Тави нахмурился.

XXVII

— Как племена Маратов?

Наконецъ, однажды вечеромъ, государь позвалъ въ себѣ Жоржа и, немножко смущаясь, попросилъ его совѣта: возможно-ли, не возбудитъ-ли черезъ чуръ много шума, если онъ рѣшится сдѣлать графиню Скабронскую кавалерственной дамой ордена св. Екатерины. Жоржъ смутился, но отвѣчалъ, что если есть на свѣтѣ изящная женщина, на которую бы слѣдовало надѣть всевозможныя регаліи всѣхъ странъ, то, конечно, это графиня Скабронская, Но, однако, Жоржъ уговорилъ Государя обождать, такъ какъ и безъ того много клеветъ, много лжи изъ-за пребыванія графини въ Ораніенбаумѣ.

— Не совсем. Каждая область полностью независима. Здесь нет никакого союза племен, нет консолидированного руководства. Каждая управляется полностью независимо от всех остальных.

— Вся столица увѣрена, что вы влюблены въ графиню! замѣтилъ Жоржъ.

— Что жъ! это правда! отозвался государь добродушно.

Тави заморгал.

Жоржъ нѣсколько опять сконфузился и прибавилъ:

— Это… — Он нахмурился. — Я собирался сказать, что это безумие.

— Она красавица… Но въ Петербургѣ говорятъ злые языки, что вы хотите постричь государыню и… и жениться на графинѣ Скабронской, сдѣлать ее императрицей.

— Хм, — сказал Магнус. — Потому что Карна — дикий мир, наполненный множеством различных народов, большинство из которых конфликтует друг с другом. Мы, алеранцы, только объединившись против наших врагов смогли выжить и преуспеть.

— И это правда… Можетъ быть.

Тави указал на карту.

Жоржъ опѣшилъ и замолчалъ.

— А число канимов настолько велико, что они могут позволить себе раздробленность.

— Скажите, дядюшка, что дѣдъ мой, Великій Петръ, былъ дуракъ по вашему? Нѣтъ! Хорошо! A онъ развѣ не развелся съ своей женой, развѣ не женился второй разъ… A на комъ? Кто была Марта? — солдатская жена. A потомъ кто была она? Императрица Екатерина всероссійская. A чѣмъ Маргарита хуже Марты? Сравненія нѣтъ!.. Марта была необразованная женщина, но любившая моего дѣда. A Маргарита блестящая женщина! И умна, и красавица, и обожаетъ меня. Что скажете?

Магнус кивнул.

Принцъ Жоржъ ничего не сказалъ, а только повторялъ про себя:

— Учитывая обстоятельства, меня переполняет радость из-за того, что новый Принцепс нашел честное, мирное и взаимовыгодное решение для разрешения ситуации в Долине.

— Ungeheuer! Ungeheuer!..

Дѣйствительно, вліяніе графини надъ государемъ уже зашло далеко… И многое казалось уже возможнымъ…

— Это не испортит первое впечатление, — согласился Тави. Он медленно покачал головой. — Ты можешь представить, Магнус, что случилось бы, если бы эти сумасшедшие идиоты из Сената настояли на своем и профинансировали ответное наступление на родину канимов?

Вліяніе это всѣ увидѣли на первыхъ же порахъ, и поводомъ послужилъ поединокъ Шепелева.

Магнус молча покачал головой.

Принцъ Жоржъ прискакалъ въ Ораніенбаумъ, передалъ государю вѣсть о поединкѣ, о смерти своего любимца, — человѣка, который еще на дняхъ вѣрой и правдой служилъ лично государю. Жоржъ передалъ подробности поединка со словъ Будберга и въ добавокъ еще присочинилъ. Шепелевъ и Квасовъ вышли какими-то голыми разбойниками, которые заманили двухъ нѣмцевъ въ пустырь за городъ и чуть не умертвили обоихъ.

— С такой численностью, — продолжил Тави, — они бы стёрли нас с лица земли. Не важно, могут они заклинать фурий или нет, они могли бы уничтожить нас в два счёта.

Лицо Магнуса стало мрачным.

Государь былъ пораженъ смертью Фленсбурга, котораго видѣлъ за два дня передъ тѣмъ, но онъ вспомнилъ и тѣ успѣхи, которые сдѣлалъ въ фехтованіи старый лейбъ-компанецъ, и понялъ теперь, что такой противникъ, конечно, долженъ былъ оказаться опаснымъ для всякаго. Государь будто чуялъ, что въ разсказѣ принца не все ясно, тѣмъ не менѣе онъ отдалъ приказъ немедленно судить Квасова и Шепелева военнымъ судомъ и тотчасъ же разжаловать обоихъ въ простые рядовые.

— Похоже на то.

Одна изъ первыхъ узнала объ этомъ, пріѣхавшая изъ города, Маргарита. Государь тотчасъ же передалъ ей o своемъ намѣреніи примѣрно наказать виновныхъ и отплатить за смерть ея друга Фленсбурга. Петръ Ѳедоровичъ думалъ вдобавокъ, что онъ этимъ сдѣлаетъ большое удовольствіе графинѣ. Онъ не зналъ того, что знала вся столица, онъ не зналъ, кто юноша для этой прихотливой кокетки.

Тави посмотрел на него.

Маргарита, одна знавшая какъ было все дѣло, какъ она съ шлезвигцемъ послали на вѣрную смерть бѣднаго юношу, пришла въ ужасъ.

— Так почему же они этого не сделали?

Жоржъ поскакалъ въ Петербургъ исполнить приказъ государя, а Маргарита осталась съ нимъ. По ея просьбѣ черезъ часъ поскакалъ гонецъ въ Петербургъ съ приказаніемъ доставить въ Ораніенбаумъ тотчасъ же и Квасова и Будберга.

Старый курсор снова покачал головой.

— Я не знаю.

На другой же день Будбергъ и наканунѣ подъ конвоемъ привезенный Квасовъ явились къ государю, и Петръ Ѳедоровичъ самъ разспросилъ подробно и того, и другого, по очереди, обо всѣхъ подробностяхъ поединка. Будбергъ путался болѣе чѣмъ когда либо, вралъ, самъ себя опровергалъ, не желая сознаться въ своей жалкой роли товарища и секунданта.

Тави некоторое время изучал карту, разглядывая различные области.

Квасовъ послѣ него разсказалъ государю все въ мельчайшихъ подробностяхъ, и каждое слово лейбъ-компанца дышало негодованіемъ и искренностью. Болѣе всего поразило государя, что Фленсбургъ бросился уже на упавшаго и безоружнаго Шепелева, намѣреваясь просто зарѣзать, такъ какъ первая рана, полученная при законныхъ условіяхъ, была совершенно легкая.

— Причём Варг, я полагаю, является представителем только одной из этих территорий?

— Такъ онъ его зарѣзать хотѣлъ, какъ рѣжутъ изъ-за угла! воскликнулъ государь. — Когда дрались законно, не съумѣлъ убить, а тутъ лежачаго дорѣзать захотѣлось! Не зналъ я, что онъ такой негодяй! A еще нѣмецъ! Это бы тебѣ подъ стать…

— Да, — сказал Магнус. — Нараша. Это единственная область, которая действительно вступила в контакт с Алерой.

Область Нараш, отметил Тави, была также местом приписки для порта Маршаг.

— За что же, ваше величество, вспыхнулъ Квасовъ:- чѣмъ же мы, россіяне, заслужили такого объ насъ разсужденія! У насъ и пословица есть на нашемъ россійскомъ нарѣчіи: лежачаго не бьютъ!

— Тогда, полагаю, следующий вопрос, который мы должны себе задать…

— A развѣ есть такая пословица? удивился государь.

Снаружи отчаянно зазвенел корабельный колокол. Демос начал выкрикивать приказы. Несколько мгновений спустя, капитан постучался, затем открыл дверь их каюты.

И Квасовъ не съ разу убѣдилъ государя, что такая пословица давнымъ давно существуетъ.

— Магнус, — сказал он, кивая в сторону старого курсора.

— Милорд, — сказал он, кивая Тави.

Государь, конечно, понялъ все дѣло, какъ слѣдуетъ, разсудилъ его совершенно справедливо. Онъ взялъ во вниманіе, что Фленсбургъ первый нанесъ оскорбленіе безо всякаго повода и вызвалъ на поединокъ юношу, едва умѣвшаго держать шпагу въ рукѣ, съ тѣмъ, чтобы навѣрняка убить его. И это непремѣнно случилось бы, если бы не Квасовъ, недавно, будто по волѣ Божіей, выучившійся мастерски владѣть оружіемъ.

— Старый морской волк был прав. С юга на нас надвигается шторм.

Тави поморщился, но кивнул.

Квасовъ былъ тотчасъ же освобожденъ самимъ государемъ. A послѣ этого, при встрѣчѣ съ Маргаритой, Петръ Ѳедоровичъ поблагодарилъ ее при всѣхъ за совѣтъ вызвать участниковъ поединка и допросить ихъ лично. И при человѣкахъ двадцати придворныхъ государь произнесъ нѣсколько горячо:

— Чем мы можем вам помочь, капитан?

— Привязать все, что не привинчено к полу, — ответил Демос, — в том числе себя. Шторм будет тот ещё.

— Я не привыкъ къ умнымъ совѣтамъ! Мнѣ все глупости совѣтуютъ. Спроси я по поводу этого поединка хоть бы вотъ «Романовну», или Гудовича, или хоть дядю. Непремѣнно бы заставили сдѣлать чертъ знаетъ что?! Какъ они только сунутся разсуждать, такъ у нихъ сейчасъ Шемякинъ судъ. Благодарю васъ, графиня! Я отнынѣ буду пользоваться только вашими совѣтами, когда будетъ къ тому случай. A за нынѣшнее позвольте мнѣ при всѣхъ разцѣловать ваши ручки.

Глава 2

XXVIII

Валиар Маркус раздумывал над тем, как следует сообщить молодому гордому офицеру-каниму о том, что существует большая разница между тем, чтобы сказать алеранцу, что у того не очень чуткое обоняние, и тем, чтобы заявить ему, что он воняет.

Маркус осознавал, что молодой каним стремился проявить себя на уроках перед такими личностями как Варг, бесспорный лидер канимского флота, и его сын Насаг, следующий за ним по старшинству.

Наступили, наконецъ, и послѣдніе дни іюня мѣсяца.

Если бы Маркус выставил молодого офицера дураком, это стало бы оскорблением, которое каним не забыл бы до самой смерти. Учитывая невероятно долгую продолжительность жизни канимов, это означало, что действия Маркуса могли сказаться, хорошо или плохо, на тех, кто еще даже не родился.

Весь этотъ мѣсяцъ государь прожилъ въ Ораніенбаумѣ почти безвыѣздно. Государыня сначала оставалась въ Петербургѣ одна въ большомъ новомъ дворцѣ и здѣсь на свободѣ принимала всѣхъ петербургскихъ сановниковъ, все чаще являвшихся къ ней, все дольше засиживавшихся у нея по вечерамъ. Но затѣмъ вскорѣ ей приказано было переѣхать въ Петергофъ.

— Несмотря на то, что ваша фраза является корректной, — осторожно и медленно ответил Маркус на четком алеранском, — некоторые мои соотечественники могут отреагировать на нее не совсем адекватно. Наше обоняние, как вы заметили, развито намного хуже, чем ваше, таким образом, формулировки, относящиеся к этому, могут трактоваться не так, как это принято у вашего народа.

Варг издал негромкое рычание и пробормотал:

Еще съ первыхъ чиселъ іюня, когда по городу распространилась громовая вѣсть о новой предпринимаемой войнѣ съ Даніей за Шлезвигъ, никому ни на что не нужный, вся столица заволновалась: и дворъ, и дворянство, и простой народъ. Мало того, что правительство примирилось съ исконнымъ врагомъ, съ Фридрихомъ, и стало помогать ему въ его войнѣ съ прежними своими союзниками! Мало того, что отданы Фридриху, даромъ, годами завоеванныя земли! Теперь начиналась война съ государствомъ, съ которымъ отношенія были отличныя, изъ-за маленькаго клочка земли, котораго, конечно, Данія не можетъ отдать безъ упорной и кровавой борьбы. Недавно подарили Фридриху чуть не цѣлое королевство, а теперь хотятъ завоевать маленькое герцогство!

— Не важно, алеранец он или каним, он должен знать, что его запах неприемлем.

Но болѣе всѣхъ заволновалась гвардія. Дармоѣды солдаты, привыкшіе по ротнымъ дворамъ къ жизни между курами, дѣтьми и бабами, валяться на печи отъ зари до зари, негодовавшіе еще недавно на простые парады и смотры, были совершенно поражены мыслью о войнѣ.

Маркус повернул голову к старому седому вождю канимов и по-алерански поклонился.

Сначала прошла вѣсть, и ей никто не вѣрилъ, а затѣмъ вѣсть была подтверждена указомъ государя, что первая выступитъ на войну и первая понюхаетъ пороху, конечно, гвардія. Люди пользовавшіеся каждымъ удобнымъ случаемъ, чтобы въ превратномъ видѣ представить всѣ распоряженія правительства, тотчасъ же распустили слухъ, которому всякій солдатъ радъ былъ вѣрить. Слухъ этотъ былъ, что государь, хотѣвшій прежде раскассировать гвардію, подѣлавъ изъ нея полевыя команды, теперь хочетъ отдѣлаться отъ нея болѣе жестокимъ способомъ, — всю положить на поляхъ иноземныхъ подъ пушками датчанъ. Ему не Шлезвигъ нуженъ! Зачѣмъ ему маленькое герцогство? Ему нужно средство, законное и хитрое, истребить гвардію. Кто и не вѣрилъ этой нелѣпости, повторялъ, клялся, что будто бы государь прямо и искренно говорилъ объ этомъ многимъ, и совѣтъ этотъ поданъ ему Фридрихомъ.

— Как пожелаете, сэр.

У него в запасе оказалось лишь несколько секунд, прежде чем смущенный молодой офицер издал рычание и бросился на Маркуса, обнажив клыки.

Такъ или иначе, но гвардейскіе полки, въ особенности преображенскій и измайловскій, весь іюнь волновались безъ конца. Бабы плакались и причитали отъ зари до зари о томъ, что мужья осуждены на смерть.

Маркус распознал признаки той болезненно хрупкой гордости, что, как оказалось, были так же широко распространены и часто проявлялись как среди молодых честолюбивых канимов, так и среди подобных им алеранцев.

Чьи-то деньги щедрой рукой сыпались въ ряды солдатъ. Конная гвардія, измайловцы, семеновцы, преображенцы, отъ капрала до рядового, съ утра ходили во хмѣлю. Случаи неповиновенія, открытаго буйства, относительно нелюбимыхъ офицеровъ все учащались. Въ преображенскомъ полку три ненавистныхъ солдатамъ офицера, Текутьевъ, Воейковъ и Квасовъ, даже опасались за свою жизнь.

Маркусу было почти шестьдесят, и он никогда не был достаточно быстр, чтобы справиться с канимом, опирайся он только на свои ощущения — но предусмотрительность всегда обеспечивала куда более надежную защиту, чем одна только скорость.

Текутьевъ, однажды вечеромъ, на собственномъ ротномъ дворѣ, въ темную ночь, получилъ страшный ударъ кулакомъ по головѣ. Онъ не могъ поймать оскорбителя, но видѣлъ, однако, на немъ свой преображенскій мундиръ.

Маркус предвидел эту вспышку агрессии и тяги к насилию.

Квасовъ, проходя, тоже ночью, по корридору ротной казармы, получилъ ударъ, но уже не кулакомъ, а ножомъ. По счастью, ножикъ скользнулъ, распоролъ ему сюртукъ, прорѣзалъ обшлагъ мундира и только разцарапалъ плечо. На его крикъ выскочило нѣсколько солдатъ, но злоумышленникъ тоже не былъ найденъ. На утро, когда Квасовъ и Воейковъ требовали выдачи этого человѣка, котораго солдаты, конечно, не могли не знать, то изъ толпы раздался крикъ:

В каниме было восемь футов стальных мускулов, клыков и жестких костей, и он весил как два или три Маркуса — но, бросившемуся вперед, ему было не развернуться, и Маркус схватил его за ухо своей мозолистой рукой и потянул в сторону.

— Небось, не выдадимъ! Обожди малость, скоро васъ всѣхъ голштинцевъ передушатъ!

Каним извернулся и откатился. Рычание перешло в высокий агонизирующий визг, и он инстинктивно дернулся к источнику боли, чтобы уменьшить давление на свое чувствительное ухо.

И Квасовъ уже опасался бывать въ сумерки и по вечерамъ на собственномъ ротномъ дворѣ.

Маркус, пользуясь моментом, использовал инерцию движения канима, лишил противника равновесия и, используя их общий вес, ударил того в подбородок, уронив на палубу с зубодробительным треском.

Впрочемъ, лейбъ-компанецъ, теперь маіоръ, рѣдко бывалъ даже на своей квартирѣ. Онъ проводилъ дни, а иногда и ночи около выздоравливавшаго племянника.

Молодой каним лежал там, потрясенный, его глаза посоловели, язык свешивался из пасти, кровоточащей из-за небольшого пореза.

Вмѣстѣ съ нимъ, не отходя вы на шагъ, ухаживала за юношей и Василекъ.

Маркус поднялся и поправил тунику.

Шепелевъ поправлялся медленно, но къ концу мѣсяца былъ уже на ногахъ, и только немного блѣдный, немного слабый отъ большой потери крови. Вмѣстѣ съ тѣмъ онъ возмужалъ. Въ лицѣ его и красивыхъ глазахъ уже не было прежняго юношескаго наивнаго выраженія. Глаза его будто подернулись легкой дымкой печали, дымкой пережитаго, выстраданнаго. Такія драмы, какъ его сердечная драма, не проходятъ даромъ, и даже не рана отъ шпаги Фленсбурга, и не потеря крови, а, главнымъ образомъ, рана, нанесенная въ сердце его Маргаритой, подѣйствовала на него, и если не состарѣла, то заставила возмужать.

— Обладать более слабым обонянием, — продолжил Маркус так, будто ничего не произошло, — это не совсем то же самое, что услышать от кого-либо, что от него плохо пахнет. Может случиться так, что впечатлительный человек примет это за оскорбление. К примеру, я, являясь всего лишь старым центурионом, слишком медленным, чтобы представлять серьезную опасность в бою, не нахожу в этом заявлении ничего оскорбительного. Меня это не разозлило, и я ничего бы не предпринял, даже если бы расстроился по этому поводу. Но я опасаюсь того, что кто-то менее терпимый и более боеспособный может причинить вам вред, в то время как вы всего лишь стараетесь быть дружелюбным. Вы меня понимаете?

Впрочемъ, со дня поединка, со времени болѣзни юноши, уже случились два событія, которыя въ жизни Шепелева и жизни княжны отдалили и будто поставили на второй планъ преступный и отвратительный поступокъ Маргариты.

Молодой офицер смотрел на Маркуса невидящими глазами. Он несколько раз моргнул.

Василекъ была неотлучно день и ночь у изголовья юноши, вопреки всѣмъ приличіямъ, вопреки собственнымъ свойствамъ характера, и на увѣщанія Квасова отвѣчала спокойно и твердо:

Затем его уши дрогнули в едва различимом знаке понимания и согласия.

— Вот и хорошо, — сказал Маркус на грубоватом, но вполне понятном канише, лишь слегка обнажая в улыбке зубы. — Я рад, что вы достигли такого прогресса в попытках понять алеранцев.

— Что мнѣ! Пускай! Будь, что будетъ! Вѣдь я ему сказалась! Онъ знаетъ! Что-жъ тутъ скрытничать! A что про меня выдумаютъ злые люди, мнѣ все равно. Господь видитъ, что я дурного не дѣлаю. A ходить за нимъ, мнѣ — сердце и совѣсть велятъ…

— Хороший урок, — прорычал Варг в подтверждение его слов. — Свободен.

Молодой каним поднялся, обнажил горло в знак уважения Варгу и Насагу и неуверенно поплелся из каюты.

Черезъ недѣлю послѣ этого, почти безотлучнаго пребыванія у Шепелева, Василекъ, бывшая только раза два около больной тетки на минуту, собралась однажды снова провѣдать больную. Но явившіеся на квартиру Шепелева люди объявили, что барыня приказала долго жить, что по утру ее нашли скончаншейся.

Маркус повернулся к Варгу. Каним был великаном даже для представителя своего народа, около девяти футов ростом, и Чистокровный был построен с учетом этого.

Василекъ вздохнула, перекрестилась, пожелала теткѣ царства небеснаго, но совѣсть не укорила ее. Тетка лежала за послѣдніе дни въ совершенно безсознательномъ положеніи, Василекъ ничѣмъ не могла ей помочь, а здѣсь около этого человѣка, который былъ ей дороже всего на свѣтѣ, она была полезна. Здѣсь именно сердце и совѣсть приказывали ей быть безотлучно. Вдобавокъ докторъ Вурмъ, пользовавшій юношу, сказалъ ей совершенно серьезно, что Шепелевъ многимъ обязанъ ей.

Эта каюта, которая для канимов была так же тесна, как и любое другое помещение на корабле, Маркусу казалась огромной.

Василекъ вмѣстѣ съ Квасовымъ прохлопотали три дня, похоронили Гарину, и княжна, приказавъ запереть опустѣлый домъ, вернулась снова въ маленькую квартиру выздоравливающаго.

Огромный каним, чья черная шкура была иссечена белыми полосами многочисленных шрамов, присел на корточки, что было своего рода позой расслабленности, взял в лапы тяжелый сверток, и раскрыл его на середине, там, где читал во время урока алеранского.

— Маркус, — проворчал Варг; басовитое рычание его звучало угрожающе, каким всегда и было. — Я ожидаю, ты потребуешь объяснений этому нападению.

A черезъ дней пять послѣ этого перваго событія случилось другое, даже не внезапное или нежданное, а понемногу не замѣтно готовившееся, но про него покуда знали только Василекъ и Шепелевъ.

— У вас есть молодой офицер, который был бы перспективным, не будь он при том невыносимым высокомерным дураком, убежденным в непобедимости вашего рода и, как следствие, его самого.

Однажды вечеромъ Квасовъ, прійдя съ ротнаго двора въ квартиру племянника, засталъ Шепелева уже сидящимъ на креслѣ, а Василекъ наливала ему чай.

Уши Варга весело качнулись взад-вперед. Он взглянул на Насага — более коренастую и мускулистую версию его вождя. Пасть Насага была широка распахнута, обнажая белоснежные клыки и вываленный в канимской версии улыбки язык.

Квасовъ остановился, поглядѣлъ на нихъ, нюхнулъ съ присвистомъ изъ тавлинки и выговорилъ:

— Говорил же, — сказал Варг каниму. — Мастер охоты он мастер охоты и есть.

— Вотъ только тутъ и душу отведешь! Молодецъ, порося, давно бы тебѣ сидѣть! Завалялся! Небось, поди и ноги трясутся, какъ у столѣтняго старца. Да, прибавилъ лейбъ-компанецъ, — тутъ вотъ тишь да гладь, а что, порося, у насъ творится, такъ бѣжалъ бы за тридевять земель.

— Сэр? — переспросил Маркус.

— На ротномъ дворѣ? спросилъ Шепелевъ.

Он понял отдельные значения слов, но не их общий смысл.

— Да, кажись не нынче, завтра, ей Богу, офицеровъ перерѣжутъ. A рѣчи такія слышишь, что волосъ дыбомъ становится. A главное, чего, подлецы, захотѣли? За нами тянутся! Мы щенка нѣмецкаго свергли съ престола и россійскую дѣвицу, да дщерь Петрову возвели на его мѣсто. A они чего захотѣли? Вьявъ орутъ, законнаго государя и законнаго внука того же Великаго Петра, низвергнуть, а на его мѣсто нѣмецкую принцессу посадить! то-есть шиворотъ на выворотъ — верхъ тормашкой!

— Старшие воины, — объяснил Насаг Маркусу. — Они обучают новичков. Когда-то давно они формировали охотничьи стаи и учили молодежь охотиться. Таких учителей называли мастерами охоты.

И Квасовъ злобно расхохотался.

— В наши дни, — прорычал Варг, — этот термин означает тех, кто готовит отряды молодых солдат и объясняет новичкам их место в боевых порядках. В Легионах тоже есть кто-то вроде них.

— Поглядѣлъ бы я, хоть однимъ глазкомъ, каково бы это правленіе и царствованіе было, кабы Екатерину Алексѣевну царицей или регентшей объявить? Покуда Павелъ Петровичъ выростетъ, да приметъ правленіе, какихъ бы, голубушка, она пустяковъ натворила!

— Центурионы, — согласился Маркус, кивнув. — Понимаю.

Квасовъ помолчалъ и прибавилъ снова съ презрительнымъ смѣхомъ:

— Щенок не убил бы тебя, — заметил Насаг.

— За нами тянутся! Мы, вишь, примѣръ! Нѣтъ, голубчики, это то же, да не то. Я теперь костьми лягу, коли какое только буйство на улицѣ будетъ. Законный царь всероссійскій, каковъ бы онъ непорядливый ни былъ, по его добротѣ сердечной и небольшому разуму, все-таки Петръ Ѳедоровичъ. А Павелъ Петровичъ еще мальчуганъ! И если бы Екатерина Алексѣевна попала за него въ правительницы, въ родѣ Анны Леопольдовны, то опять будетъ на Руси полная безпорядица и смута. Все-таки она чужая намъ, ангальтская принцесса.

Маркус взглянул в лицо молодого канима прямо и спокойно.

— Да, это истинно, вымолвила Василекъ, — хотя она и добрая, и ласковая, и совсѣмъ нѣту въ ней ничего нѣмецкаго, а все-таки рожденіемъ своимъ она чужая для нашего отечества. Все-таки она чужеземная принцесса, стало быть, опять то же, что была Анна Леопольдовна.

— Нет, сэр, — ответил он твердо. — Он бы не смог. И лишь из уважения к пожеланию Принцепса путешествовать мирно, я сохранил ему жизнь.

— Еще меньше того! воскликнулъ Квасовъ. — Анна Леопольдовна происхожденіемъ все-таки нашего царскаго дома была, а Екатерина Алексѣевна такая же русская, какъ вотъ графиня Скабронская. Только по имени.

— Почему так, мастер охоты? — прорычал Варг опасно спокойно.

Шепелевъ вздрогнулъ, поднялъ глаза на дядю и вдругъ выговорилъ слабо, но отчетливо и рѣзко:

Маркус повернулся лицом к нему, не дрогнув.

— Дядюшка! просьба у меня до васъ: никогда вы эту… эту… ну ее!.. не называйте при мнѣ. Она для меня померла, но я не могу ее какъ мертвую добромъ поминать. Я не могу даже имени ея слышать. Можете вы сдѣлать это для меня?

— Потому что предпочел бы оставить за спиной мертвого дурака, чем живого врага, сумевшего научиться на своих ошибках. В будущем я сочту за любезность, если меня не станут использовали в темную для тех уроков, которые я и без того уполномочен дать.

— Господь съ тобой, порося, все, что прикажешь. Вотъ я дьявола не люблю поминать, ну, теперь буду знать, что есть два дьявола, которыхъ поминать не слѣдъ. Никогда больше не услышишь. A придется при случаѣ по какому дѣлу сказать, буду говорить второй, и это будетъ значить: второй, молъ, дьяволъ.

Варг обнажил клыки в другой версии канимской улыбки.

Наступило молчаніе. Только лейбъ-компанецъ, закусивъ губу, постукивалъ ложечкой по стакану и слегка сопѣлъ. Онъ собирался сказать нѣчто, что собирался сказать давно. Но каждый разъ слова не сходили съ языка, духъ спирало въ груди, сердце замирало въ немъ. Онъ боялся вымолвить эти нѣсколько словъ, потому что боялся того впечатлѣнія, которое произведетъ это на Шепелева и на Василька. Онъ боялся, что нѣчто, ставшее для него его единственной дорогой мечтой, окажется вдругъ несбыточной вещью.

— Отрадно видеть, что мы поняли друг друга. Моя лодка ждет, чтобы вернуть вас на ваш корабль, Валиар Маркус.

Но на этотъ разъ Квасова особенно что-то толкало заговорить и высказаться. Наконецъ, онъ вдругъ бросилъ ложку и вымолвилъ:

— Так точно.

— Слушай-ка, порося. Я твою просьбу исполню. Это не мудрено! Никогда второго дьявола именемъ не звать. A вотъ что! У меня есть до тебя просьба. Давно собираюсь, да все страшно вымолвить. Откажешь ты мнѣ, прощай, братъ, на вѣчныя времена.

Варг склонил голову и шею в алеранском стиле.

— Что вы, дядюшка!

— Тогда иди своим путем, и хорошей охоты.

— Да, не что вы! не про пустое сказываю, а дѣло великое, святое. Грѣхъ даже, что ты не понимаешь и не догадываешься, про что я говорю. Ты бы долженъ давно самъ заговорить. Чего ждешь? A если просьбу мою не уважишь, вотъ видишь, — лежитъ, шляпа; надѣну ее, скажу гутъ-моргенъ, и никогда меня не увидишь.

— И вам, сэр.

— Такъ объяснитесь, дядюшка, а то, ей-ей, ничего не понимаю.

Маркус едва успел повернуться к двери, как та открылась и вошел тощий каним красноватого окраса, слишком мелкий для его расы.

— Ты сказывалъ не разъ, что хочешь попользоваться новою вольностью дворянской и, выздоровѣвъ, просить абшидъ и уѣхать къ матери, благо ужь офицеръ.

Без предисловий он обнажил горло перед Варгом и сказал:

— Приближается сильный шторм, мой вождь. У нас чуть меньше получаса.

Варг встретил это сообщение рыком и кивком головы отослал моряка. Он поглядел на Маркуса.

— Лодке не хватит времени отвезти вас и вернуться, — сказал он. — Похоже, вам придется остаться еще на какое-то время.

— Сэр, — прорычал Насаг.

В его тоне было предостережение, подумал Маркус. Не так уж сложно оказалось просчитать причины его осторожности.

Маркус пришел к непосредственному заключению, что он не слишком счастлив оказаться в ловушке на чужом корабле во время шторма, с разгневанным молодым офицером под боком, все еще не отошедшим от полученного урока.

— Носовая каюта, — сказал Варг.

Хвост Насага дернулся в жесте, который Маркус опознал как жест удивления. Но младший каним быстро справился с собой и выпрямился.

— Центурион, — прогрохотал он, — прошу вас пройти со мной. Было бы лучше убрать вас с дороги, чтоб моряки смогли сделать свою работу. Мы приложим все усилия, чтобы вы чувствовали себя комфортно.

Маркус с восторгом было подумал, что в данном случае \"комфортно\" было синонимично с \"легко дышалось\". Но довольно быстро вспомнил, что у каним была своя точка зрения, отличная от алеранской.

Он последовал за Насагом на палубу Чистокровного. Вся обшивка корабля была покрашена в черный, чего никогда бы не случилось с алеранским судном.

Фактически, строго наоборот. Алеранские корабли, как правило, белили.

— Правда.

Это улучшало обзор команде, когда они работали ночью, а особенно во время непогоды, когда оставалось всего несколько источников света. Черное дерево вокруг производило мрачное, траурное впечатление, что, безусловно, смотрелось внушительно, особенно вкупе с черными парусами.

Ночное зрение канимов, однако, далеко превосходило алеранское. Скорее всего, они не испытывали никаких проблем с работой в ночное время суток, вне зависимости от того, в какой цвет был выкрашен их корабль.

— Ты и меня звалъ съ собой.

Насаг проводил его к каюте на носу корабля — одной из наименее престижных, как знал Маркус.

— Вѣстимо, отозвался Шепелевъ. — Что вамъ тутъ дѣлать? Слава Богу, наслужились довольно. Да и всякій день сказываетъ, что служить болѣе нельзя, что не нынче, завтра зарѣжетъ какой-нибудь солдатъ.

На парусных судах ветер, как правило, дует с кормы, и любой, кто бы ни оказался с подветренной стороны, получал представление обо всех ароматах на корабле — а там много чего было.

— Все это вѣрно, я, пожалуй, тоже абшидъ подамъ. Ну, а потомъ что жъ? Мы съ тобой такъ и поѣдемъ къ твоей матери?

Дверь в каюту была низкой, высотой едва ли с Маркуса, но вместо того, чтобы просто войти, Насаг остановился и постучал — а затем стал ждать, пока дверь откроется.

— Вѣстимо, дядюшка.

Когда створка распахнулась, за ней оказалась совершенно не освещенная темная каюта без окон.

— И только того и будетъ?

— Да чего же вамъ еще?

Тихий голос спросил:

— Да, что ты! Одервенѣлъ, что-ли? стукнулъ Квасовъ кулакомъ по столу такъ, что всѣ стаканы зазвенѣли. — Что ты, каменный, что-ли? Или у тебя Фленсбургъ весь разумъ проковырялъ своей шпаженкой, и совѣсть отшибъ! Пойми, про что я тебѣ сказываю.

— Чем мы можем служить, сын Варга?

Шепелевъ сидѣлъ, вытараща глаза на лейбъ-компанца, и лицо его ясно говорило, что онъ ничего не понимаетъ. Княжна Василекъ еще болѣе удивленно глядѣла на своего дорогаго друга, наконецъ, скрестила руки и своими чудными глазами какъ будто хотѣла проникнуть въ душу лейбъ-компанца и увидѣть, что тамъ бушуетъ.

— Такъ ты, да я, поѣдемъ въ Калугу? выговорилъ Квасовъ.

— Этот алеранский мастер охоты находится под защитой Варга, — сказал Насаг. — Мой господин приказывает тебе охранять его, пока он не сможет вернуться к своим людям после шторма.

— Да, отозвался Шепелевъ, удивляясь.

— Будет сделано, — ответил голос. — Он может войти, сын Варга.

— A княжна? вдругъ выговорилъ лейбъ-компанецъ такимъ голосомъ, какъ если бы произносилъ самую страшную вѣсть.

Маркус, изогнув бровь, посмотрел на Насага.

И, дѣйствительно, въ этомъ словѣ, въ этомъ вопросѣ теперь заключилось сразу все то, что бушевало въ немъ давно, все то, что не могъ онъ произнести, боясь узнать какъ бы свой собственный смертный приговоръ.

Каним мордой указал на каюту.

Шепелевъ, молча, поглядѣлъ на дядю слегка блеснувшими глазами и улыбнулся. Княжна Василекъ вспыхнула и отвела глаза.

— Ваши покои, центурион.

Наступило молчаніе.

Маркус посмотрел на темный дверной проем, затем на Насага.

— Да? проговорилъ, наконецъ, укоризненно лейбъ-компанецъ. — Да! Вотъ что! Ваше дѣло, какъ знаете! Добрая дѣвушка всегда готова себя загубить, но Каинъ тотъ, кто губитъ. Я могу сказать: дай, молъ, я за тебя помру, да ты-то этого не долженъ допускать. Ну, стало быть, пѣшій конному, гусь свиньѣ, честный подлому, а я тебѣ не товарищи.

— И здесь я буду в безопасности, так?

Голосъ Квасова задрожалъ при послѣднихъ словахъ; онъ поднялся и пошелъ въ уголъ, гдѣ была его шляпа. Когда онъ обернулся, то Шепелевъ сидѣлъ, улыбаясь, и глядѣлъ на Василька. За тѣмъ онъ сдѣлалъ едва замѣтный знакъ бровями.

Уши Насага дернулись от изумления.

Она встала, обернулась къ лейбъ-компанцу, тихо, будто робко подошла къ нему, вскинула руки ему на плечи и вдругъ поцѣловала его.

— Больше, чем где бы то ни было еще на этом корабле.

Квасовъ какъ-то ахнулъ, будто его ударили дубиной по головѣ.

— Что? выговорилъ онъ измѣнившимся голосомъ.

Одной из наиважнейших вещей, которые алеранцы узнали о канимах, в основном, благодаря Принцепсу, было то, что для канимов язык тела играл куда более важную роль, чем для людей.

— Акимъ Акимовичъ, да, вѣдь, это давно… давно кончено!

Слова могли не значить ничего, но позы и движения играли роль куда более надежного индикатора подлинных намерений. Как следствие, не стоило показывать воинам-волкам признаков физического страха, если не хочешь, чтоб тебя, например, съели.

— Что кончено? заоралъ вдругъ Квасовъ на всю квартиру, такъ что на улицѣ двое прохожихъ вздрогнули и остановились подъ окошками.

Так что Маркус уверенно приглушил инстинктивную подозрительность, что разбудил в нем невидимый собеседник, спокойно кивнул Насагу и зашел в каюту, закрыв за собой дверь.

— Дядюшка, иди! сюда, сказалъ Шепелевъ. — Я еще вставать боюсь. Поцѣлуемся, простите меня! Я уже и матери писалъ и отвѣтъ имѣю. Какъ въ Калугу пріѣдемъ, такъ и пиръ горой.

В темноте он вдруг ощутил, насколько тонки его туника и брюки, и впервые с тех пор, как более чем месяц назад судно покинуло порт, ощутил, что скучает по надежному весу своей брони.

— Такъ какъ же ты смѣлъ! заревѣлъ Квасовъ совершенно серьезно, наступая съ кулаками на племянника. — Какъ же ты смѣлъ, щенокъ поганый!

Он не положил руку на меч — жест был слишком очевиден. Ножи, которые он спрятал на себе, в любом случае, в такой темноте будут полезней в бою, чем что-либо еще. Все происходило бы в ужасающей тесноте.

— Вамъ не сказать? отозвался Шепелевъ. — Ну, ужь, если вы хотите драться, такъ бейте Василька, а не меня. Она виновата.

— Ты не мастер охоты, — заметил все еще остававшийся невидимым каним. Он зарычал, посмеиваясь. — Нет, ты не воин.

— Вы виноваты? обернулся Квасовъ, тоже наступая, но уже опустивъ руки и разжавъ кулаки.

— Я центурион Первого Алеранского Легиона, — ответил он. — Меня зовут Валиар Маркус.

— Я, Акимъ Акимовичъ! Мнѣ хотѣлось васъ попытатъ, мнѣ хотѣлось, чтобы вы сами и первый заговорили…

— Вряд ли, — ответил голос. — Скорее, вас называют Валиаром Маркусом, насколько я могу судить.

Квасовъ остался среди горницы, какъ истуканъ, поглядѣлъ по очереди на Василька и на Шепелева, дрсталъ тавлинку и, нюхнувъ чуть не цѣлую горсть, выговорилъ едва слышно, качая головой и щелкая пальцемъ по тавлинкѣ.

Маркус почувствовал, как напряжение сковало его плечи.

— Ахъ, вы разбойники, ахъ, вы людоѣды! Да, васъ теперь надо… Что надо?.. А? До смерти васъ надо избитъ!!..

— Знаете, мы наблюдали за вашими шпионами. Они в большинстве своем не обучены. Но мы даже не догадывались, что и вы — один из них, до вчерашнего вечера — да и то, узнали все чисто случайно. Ветер сдвинул занавес, и вас заметили читающим один из свитков Варга, когда он вышел из каюты.

И при тускломъ свѣтѣ нагорѣвшей свѣчи, близь самовара, Шепелевъ и Василекъ увидали суровое коричневое лицо лейбъ-компанца, мокрое отъ слезъ. Василекъ бросилась и обняла друга. Шепелевъ, черезъ силу, тоже приподнялся и протянулъ руки къ дядѣ.

Другой голос, откуда-то справа и сверху, сказал:

— Второй разъ завылъ по бабьи! шепнулъ Квасовъ въ его объятіяхъ. — Первый разъ, передъ рѣзней по заморски… И вотъ опять…

— Вас раскрыли чисто случайно.

Третий голос, снизу и левее него, добавил:

— Признак настоящего мастерства.

XXIX

Маркус сузил глаза, задумавшись.

Въ Ораніенбаумѣ дѣлались большія приготовленія въ празднованію дня Петра и Павла — дня имянинъ императора и наслѣдника престола. Предполагался фейерверкъ, иллюминація всего мѣстечка и, наконецъ, концертъ, въ которомъ долженъ былъ участвовать самъ государь, недурно игравшій на скрипкѣ. Все должно было закончиться баломъ, на который уже разосланы были приглашенія всѣмъ лицамъ, имѣющимъ на то право.

— Варг не использовал меня, чтобы преподать урок тому упрямому ублюдку, — сказал он. — Он сделал это, чтобы задержать мой отъезд, пока шторм не запрет меня здесь.

По поводу этого бала въ Петербургѣ уже шелъ смутный говоръ. Говорили, что императрица, находящаяся въ Петергофѣ, почти въ заключеніи, обставленная часовыми и шпіонами, не будетъ приглашена на праздникъ и имянины мужа и сына, и что Панинъ одинъ привезетъ наслѣдника. Къ этому прибавляли невѣроятный слухъ, что принимать, въ качествѣ хозяйки на празднествѣ, будетъ графиня Скабронская.

— По нашей просьбе, — подтвердил первый оратор.

Государь на время бросилъ экзерциціи и смотры и съ увлеченіемъ принялся разучивать свою партитуру квартета, въ которомъ долженъ былъ участвовать.

Въ Петрѣ Ѳедоровичѣ была положительно жилка артиста, и не было только выдержки и прилежанія. Въ музыкѣ онъ могъ бы достигнуть извѣстнаго совершенства, если бы усидчиво занялся. Но онъ всегда бросался на музыку случайно, временно, мимолетно, предавался ей запоемъ и потомъ снова бросалъ на нѣсколько мѣсяцевъ, иногда на цѣлый годъ.

Однажды, будучи еще наслѣдникомъ престола, онъ самъ и Елизавета Петровна, по его просьбѣ, розыскивали для него по всей Европѣ купить самую лучшую скрипку. Послѣ многихъ хлопотъ, переписки и крупной суммы, обѣщанной за первую скрипку въ мірѣ, была найдена такая въ Венеціи. Говорили, что скрипкѣ 200 лѣтъ, что она диво дивное, чуть не сама играетъ и поетъ, какъ живой человѣкъ. Такъ, по крайней мѣрѣ, описалъ ее, въ донесеніи государынѣ россійской, посолъ при венеціанскомъ дожѣ. Но, когда скрипка достигла Ораніенбаума, Петръ Ѳедоровичъ и не взглянулъ на нее. Въ это время онъ муштровалъ своихъ голштинцевъ и выдумывалъ какое-то построеніе для атаки, которое будто бы когда-то любилъ и предпочиталъ македонскій царь Филиппъ, отецъ знаменитаго Александра.

Маркус хмыкнул. Но Варг разыграл всю ситуацию так, будто просто воспользовался удачным шансом.

Теперь государь бросилъ всѣ свои заботы въ сторону, о войнѣ и приготовленіяхъ не смѣлъ никто и заикаться. Государственный секретарь не смѣлъ появляться съ докладами, какъ бы они важны ни были. Даже съ Маргаритой государь пересталъ бесѣдовать и болтать, какъ прежде, по цѣлымъ часамъ. Онъ сидѣлъ за скрипкой, едва успѣвалъ позавтракать или пообѣдать и снова садился за пюпитръ съ нотами и снова разучивалъ квартетъ.

Что означало, что по какой-то причине Варг хотел сохранить эту беседу в тайне, даже от своих собственных людей. Что, в свою очередь, подразумевало разногласия в их рядах — всегда полезная информация.

Однажды утромъ, недовольный своей игрой, онъ, въ припадкѣ гнѣва, схватилъ скрипку и, ударивъ ею о пюпитръ, сломалъ его, и скрипка, конечно, разлетѣлась на десятки кусковъ. Черезъ минуту Петръ Ѳедоровичъ опомнился и понялъ, что самъ себя погубилъ, что къ скрипкѣ этой онъ все-таки привыкъ и на новой окончательно не могъ бы играть. Тогда все, что только было въ Ораніенбаумѣ придворныхъ, офицеровъ, адьютантовъ, — было послано въ Петербургъ въ одинъ день розыскать скрипку такого же размѣра, какъ разбитая. Даже принца Жоржа чуть-чуть не заставилъ государь тоже ѣхать и розыскивать по столицѣ инструментъ.

Из чего, в свою очередь, следовал еще один вывод.

Въ числѣ лицъ, посланныхъ на поиски, былъ Будбергь, который теперь замѣнилъ убитаго пріятеля въ должности адьютанта принца. Будбергу посчастливилось: онъ тотчасъ же, по пріѣздѣ въ столицу, отыскалъ нѣмца музыканта, у котораго была цѣлая коллекція скрипокъ. Одну изъ нихъ, очень дорогую, съ которой бы нѣмецъ никогда не рѣшился разстаться, какъ съ другомъ или любимымъ дѣтищемъ, онъ, конечно пожертвовалъ для государя съ удовольствіемъ.

— Вы Охотники, — проговорил он тихо. — Как те, что пытались убить Принцепса.

Когда Будбергъ у подъѣзда дворца принца садился съ инструментомъ въ бричку, запряженную тройкой ямскихъ, чтобы скакать въ Ораніенбаумъ, къ дворцу подъѣхалъ на извощикѣ и подошелъ къ бричкѣ незнакомый ему офицеръ, толстый, громадный, на короткихъ ногахъ.

Послышался тихий шорох в темноте, и один из канимов сорвал тяжелую ткань с вазы, заполненной какой-то жидкостью, излучавшей красный свет.

Будбергу показалось, что онъ гдѣ-то видалъ это чудовище и прежде. Но вспомнить его фамилію онъ не могъ.

Маркус смог увидеть трех канимов, худощавых, серого окраса, с большими ушами, похожими на лисьи, больше, чем он видел у кого-то из воинов прежде.

Неуклюжій и огромный офицеръ былъ Василій Игнатьевичъ Шванвичъ.

Они были одеты в свободные серо-черные мантии. В прошлом, когда канимов замечали в Амарантской долине, их описывали именно в таких мантиях.

Угрюмо, не называя себя, онъ, молча, передалъ Будбергу письмо и записку. Затѣмъ тотчасъ сѣлъ на извощика обратно и уѣхалъ. Большое письмо было на имя его императорскаго величества съ обозначеніемъ, что содержитъ государственную тайну. Записка была для Будберга, и въ ней незнакомая личность говорила офицеру, что письмо императору заключаетъ въ себѣ открытіе самаго страшнаго заговора противъ правительства. Одинъ изъ участниковъ, именно преображенскій офицеръ Баскаковъ беретъ на себя адское намѣреніе убить государя. A если же Будбергъ или даже самъ государь не повѣрятъ неизвѣстному доносчику, то могутъ, арестовавъ офицера Пассека, немедленно найти при немъ всѣ данныя, всѣ списки участниковъ, даже документы, обличающіе все и всѣхъ.

Каюта была тесной, в ней было всего две двухъярусные кровати. Один из канимов сгорбился на полу над миской. Второй растянулся на верхней койке с одной стороны каюты, а третий сидел в странной позе на нижней койке с другой стороны.

Будбергъ былъ пораженъ, прочитавъ записку. Въ ней было сказано, что она есть краткое изложеніе того же, что въ подробностяхъ сказано въ письмѣ къ императору.

Все три канима были абсолютно похожими, вплоть до оттенков и плотности меха, что указывало на их родственные отношения, вероятно, они были братьями.

Будбергъ и многіе другіе нѣмцы офицеры такъ мало обращали вниманія на все, что не касалось ихъ маленькаго честолюбиваго мірка, что они не знали, не подозрѣвали даже того, что было извѣстно въ любомъ кабакѣ, въ любомъ трактирѣ, чуть не на улицѣ. Весь Петербургъ за послѣдніе дни чуялъ что-то. Всякій, отъ вельможи до простолюдина, зналъ навѣрное, что какъ только будетъ государь въ отсутствіи изъ столицы и начнется датская война, то здѣсь произойдетъ событіе, послѣ котораго будетъ малолѣтній императоръ и правительница, или регентъ.

— Охотники, — произнес первый каним. — Значит, так зовет нас твой народ. Меня зовут Ша.

Будбергъ поскакалъ еще шибче въ Ораніенбаумъ, везя скрипку и доносъ. Только по дорогѣ вспомнилъ онъ, что сдѣлалъ глупость, не арестовавъ незнакомаго неуклюжаго офицера и потерялъ слѣды, по которымъ можно было бы, въ случаѣ нужды, узнать многое другое. Въ случаѣ правдивости доноса государю и наградить не кого будетъ.

— Неф, — прорычал второй.

— Кох, — сказал третий.

Вечеромъ Будбергъ былъ въ Ораніенбаумѣ, передалъ лично государю инструментъ, и Петръ Ѳедоровичъ былъ въ восторгѣ. Скрипка оказалась еще лучше, еще удобнѣе его собственной.

Поднимался ветер, усиливая качку. В безбрежном море рокотал гром.

Письмо, заключающее въ себѣ государственную тайну, Будбергъ побоялся передать лично, такъ какъ онъ, подобно многимъ, боялся внезапныхъ и непонятныхъ вспышекъ государя. Съ Петромъ Ѳедоровичемъ было легче, чѣмъ съ кѣмъ-либо, нажить себѣ бѣду, разсердить, угождая ему, или возбудить сильный гнѣвъ исполненіемъ долга, иногда даже исполненіемъ его собственнаго приказанія.

— Зачем меня сюда привели? — Спросил Маркус.

Будбергъ передалъ письмо принцу. Жоржъ, выслушавъ все то, что могъ разсказать Будбергъ, и прочитавъ, конечно, записку на имя офицера, тотчасъ же взялъ пакетъ и направился на половину, занимаемую государемъ. На дорогѣ ему попался Нарцисъ, говорившій очень порядочно по-нѣмецки.

— Чтобы предупредить, — ответил Ша. — В землях Нараша угрозы нападения для вас нет. Но на других территориях вы не будете в безопасности. Они считают вас своего рода паразитами, которые должны быть уничтожены на месте. Варг сможет защищать вас лишь до определенного момента. Если вы пойдете дальше — вы будете делать это на свой страх и риск. Варг полагает, что вашему Принцепсу стоит рассмотреть возможность вернуться сейчас, нежели продолжать путь.

На вопросъ, что дѣлаетъ государь, негръ отвѣчалъ:

— Принцепс, — сказал Маркус, — крайне негативно воспринимает попытки влиять на него рассуждениями о возможной опасности.

— Пилитъ.

— И тем не менее, — сказал Ша.

— Какъ пилитъ? воскликнулъ Жоржъ. — Кого пилитъ?

— Зачем говорить мне об этом здесь? — Спросил Маркус. — Почему вы не послали гонца на корабль?

— Скрипку, отозвался Нарцисъ, оскаливая свои громадные собачьи зубы.

Все трое уставились на Маркуса с не читаемым выражением.