мередит немедленно созрел план. Впервые за много месяцев чувствуя желание, она надела сексуальную комбинацию и спустилась на первый этаж. Зажгла камин и, налив себе бокал вина, стала ждать Джеффа с работы.

В одиннадцать вечера его все еще не было дома. Желание стало сменяться злостью.

Да где же он, черт возьми, пропадает?

К тому времени, как он наконец появился в гостиной, она успела выпить три бокала вина, а ужин остыл.

– Где тебя носило? – поднимаясь, спросила она.

Он сдвинул брови:

– Что?

– Я приготовила романтический ужин. Все остыло.