— А разве вы не в курсе? — предпринял он последнюю отчаянную попытку сохранить в тайне секретную информацию и не схлопотать за это пулю в живот.

— Жаль. А я вот постоянным клиентом хотела стать.

— Нет, не в курсе, — неумолимо пресек его поползновение Глеб. — Но вы, несомненно, меня просветите.

— Прямо тут?

Поначалу Дора говорила мало, но зато у нее было много всяких разных фишек. Например, закончив фразу, она надувала щеки и выдыхала с громким «пуф-ф-ф». Еще она любила постукивать носком кроссовка по полу, всегда три раза — тук-тук-тук.

— Прямо здесь и прямо сейчас, — непререкаемым тоном подтвердил Слепой. — И учтите, что это единственный способ уйти отсюда на своих ногах.

Как-то раз, улучив момент, она решилась задать тот же вопрос, что и Гон до нее:

Чапай беспомощно огляделся. Конспиратор из него был еще тот. Проследив за направлением его взгляда, Глеб увидел запаркованный поодаль от туристических автобусов автомобиль, в салоне которого сидели два человека.

— Ну, и что это за люди? — поинтересовался он, небрежно кивнув подбородком в сторону машины.

— Это правда, что ты никаких чувств не испытываешь?

— Ваши… ваши новые кураторы, — сбиваясь от вполне понятного волнения, сообщил связной. — Они сказали, что работали с Федором Филипповичем и теперь пытаются восстановить созданную им агентурную сеть.

— А, тогда все понятно, — с умело разыгранным облегчением произнес Слепой. — Вы свободны, Саблин.

— Не совсем. Но если смотреть с точки зрения общепринятых стандартов, то да, пожалуй.

И, более не обращая на связного внимания, направился прямо к машине, в которой сидели «кураторы».

— Прикольно. А я думала, таких только в программах показывают, когда деньги на благотворительность надонатить хотят. Ой, извини, я не хотела тебя обидеть.

Его приближение вызвало в салоне автомобиля явное замешательство. Глеб отчетливо видел, как сидевший за рулем обритый наголо крепыш потянулся к левому лацкану спортивной куртки. Щеголяющий перманентной небритостью пассажир остановил его, придержав за локоть, но сделано это было как-то нерешительно, словно небритый в полной мере разделял опасения своего коллеги. Глеба так и подмывало подтвердить эти опасения, открыв по машине огонь с обеих рук, но он без особого труда преодолел искушение: перед ним были пешки, а его интересовал даже не ферзь или король, а тот, чья рука передвигала по доске фигуры.

— Да ладно, неважно.

Подойдя к машине, он постучал согнутым указательным пальцем в стекло. Судя по тому, что ему пришлось это сделать, противник был основательно деморализован. Стекло со стороны водителя опустилось — как показалось, опустилось нехотя, через силу, — и бритоголовый водитель с хмурым недоумением во взгляде снизу вверх воззрился на Глеба. «Чего тебе надобно, старче?» — ясно читалось на его лице; впрочем, Глеб и не ждал, что ему бросятся на шею и предложат незамедлительно перейти к обсуждению финансовых и организационных аспектов будущего плодотворного сотрудничества.

Дора задержала дыхание, потом коротко вздохнула.

— Я присяду? — дружелюбно осведомился он.

— Ну, присядь, — помедлив, без видимого энтузиазма согласился бритоголовый.

— Помнишь, ты спросил меня, зачем я бегаю? Я тогда разозлилась, вот поэтому и пришла извиниться. Вообще-то ты первый, кто меня об этом спросил. Ну, кроме родителей, конечно. Я тоже хотела о тебе кое-что узнать. Так, чисто из любопытства. Ты сам кем хочешь стать, когда вырастешь?

Раздавшееся клацанье разблокированного центрального замка подтвердило то, в чем Глеб и так не сомневался: его тут побаивались, и побаивались крепко. Небритый пассажир сделал движение в сторону двери с явным намерением уступить свое место, но Глеб опередил его и быстро, хотя и без недостойной суеты, забрался на заднее сиденье. Бритоголовый досадливо крякнул, по достоинству оценив маневр, разом обеспечивший противнику солидное тактическое преимущество.

— Ну? — хмуро и неприветливо обронил он.

Я некоторое время молчал, обдумывая ответ. Насколько помню, мне тоже этот вопрос раньше никто не задавал. Поэтому решил ответить как есть:

— Хрен гну, — вежливо сообщил Слепой. — Мы будем обмениваться междометиями или поговорим по делу?

— Не знаю. Меня раньше об этом никто не спрашивал.

— Ну, говори, — подумав, предложил лысый водитель.

Говорил он пренебрежительно, свысока, но выбритый до зеркального блеска череп покрылся капельками пота, которых всего секунду назад не было и в помине.

— А что, обязательно спрашивать должны? Сам-то что думаешь?

— Я? — удивился Глеб. — Да нет, ребята, так не пойдет. Стрелку забили вы, значит, и начинать разговор придется вам. Это я вам зачем-то понадобился, а не вы мне. И потом, я ведь не оратор и не дознаватель, я — сами знаете, кто. Поэтому передавать инициативу в мои руки с вашей стороны не совсем разумно. Говорить мне с вами не о чем, разнюхали вы обо мне чересчур много, и что, по-вашему, человек моей профессии должен предпринять в такой ситуации?

— Сложно сказать, — замялся я.

— Но-но, — заволновался бритоголовый, — полегче на поворотах! На курок давить не ты один умеешь. Если что, тебя из-под земли достанут.

Она не стала на меня давить — наоборот, вместо этого нашла между нами что-то общее:

— Что-то слабо верится, — усомнился в осуществимости угрозы Слепой. — Для людей, способных достать меня из-под земли, вы, ребята, грубовато работаете.

— Но ведь достали же, — не оборачиваясь, заметил небритый.

— У меня похожая ситуация. Такое ощущение, что все мечты куда-то испарились. Думала про легкую атлетику, но родители против. Такое вот грустное сходство…

— И кто ты есть, чтоб вокруг тебя менуэты танцевать? — добавил водитель.

Дора снова начала приседать и растягиваться. Казалось, что от постоянного желания бегать у нее начинается зуд, который не дает ей спокойно стоять на месте. От активных движений ее школьная юбка немного задралась. Я отвел взгляд и снова принялся за работу.

— Тот, кому ни черта не стоит вышибить вам обоим мозги и потеряться, — сообщил Глеб. — Возможно, — я, лично, в этом сильно сомневаюсь, но возможно, — ваши кореша меня рано или поздно найдут. Но вам-то от этого ни разу не полегчает, верно? В общем, со мной мы более или менее разобрались. Теперь встречный вопрос: вы-то что за птицы? Какой масти, из какой группировки? Под кем ходите, фраера?

— Группировки… — презрительно передразнил его бритоголовый. — Скажи ему, Валера, под кем мы ходим, пускай заткнет свой фонтан.

— Ты с книгами так бережно обращаешься. Так их любишь?

— Только приберегите сказочки про агентурную сеть любимого шефа Федора Филипповича для Чапая, — попросил Глеб. — Так под кем же вы все-таки ходите, ребятки?

— Ага. Скоро расставаться, хоть попрощаюсь с ними напоследок.

— Под Путиным, — сказал небритый, — Владимиром Владимировичем. Слыхал про такого? Авторитетный, скажу я тебе, человек!

Дора снова раздула щеки и сделала «пуф-ф-ф».

И, обернувшись, просунул в просвет между спинками сидений красную коленкоровую книжицу — как полагается, в развернутом виде.

— Федеральная служба охраны, Полынин Валерий Евгеньевич, майор, — вслух прочел Глеб. — Хорошая ксива, серьезная. А главное, выглядит, как настоящая. У меня где-то дома такая же валяется.

— Я-то сама их не очень. Не люблю всякую писанину. Мне движение больше нравится, а буквы — неподвижные, как гвоздями к месту приколочены, скуку навевает.

— Хочешь убедиться? — с угрозой предложил водитель. — Это легко, буквально на раз. Сейчас подъедем в одно место, там сердитые дяди в погонах тебе все популярно объяснят.

Тук-тук-тук. Она быстро провела пальцем по книжным корешкам — будто капли дождя застучали по крыше.

— А потом погасят, чтоб не отсвечивал, — убирая удостоверение в карман, вскользь добавил небритый майор Полынин.

— Уговорили, — сказал Глеб, — поверю на слово. Да и какая мне, в сущности, разница?

— Хотя старые книги еще ничего. У них хотя бы запах свой есть: реально прожитой жизни, насыщенный, как у опавших листьев. — Она легко улыбнулась своим словам. И добавила: — Ладно, я пошла.

— Вот именно, — проворчал водитель.

— Так что вам от меня нужно?

Потом исчезла так быстро, что я ничего не успел ответить.

— Тебе же передали конверт, — с оттенком раздражения напомнил бритоголовый. — Сам же только что сказал: какая разница? Или бабок мало?

55

Глеб достал из кармана конверт, вынул из него пачку и принялся неторопливо пересчитывать деньги. По ходу этого ответственного дела он лихорадочно подводил предварительные итоги переговоров. По всему выходило, что информация, добытая противником о нем и его взаимоотношениях с генералом Потапчуком, далека от исчерпывающей полноты. Но этот скороспелый вывод мог оказаться ошибочным: на этом свете Глеб Сиверов был не единственный, кто умел выдавать себя за кого-то другого и скрывать свою осведомленность.

— Денег достаточно, — сказал он, закончив пересчитывать пачку. — Хотя за целого генерала, да еще и ментовского, могли бы чуток накинуть.

Ясным днем я возвращаюсь из школы. Воздух холодный, длинные лучи солнца дотягиваются до земли откуда-то очень издалека. Хотя, возможно, я путаю и солнце как раз палило нещадно, а на улице стояла невыносимая духота. Неважно, помню только, что иду вдоль серой школьной ограды и сворачиваю за угол. Неожиданный порыв ветра. Сильный — ветви трясутся, листва шумит.

— А что генерал? — пренебрежительно хмыкнул водитель. — Можно подумать, тебе впервой! Это ж твоя основная специальность! Да все полковники страны, если б знали, на тебя бы, как на чудотворную икону, молились: Слепой, батюшка, пособи! Прибери нашего генерала, освободи местечко, заступник!

Небритый майор Полынин красноречиво кашлянул в кулак. Так, подумал Глеб. Значит, Слепой… Вот тебе и неполная, она же половинчатая, информация! Известно ребятам многое, если не все, и надеяться теперь остается только на ложную интерпретацию имеющихся данных: да, опытный, квалифицированный, фантастически удачливый, но — просто киллер, платный убийца, и не более того…

Опять же, если только мне не почудилось, звук шел не такой, как от раскачивающихся на ветру деревьев. Это был шум волн. Секунда — и листья всех расцветок разметало по земле. Конец лета, в небе светит солнце, но я вижу вокруг лишь листопад. Деревья словно протягивают к небу ладони-листья, которые желто-оранжевым ливнем обрушиваются на мои плечи и голову.

— Торг неуместен, полковник, — сказал майор Полынин. — Выбор у тебя невелик: либо ты работаешь с нами на тех же условиях, что и раньше, либо гниешь в каком-нибудь овраге, как дохлый енот.

— Полковник… Так вы и это знаете!

Там, впереди, стоит Дора. От ветра ее волосы длинными толстыми нитями взмывают вверх. Она замедляет шаг. Я же продолжаю идти с той же скоростью, и расстояние между нами начинает сокращаться. Раньше нам доводилось перебрасываться парой-другой слов, но так близко от нее я никогда не оказывался — сейчас можно было разглядеть веснушки на ее белом лице. От ветра она зажмуривается, и я замечаю, что у нее двойные веки[42]. Заметив меня, она чуть приоткрывает их от удивления.

Глеб очень старался, чтобы его растерянность выглядела неподдельной, и, кажется, преуспел.

— Полковник ФСБ Молчанов, — с удовольствием выговорил водитель. — Сам виноват, не надо было экономить на контрольном выстреле. Помнишь…

Волосы Доры перелетают на другую сторону — ветер неожиданно сменил направление и донес ее аромат до моих ноздрей. Я впервые чувствую, как она пахнет: одновременно и осенними листьями, и распускающимися по весне бутонами. В ней каким-то непостижимым образом сочетаются абсолютно противоположные вещи.

— Помню, — перебил его Глеб. — Гаишник около «Фортуны», верно?

На этот раз прозвучавшая в его голосе досада была абсолютно искренней.

Я подхожу к ней еще ближе: теперь мы стоим практически нос к носу. Ее разлетевшиеся волосы хлестанули меня по лицу.

— Стареешь, Слепой, — вторя его мыслям, сочувственно произнес бритоголовый. — Ну, ничего, все когда-нибудь кончается. Провернешь для нас еще парочку дел по своей специальности, и на покой…

«Ногами вперед, — мысленно уточнил Глеб. — И не через пару-тройку дел, а сразу, как только уберу этого мента».

— Ай! — Меня словно обжигает, и на душу обрушивается тяжеленный камень. И от его тяжести мне больно.

— Да, и еще одно, — откровенно зевнув в кулак, сказал майор Полынин. — Прислушайся к доброму совету, не пытайся вступить в контакт со своим прежним руководителем. Ему уже не поможешь, только сам окончательно спалишься. Мы тебя вычислили и нашли, а ваши просто шлепнут, чтоб лишнего не сболтнул. Для такого, как ты, это стандартный конец, но зачем же приближать его своими собственными руками? Ну, так как — работаем? Не забывай, ты принял аванс.

— Ой, прости.

— Аванс?.. А, ну да, кодекс чести наемного убийцы и все такое… Вы за кого меня держите, мужики? — оскорбился Слепой. — За мокрушника из подворотни? Аванс… Нет, ребята, тут надо хорошенько подумать.

— Думай, — разрешил майор, со скрежетом почесывая заросший подбородок. — Даю минуту. Время пошло.

— Ничего. — Мой голос скрежещет, как железо, наполовину застревая в горле.

И демонстративно посмотрел на часы.

Глеб тоже посмотрел на часы, из принципа молчал ровно шестьдесят секунд, а потом убрал во внутренний карман конверт с деньгами и фотографией генерала МВД Васильева и полез из машины.

Ветер дует мне в спину, подталкивая к ней. Сопротивляясь этому импульсу, я шагаю еще быстрее, чем раньше.

— Эй, любезный, ты куда? — забеспокоился бритоголовый. — Я не понял, мы договорились или нет?

— Я же принял аванс, — с кривой усмешкой напомнил Слепой и захлопнул за собой дверцу.

В ту ночь я не мог уснуть. В голове мелькали образы, похожие на навязчивые галлюцинации, повторяясь как в режиме повтора: деревья гнутся, разлетается яркая листва. И Дора, открытая всем ветрам.

— Тогда поторопись, — выставив бритую голову в открытое окно, по-хозяйски распорядился водитель. — Кое-кого этот оборотень в погонах уже достал так, что просто невтерпеж.

Я резко встал, зачем-то стал бродить вдаль стеллажей, снял с полки толковый словарь, принялся его листать, сам не понимая, что хочу найти. Меня бросило в жар. Пульс бился в висках, за ушами, по всему телу, доходя до кончиков пальцев. Ощущение было не очень приятное: будто под кожу забрались какие-то насекомые и теперь ползают по мне вверх-вниз. Голова болела, перед глазами все плыло. Но тот момент снова и снова всплывал в памяти: момент, когда ее волосы задели мое лицо. Я чувствовал их прикосновение, их запах, тепло между нашими лицами. Заснуть получилось только на рассвете, когда небо из черного уже стало голубым.

— Если невтерпеж, пусть купит себе памперсы, — посоветовал Глеб, после чего повернулся к машине спиной, неторопливо закурил и прогулочной походкой зашагал восвояси.

Спина у него при этом была огромная, как монумент, от которого он мучительно медленно удалялся; он внутренне вздрогнул, услышав позади себя резкий приглушенный звук, но это был не выстрел — кто-то из его собеседников всего-навсего поплотнее захлопнул дверь.

56

Утром жар спал, но его сменили другие, ранее неведомые мне симптомы. Придя в школу, я тут же распознал в толпе затылок Доры, он словно был подсвечен, выделяясь среди других. Я отвел взгляд. Целый день в груди жгло, будто туда засадили иглу.

Глава 13

Загородный дом был обнесен высокой, в полтора человеческих роста, кирпичной оградой. По трем сторонам периметра, подступая почти вплотную к забору, зеленела молодая березовая роща, служившая хозяину дома неиссякаемым источником бесплатных банных веников. Он просто обожал русскую баню, а веники всегда вязал собственноручно, не доверяя этого ответственного дела никому. Вязать березовые (а также дубовые, можжевеловые, кипарисовые и любые другие, хоть бы и баобабовые) веники он умел мастерски, что могли авторитетно подтвердить весьма уважаемые, сановные, известные всей России, а то и всему миру люди.

Солнце уже садилось, когда ко мне в лавку заглянул Гон. Я был с ним не особо разговорчив. Да и слушал, честно говоря, тоже вполуха.

Впрочем, прямого отношения к делу веники не имеют; речь не о них, а о роще, откуда эти веники были родом, и даже не о всей роще целиком, а о стоявшем посреди нее дубе — единственном на весь упомянутый лесной массив, вековом, высоком, раскидистом и с такой густой, плотной кроной, что она почти не пропускала солнечный свет, лишая многочисленное потомство лесного великана малейших шансов на выживание. Дуб был виден почти изо всех окон дома, служа несомненным украшением ландшафта, этакой изюминкой, заметив которую, сановные гости говорили: «А дуб-то каков! Богатырь, красавец! Прямо как у Александра Сергеевича: у Лукоморья дуб зеленый…» Хозяин дома любил, когда его хвалили, хотя бы и за дуб, и берег это дерево как зеницу ока. Он даже напряг кое-кого из знакомых в инспекции по охране природных ресурсов, инициировав процесс присвоения дубу статуса охраняемого государством природного памятника. Дело пока находилось на рассмотрении, но рука руку моет, и можно было не сомневаться, что вскоре морщинистый дубовый комель украсится табличкой с надписью соответствующего содержания.

— Что с тобой такое? На тебе лица нет!

В общем, старый дуб хозяину дома нравился — скажем так, до поры, до времени. А то, что началось по истечении отпущенного на любовь к природе срока, служило подтверждением поговорки, гласящей, что от любви до ненависти один шаг. Со вчерашнего вечера горячо любимое растение стало для генерала МВД Васильева источником крайне неприятных, тягостных переживаний. Дело дошло до того, что он специально вызвал из города и поставил на дежурство под дубом полицейский наряд. Со стороны это, должно быть, выглядело достаточно смешно, но Николаю Фомичу было, увы, не до смеха.

— Болею.

Начало его беспокойству положил, разумеется, не дуб, мирно грезивший воспоминаниями трехвековой давности посреди зеленеющей на берегу озера березовой рощи и заведомо неспособный вынашивать преступные замыслы в отношении действующего генерал-майора МВД. Все началось в городе, когда по дороге на службу Николай Фомич заметил следующий по пятам за его машиной черный «БМВ». Заставив водителя совершить ряд бессмысленных поворотов и объездов, генерал убедился, что слежка ему не почудилась. Он потянулся за телефоном, и черный «БМВ», будто напуганный этим движением, немедленно отстал. Так ведет себя агрессивная дворняга, когда преследуемый ею прохожий наклоняется и делает вид, что подбирает с земли камень: перестает гавкать и, поджав хвост, бочком отходит на безопасное расстояние, а потом бросается наутек.

— А что болит?

Однако «БМВ» седьмой серии — не дворовая шавка, и, чтобы ездить по пятам за генералом МВД, у его водителя должны иметься достаточно серьезные мотивы. На протяжении всего рабочего дня эта скоростная баварская телега не выходила у Николая Фомича из головы, и он почти не удивился, когда по дороге домой, обернувшись, разглядел в заднем окне знакомую двойную решетку радиатора с сине-белой эмблемой посередке.

— Не знаю. Все.

Это безобразие нужно было срочно прекратить. Прозвище, которым наделил его Политик, было дано Николаю Фомичу не зря, и разглядел он, естественно, не только известную всему миру эмблему знаменитого баварского концерна, но и номерной регистрационный знак — разглядел, запомнил и безошибочно продиктовал по телефону ребятам из ГИБДД.

Гон предложил сходить поесть, но я отказался. Недовольно причмокнув губами, он ушел. Я чувствовал себя совершенно разбитым, меня шатало из стороны в сторону. Я не понимал, что со мной происходит. Едва выйдя из лавки, я столкнулся с доктором Симом.

Пока он говорил по телефону, «БМВ» опять отстал, бесследно затерявшись в толчее большого города. Ни по пути до Кольцевой, ни после нее он больше не появлялся, но это служило очень слабым утешением. Да Николай Фомич и не нуждался в утешении — по крайней мере, в тот момент; чего он хотел, так это оперативно разобраться в ситуации и поставить наглеца на место — раз и, по возможности, навсегда.

— Ты ужинал? — спросил он.

Как только его машина миновала развязку на Кольцевой, ему перезвонили из ГИБДД. Никакой ясности этот звонок не внес: если верить базе данных, продиктованный Николаем Фомичом номер числился за выгоревшим дотла в результате короткого замыкания в электропроводке и отправленным под пресс два с половиной года назад муниципальным мусоровозом марки КамАЗ. Звонивший участливо поинтересовался, не объявить ли «БМВ» с липовыми номерами в розыск. Подумав, Николай Фомич это предложение отверг: будучи генералом полиции, он очень хорошо знал, как работают столичные инспекторы ДПС и сколько внимания они уделяют ежедневно рассылаемым по всем постам ориентировкам. Кроме того, он понимал, что человек, у которого хватило ума навесить на свою машину фальшивые регистрационные номера, сообразит вовремя их снять и заменить настоящими или тоже фальшивыми, но уже другими.

В свою загородную резиденцию он вернулся на закате. Переодеваясь у себя в спальне в домашнее, Николай Фомич привычно отыскал взглядом торчащую над оградой дубовую крону, в лучах заходящего солнца казавшуюся отлитой из потемневшей от времени красной меди, и непроизвольно вздрогнул, уловив в гуще ветвей предательский кроваво-красный блеск отразившего закатный огонь стекла.

Оцепенение длилось не дольше секунды, по истечении которой генерал Васильев обнаружил себя стоящим в простенке меж двух окон — спиной к стене, в наполовину надетых спортивных шароварах и с головы до пят в холодной липкой испарине.

Дело явно принимало скверный, весьма нежелательный оборот. Кто-то другой на его месте, возможно, решил бы, что столкнулся с местью одного из своих так называемых крестников — кого-то, кого он в свое время крепко взял за штаны и отправил на нары, и кто затаил на него злобу. Но все те немногие, чьей поимке Николай Фомич посильно способствовал на заре своей милицейской карьеры, давным-давно вышли на свободу, и до сих пор никто из них ни разу не дал о себе знать. Оно и немудрено: даже в тот непродолжительный период, когда ему приходилось лазать по чердакам и подвалам, отлавливая всякую шваль, ярко выраженным талантом к оперативной работе он не блистал, и его участие в поимке того или иного правонарушителя, как правило, сводилось к роли статиста. Там, на «земле», он всегда был третьим слева в заднем ряду — вон тот, в темной курточке и с пистолетом, видите? Так что мстить ему за дела минувших дней было просто-напросто некому. С тех пор утекло уже много воды; все эти годы Николай Фомич работал по линии материально-технического обеспечения, а где это видано, чтобы украденные материальные ценности мстили тому, кто их украл?

Я покачал головой. Уже почти наступила ночь.

И потом, где вы видели только что откинувшегося с кичи мелкого уголовника со снайперской винтовкой?

Мы снова заказали лапшу, на этот раз — из гречневой муки. Доктор сказал, что молодым нужно больше калорий, и вдобавок к лапше заказал для меня еще порцию обжаренных королевских креветок. Но я к ним не притронулся. Пока он неспешно жевал лапшу, я рассказал ему о своем странном недуге. Расписывать там особо было нечего, но поскольку речь моя буксовала, я запинался и подбирал слова, то на мои довольно краткие объяснения потребовалось в несколько раз больше времени, чем обычно.

Все это были просто игры разума, слабые попытки обмануть самого себя. В том-то все и дело, что Николай Фомич точно знал имя единственного на всем белом свете человека, который мог объявить на него охоту. И испуг его был вызван именно этим знанием, потому что человек, о котором генерал Васильев первым делом подумал, заметив позади своей машины черный «БМВ», при желании мог повесить у себя над камином голову хоть самого президента. Но президент — неважно, нынешний или какой-то другой — был для него делом отдаленной перспективы, а сейчас, похоже, настал черед Николая Фомича.

— Думаю, это была простуда. Так что я на всякий случай лекарство принял, — завершил я свой скудный на детали рассказ.

До конца натянув штаны и завязав на талии веревочный поясок, он на корточках, пригибая голову, добрался до лежащей на прикроватной тумбочке рации и вызвал дежурного охранника. Узнав, что от него требуется, чертов кретин изумился: что значит — осмотреть дуб? Зачем его осматривать, когда он отлично виден практически с любой точки участка?

Доктор Сим поправил очки. Его взгляд устремился на мои подрагивающие ноги.

— То и значит: осмотреть и доложить, — рыкнул на склонного к пререканиям с начальством, вконец разленившегося на непыльной должности идиота Николай Фомич. — По-моему, там, на дереве, кто-то есть.

— Это навряд ли, — авторитетно заявил охранник. — Но если есть, я ему руки с корнем повыдергаю, чтоб за ветки нечем было хвататься. Разве что х… гм… хвостом.

— Что ж, а сейчас давай поговорим об этом более подробно.

Он действительно был идиот, и это отчасти примирило Николая Фомича с тем обстоятельством, что он только что отправил живого человека на почти что верную смерть. Руки он повыдергает… Держи карман шире!

— Еще подробнее? Это как?

Передвигаться на корточках было неудобно, и, пользуясь тем, что его никто не видит, генерал встал на четвереньки. Так, на четвереньках, он проследовал в кабинет, извлек из ящика письменного стола презентованный коллегами по случаю двадцатилетнего юбилея службы пистолет, откатил в не просматривающийся из окон угол кожаное «директорское» кресло на колесиках и устроился в нем, держа в одной руке заряженный ствол, а в другой — рацию, по которой, откровенно говоря, не чаял дождаться вызова.

Мое недоумение вызвало у доктора Сима легкую улыбку:

Вызов, вопреки его ожиданиям, поступил. Охранник сообщил, что раз пять обошел дерево по кругу, как небезызвестный ученый кот, до рези в глазах всматриваясь в крону, но никого не обнаружил.

Слушая его изобилующий ненужными художественными подробностями доклад, Николай Фомич осторожно выставил голову из угла и посмотрел на дуб. Некоторое время он не видел ничего, кроме бронзовой от заката листвы и глубоких, почти черных теней, а потом там, среди ветвей, снова что-то блеснуло.

— Хм… Ну, возможно, тебе кажется, что добавить больше нечего, потому что ты не можешь подобрать точные слова. Поэтому давай спокойно, по порядку еще раз пройдемся по симптомам: когда они впервые стали проявляться? Или другими словами, что запустило этот процесс, стало его отправной точкой?

— Заберись на дерево и проверь, — поспешно отдернув голову, скомандовал он. Поймав себя на том, что говорит шепотом, словно засевший на дубе снайпер может его услышать, он добавил нормальным голосом: — Там что-то такое блестит.

Прикрыв глаза, я начал вспоминать, с чего все началось.

— Так это, наверное, сорока, — предположил охранник. — Они вечно волокут к себе в гнездо блестящие предметы. Я читал, в сорочьих гнездах чего только ни находили, вплоть до золотых часов…

— Так полезай и найди, — сдерживаясь из последних сил, сказал этому остолопу Николай Фомич. — Глядишь, разбогатеешь. И учти: еще одно слово не по делу, и ты уволен к чертовой матери. На выходное пособие можешь не рассчитывать.

— Ветер.

— Уже лезу, — поспешно произнес охранник и отключился.

— Ветер? — Доктор тоже чуть прищурился, явно копируя меня.

Спустя двадцать минут, показавшиеся генералу вечностью, в дверь кабинета постучали. Прежде, чем ответить, Николай Фомич дослал в ствол пистолета патрон и навел оружие на дверь. Дверь распахнулась; появившийся на пороге охранник замер на месте, не сводя глаз с уставившегося ему в живот дула, а когда пистолет, наконец, опустился, осторожно, как по тонкому льду, шагнул в кабинет.

— Это трудно выразить. Вы точно будете слушать?

— Вот, — сказал он, протягивая что-то на открытой ладони. — Повезло сразу наткнуться, а то мог бы до утра с ветки на ветку, как белка, скакать.

Обнаруженный им предмет оказался дешевым карманным зеркальцем в круглой пластмассовой оправе ярко-розового цвета. Кто-то, не мудрствуя лукаво, раскаленным гвоздем или шилом прожег в оправе дырочку и продел в нее кусочек бечевки.

— Конечно!

— Висело на ветке, — подтверждая догадку Николая Фомича, сообщил охранник. — Пошутил, наверное, кто-то.

— Сорока, — ядовито предположил Николай Фомич.

Я глубоко вздохнул и постарался как можно более подробно описать события вчерашнего дня. Вот только из моих уст эта история звучала как сухое перечисление фактов: ветер подул — листья упали — волосы взметнулись — по щеке ударили — в горле ком — дыхание перехватило. Примерно так я и говорил: ни сюжета, ни контекста, чисто набор тезисов, который даже связным рассказом назвать было трудно. Тем не менее, пока я мямлил, лицо доктора все больше расслаблялось, становилось мягче и к концу моей косноязычной исповеди наконец превратилось в широкую улыбку. Он протянул мне руку, я в замешательстве протянул свою. Доктор схватил ее и несколько раз с энтузиазмом встряхнул:

У него немного отлегло от сердца, но вот именно и только немного — процентов, этак, на двадцать, от силы двадцать пять. Версия о шутке, дружеском (да хоть бы и не очень) розыгрыше кого-то из коллег выглядела чертовски привлекательной, но верилось в нее с трудом. Записных юмористов в ближайшем окружении Николая Фомича не наблюдалось по той простой причине, что он привык брать эту роль на себя и не терпел конкуренции. К тому же шутка была мало того, что трудоемкая, так еще и рискованная. Разыгрывая подобным образом генерала МВД, шутник вряд ли мог рассчитывать на понимание со стороны жертвы розыгрыша. На такое мог бы отважиться только кто-то из вышестоящих, но в связи с недавней историей на Лубянке, когда в главном вестибюле обнаружили сумку с тридцатью килограммами тротила, вышестоящим, как и самому Николаю Фомичу, все еще было не до дурацких хохм.

— Поздравляю, это великолепные новости! Ты постепенно взрослеешь, — сказал он, не прекращая улыбаться. — Ты сильно вырос за этот год?

Нет, подвешенное к дубовой ветке зеркальце не было шуткой, как не был шуткой и замеченный генералом «БМВ» с номерами от давно пущенного на лом мусоровоза. Если бы его всерьез намеревались убить, вместо зеркальца он увидел бы в дубовой кроне настоящий оптический прицел — разумеется, если бы вообще успел хоть что-нибудь увидеть. Но никакими шутками тут все равно не пахло; предупреждение — вот что это было такое.

— На девять сантиметров.

Не надо, ох, не надо было распускать язык! Попытка слегка прощупать Политика вполне предсказуемо вылезла генералу боком. В тот раз Политик открытым текстом дал понять, что Николай Фомич слишком много на себя берет. Не будучи законченным недоумком, генерал внял доброму совету и притих, как мышь под веником, на время даже прекратив работу по сбору компромата на Пермякова. Но Политику, по всей видимости, этого показалось мало; возможно также, что сам Николай Фомич что-то недопонял и не учел чего-то, что имеет в глазах Политика важное, первостепенное значение. Но что бы это, черт его дери, могло быть?!

Способ это выяснить существовал только один. Генерал смутно догадывался, чего именно от него ждут: чтобы он валялся в ногах и лизал Политику ботинки, вымаливая прощение. Валяться и так далее ему было не привыкать, но сначала следовало принять необходимые меры на тот случай, если он ошибся, и зеркальце на дубе было попыткой проверить надежность его обороны.

— Вот видишь! Растешь со страшной скоростью! А если тело растет, то и мозг тоже увеличивается. Я думаю, ландшафт в твоей голове тоже меняется разительным образом. Если бы я был нейрохирургом, предложил бы еще раз пройти МРТ, чтобы в этом убедиться.

Так возник наряд полиции, который с заката до самого утра кормил комаров под дубом. Утром, перед тем как отправиться на службу, Николай Фомич позвонил в местный лесхоз, представился, не забыв упомянуть свое звание и должность, и договорился о том, чтобы дуб спилили — любым способом, за любые деньги, но только чтобы немедля, сегодня же, чтобы к его возвращению от ненавистного дерева остался только пень размером с обеденный стол. На том конце провода осторожно напомнили, что он, Николай Фомич, лично настаивал на присвоении данному конкретному дереву статуса охраняемого государством природного памятника. Бумаги вот-вот придут, сказали ему, — нам звонили из инспекции и строго-настрого наказали приглядывать, чтобы «генеральский» дуб кто-нибудь не повредил.

Я покачал головой: эта процедура еще в прошлый раз не доставила мне никакого удовольствия.

Сдержав естественный, но неразумный порыв обложить собеседника семиэтажным матом, Николай Фомич пообещал лично уладить формальности и повторил: плачу, сколько понадобится, но только чтобы к вечеру дуб не торчал над оградой, а, как минимум, лежал. Пусть на том же самом месте, с разделкой и вывозом я никого не тороплю, но чтобы непременно по горизонтали! Чем отличается горизонталь от вертикали, знаете? Ну, вот и превосходно. Так я на вас рассчитываю!

— Пока не планирую. Подождем, пусть миндалины еще подрастут, разбухнут как следует. И, кстати, я не уверен, нужно ли с этим поздравлять. Если из-за этого я хожу сам не свой, спать не могу.

Политику он позвонил уже из машины. Пермяков долго не брал трубку, а когда все-таки взял, в его голосе звучало холодное недоумение, как будто генерал Васильев, верный, незаменимый Мент, был последним человеком на планете, которого он ожидал услышать. Как будто, мать его, уже записал Николая Фомича в покойники и успел благополучно о нем забыть.

— Когда просыпается интерес к противоположному полу, всегда так.

Масла в огонь овладевшего им раздражения подлил мотоциклист, который, поравнявшись с генеральской машиной, какое-то время держался рядом и, повернув вправо безликую пластиковую тыкву шлема, смотрел прямо на Николая Фомича сквозь два слоя покрытого густой тонировкой стекла и пластика. Разглядеть что бы то ни было сквозь такую плотную завесу он, разумеется, не мог, но его наглое поведение выводило генерала из душевного равновесия. Дополнительно и очень неприятно его кольнуло то обстоятельство, что на бензобаке мотоцикла красовалась эмблема «БМВ», да и цвет у этого зверя был тот же, что и у вчерашней машины, — черный.

— То есть получается, я ее люблю? — спросил я и тут же про себя подумал: «А, черт, зачем спросил?» Доктор Сим по-прежнему улыбался.

Старательно контролируя эмоции, чтобы Политик ни о чем не догадался по его голосу, Васильев попросил о личной встрече — да нет, пожалуй, не о встрече, а об аудиенции.

— Не знаю, — вяло, будто через не хочу, ответил Пермяков. — Вообще-то, я занят…

— Ну, об этом тебе нужно у своего сердца спросить, оно лучше знает.

— Очень вас прошу, — проникновенно произнес Васильев. — Это очень важно!

— Может, не у сердца, а у головы? За знания же голова отвечает. А мы лишь следуем ее командам.

— Для кого?

— Для меня, — упавшим голосом признался Мент. — Но и для вас тоже, — одумавшись, добавил он.

— Можно и так сказать, да. Но мы все равно говорим, что это идет от сердца.

При самом плохом раскладе Пермяков мог наотрез отказать или просто повесить трубку. Расклад средней паршивости предусматривал униженное бормотание типа: «Не стреляй, Иванушка, я тебе еще пригожусь!» Но Пермяков, честь ему за это и хвала, избавил Николая Фомича от тягостной необходимости издавать бессмысленный детский лепет, после продолжительной паузы сказав:

— М-да?.. Что ж, давай встретимся. Бывший клуб «Фортуна» знаешь? Приезжай к восьми, там и потолкуем.

Доктор Сим был прав, я потихоньку менялся. Мне многое хотелось узнать, но, странное дело, мне больше не хотелось удовлетворять свое любопытство у доктора Сима, как это случалось прежде. Речь моя была сбивчивой, а язык заплетался даже на самых простых вопросах. Я пробовал что-то черкать на бумаге, полагая, что это приведет в порядок мои мысли. Но связные предложения никак не составлялись, у меня все время получались отдельные слова. Когда я замечал, что выходит у меня из-под пера, я вскакивал с места, комкая листы.

«Почему бывший?» — хотел спросить Николай Фомич, но не успел: Политик, не прощаясь, прервал разговор.

Это было уже хоть что-то — не блеск, разумеется, но все-таки и не полный абзац. Николай Фомич опустил руку с телефонной трубкой. По-прежнему ехавший рядом мотоциклист, будто только того и ждал, издевательски сделал ему ручкой, дал газ и пулей унесся в направлении горизонта.

Мои непонятные симптомы никуда не исчезли, наоборот, только усиливались со временем. Всякий раз при виде Доры у меня начинало бешено стучать в висках. Когда я слышал звук ее голоса, даже издалека, даже в толпе среди других голосов, я тут же весь превращался в слух.

Это было уже чересчур — для Николая Фомича, но никак не для Политика, явно еще далеко не исчерпавшего свой арсенал средств и методов оказания давления на человеческую психику. Некоторое время генерал Васильев невидящим взглядом смотрел в окно, пытаясь понять, каким образом все могло так неожиданно, резко и непоправимо измениться к худшему. Потом машина въехала в город, и вскоре в поле его зрения опять возник черный «БМВ» седьмой серии. Номерных знаков на нем в этот раз не было вообще, но Николай Фомич отчего-то преисполнился крайне неприятной уверенности, что это та самая машина, что преследовала его накануне.

Скорей бы вечер, подумал он тогда. И еще он подумал: дожить бы.

Сам не пойму как, но мое тело оттесняло разум на второй план, и для меня это ощущение было таким же неуместным и тягостным, как летом ходить в зимнем пальто, — хотелось побыстрее от него избавиться. Будь у меня такая возможность.

* * *

57

Поговорив по телефону с Ментом, Политик набрал номер Филера и со сдержанным раздражением поинтересовался, почему это известный им обоим слизняк не только до сих пор продолжает коптить небо, но еще и имеет наглость отвлекать его, занятого человека, от дел большой государственной важности. «Я выясню», — коротко пообещал Филер и, в свою очередь, позвонил майору Полынину, который в паре со своим коллегой капитаном Бахметьевым занимался этим делом. Генерал ФСО Буров всегда старался следовать завету графа Суворова и побеждать не числом, а умением, сокращая до предельно допустимого минимума количество лиц, посвященных в детали той или иной операции. В данном конкретном случае ему пока удавалось обходиться всего двумя, Полыниным и Бахметьевым — или, как окрестил их покойный майор Григорьев, Колючим и Лысым. Филер твердо рассчитывал дотянуть до финального свистка с тем же количеством полевых игроков, потому что в делах подобного рода исполнители — просто расходный материал, по завершении операции подлежащий обязательному списанию и утилизации, а хороших работников в наше время не сыщешь днем с огнем.

Дора стала чаще заходить ко мне в книжный. Какого-то четкого графика не было: она могла прийти и на выходных, и в будний день вечером. Но всякий раз перед ее приходом у меня по позвоночнику прокатывалась колющая дрожь. Как звери чувствуют приближение землетрясения или черви вылезают на поверхность перед бурей, так и у меня в теле появлялся какой-то зуд, и можно было не сомневаться, что она где-то поблизости: я выходил на улицу, а на горизонте уже маячила ее макушка. После чего я стремительно, будто увидев что-то зловещее, возвращался в лавку и продолжал работать, делая вид, что все идет как обычно.

Связавшись с Колючим, генерал Буров повторил ему поступивший от Политика вопрос — разумеется, в куда более жесткой и нелицеприятной, чем первоначальная, форме. «Вы поняли приказ, майор? — вежливым до полной бесцветности тоном осведомился он. — Тогда выполнять!»

Ответное «есть!» прозвучало уже в короткие гудки отбоя, и Колючий со всех ног бросился делать, что ему велели — выполнять. Вежливый тон, обращение на «вы» и по воинскому званию в устах Ивана Сергеевича Бурова звучали последним предупреждением. Это был своего рода шлагбаум, увешанный тревожно мерцающими сигнальными огнями, за которым разверзалась пропасть. Да нет, не пропасть, а кое-что похуже — могила.

Дора сказала, что будет помогать мне приводить в порядок лавку, но когда она натыкалась на какую-нибудь понравившуюся книгу, тут же усаживалась и начинала ее листать, подолгу рассматривая каждую страницу. Больше всего ее интересовали иллюстрированные издания о природе, зверях или насекомых. Она во всем могла разглядеть красоту. И в узорах панциря черепахи, и в кладке яиц аиста, и в тростнике на осеннем болоте — Дора всюду могла отыскать поразительную симметрию, созданную мастерской рукой природы. Она очень часто говорила слово «красиво». Я, конечно, умом понимал его смысл, но ощутить во всем великолепии не мог.

Глеб Сиверов ничего не знал об этом оживленном обмене телефонными звонками. То есть он догадывался, что какие-то переговоры за его спиной ведутся, поскольку приложил к этому немало усилий. И усилия его, похоже, возымели желаемый эффект. По крайней мере, всю ночь напролет проторчавший под дубом наряд полиции выглядел достаточно впечатляюще: судя по этой в меру комичной картине, генерал Васильев откровенно перетрусил.

Осень уже полностью вошла в свои права. И за то время, пока мы с Дорой разбирали книги, мы успели поговорить о всякой всячине: о космосе — насколько он большой; о цветах — что они могут ловить и переваривать насекомых; о природе — зачем рыбам плавать на спине.

— А ты знал, что динозавры были не только огромными, как мы их сейчас себе представляем, но и маленькие, размером с контрабас? Компсогнаты — так они называются. Такие миленькие! — На коленях у Доры лежала раскрытая яркая детская книжка.

Глеб потрудился внимательно изучить послужной список его превосходительства и не сомневался, что, кроме собственных подельников, бояться этой интендантской крысе некого. Заказали его, без сомнения, именно они, и господин генерал, судя по его поведению, с некоторых пор ждал и боялся именно такого поворота событий.

— Я знаю эту книгу. Мне ее мама в детстве часто читала.

Это уже была ниточка, причем достаточно прочная и прямая. Загнанная в угол крыса атакует; избиваемый хозяином пес униженно скулит и пытается лизнуть палку, которой его охаживают по хребту. К какому бы варианту не прибег генерал Васильев, какой бы способ отражения атаки ни избрал, острие его ответного удара (или кончик готового лизнуть хозяйский сапог языка) безошибочно укажет на тех, кого вычислил, но не успел обнаружить и взять к ногтю Федор Филиппович.

— И ты это запомнил?

Кое-что уже выяснилось само собой — там, на Поклонной Горе, когда Глебу сунули в нос удостоверение майора ФСО. Должников и прочих граждан, по тем или иным причинам прочно сидящих на крючке, у Глеба Сиверова хватало. Среди них имелась и парочка хакеров, высокая квалификация которых подтверждалась тем, что их до сих пор не взяли за просиженные около компьютера штаны. Проникновение в базу данных личного состава ФСО помогло установить, что в рядах этой уважаемой организации действительно числится майор Валерий Евгеньевич Полынин, чья фотография в личном деле полностью, вплоть до недельной щетины на щеках и подбородке, совпадала с физиономией, которую Глеб имел сомнительное удовольствие наблюдать во время исторической встречи у монумента.

Я кивнул. Гипсилофодон был не больше обычной ванны, микроцератопс — размером с собаку, рост микропахицефалозавра — сантиметров пятьдесят, а мусзавр — где-то с плюшевого мишку. Все эти длинные и странные названия я знал наизусть.

Сие означало сразу две вещи: во-первых, что у противника есть свои люди в ФСО, и, во-вторых, что агента по кличке Слепой заживо занесли в список потерь под грифом «200» — в противном случае майор не стал бы козырять перед ним удостоверением, в котором значились его настоящее имя, звание и место службы. Открытие было не из тех, за которые присуждают Нобелевскую премию. Если Федор Филиппович не ошибся в своих теоретических выкладках, свои люди у противника имелись повсюду, от Кремля и Роскосмоса до министерства коммунального хозяйства. А то, что после выполнения задания Глеба собираются пустить в расход, представлялось очевидным и так, без дополнительных уведомлений.

После бессонной ночи выдалось суетное, до отказа наполненное хлопотами утро. Обогнав генеральскую машину на трассе и заработав внушительную фору по времени, Глеб пересел в заранее оставленный на стоянке у станции метро «БМВ», дождался отставшего Васильева и еще разочек хорошенько его пугнул — просто для закрепления пройденного материала, чтобы ненароком не успокоился и не передумал обороняться. Накануне вечером его так и подмывало навесить на свою машину когда-то снятые с карьерного самосвала и с тех пор пылившиеся в углу гаража номера, но он благоразумно воздержался от такого излишества и ограничился тем, что обошелся вообще без номеров. С генерала было вполне достаточно и мусоровоза; карьерный самосвал, чего доброго, мог утвердить клиента в ошибочном мнении, что над ним просто-напросто подшучивает кто-то из коллег.

Уголки ее губ чуть приподнялись в улыбке.

Загнав машину в гараж, Глеб вызвал такси и отправился за брошенным без присмотра у станции метро мотоциклом. Он уже расплатился с водителем и даже успел отыскать взглядом своего целого и невредимого рогатика, когда у него зазвонил мобильник. Звонили с какого-то незнакомого номера; ответив на вызов, Глеб подумал сначала: «Легок на помине», а потом: «Совсем обнаглели».

— Ты маму часто навещаешь?

Легок на помине был вечно небритый майор Полынин. Номер мобильного телефона Глеба он, без сомнения, получил от Чапая, и то, с какой непринужденностью этим номером воспользовались, с точки зрения Слепого, представляло собой верх нахальства. Противник явно чувствовал себя полновластным хозяином положения и пер напролом, как атакующий «королевский тигр».

— Где тебя носит? — без предисловий набросился на Глеба небритый Валерий Евгеньевич. — Чем ты там занимаешься — в ухе ковыряешь?

— Угу. Каждый день.

— Здравствуйте, майор, — холодно приветствовал своего «куратора» Глеб. — Считаю небесполезным напомнить, что вы разговариваете с полковником.

— Ты у меня еще поговори, полковник, — цыкнул на него Полынин. Он не добавил «хренов», но это слово безошибочно угадывалось по интонации. — Повторяю вопрос: чем ты занят?

Дора чуть замялась.

— Разрабатываю клиента, — решив не углубляться в запутанный вопрос воинской субординации, сообщил Глеб. — Есть некоторые успехи.

— А можно мне с тобой пойти?

— От работы ты сачкуешь, а не клиента разрабатываешь, — усомнился в правдивости полученной информации майор. Судя по агрессивному тону, он только что получил от своего руководства приличных размеров фитиль, и место, куда этот фитиль вставили, до сих пор ощутимо побаливало. — Времени нет на твои шпионские игры, это ты можешь понять? Нечего там разрабатывать, пора дело делать. Слушай сюда. Сегодня к двадцати ноль-ноль приедешь в Кремль. Ворота будут открыты, загоняй машину внутрь, паркуйся в сторонке и жди — его на тебя выведут. Как только появится, работай, грузи и увози.

— Да! — Ответ выскочил прежде, чем я успел обдумать эту неожиданную просьбу.

На какое-то мгновение Глебу показалось, что он либо ослышался, либо разговаривает с сумасшедшим. Перед глазами, будто наяву, встали Боровицкие ворота — створки нараспашку и болтаются на ветру, охраны как не бывало… Он загоняет свой «БМВ» на территорию Кремля, паркуется в сторонке под сенью голубых елей — желательно, под окнами рабочего кабинета главы государства — и ждет, пока на него выведут генерала МВД Васильева. Восемь часов вечера, на дворе теплый, ласковый май. На город исподволь опускаются прозрачные, неторопливые сумерки, и в этих прозрачных ранних сумерках он выходит из машины, достает из-под полы пистолет с глушителем и стреляет генералу Васильеву сначала в сердце, а потом, когда тот падает, в голову. После чего у всех на виду грузит капающее кровью тело в багажник, садится за руль и спокойно уезжает.

Ну, и кто из нас двоих спятил, чуть было не спросил он, но тут же спохватился: елки-палки, да не Кремль, а «Кремль»! Пару дней назад в интернете проскочила информационная заметка, в которой сообщалось, что известный элитный клуб «Фортуна» поменял хозяев, а вместе с ними и название. После непродолжительной реконструкции заведение, отныне именуемое «Кремль», снова откроет свои двери для узкого круга избранной клиентуры, каковое событие планируется ознаменовать шикарным бал-маскарадом.

У мамы в палате на подоконнике появилась маленькая фигурка динозавра. Это Дора купила его по дороге в больницу. Впервые я приходил проведать маму не один. Я знал, что доктор Сим тоже периодически ее навещает. Но ни он, ни я никогда не предлагали друг другу навестить ее вместе. Дора с улыбкой на лице подошла к маме, склонилась над ней и осторожно погладила руку.

Светской хроникой Глеб не интересовался и обратил на заметку внимание исключительно потому, что в ней упоминался клуб «Фортуна» — тот самый, где замминистра обороны Шиханцов не сумел разминуться с костлявой. Теперь та же незавидная участь поджидала генерала Васильева, и опять на том же самом месте — в «Фортуне», переименованной новым хозяином в «Кремль». У Глеба возникло чувство, что он движется по норовящей замкнуться криволинейной траектории, отправной, а заодно и конечной точкой которой служит упомянутое заведение.

— Здравствуйте! Меня зовут Дора, я подружка Юн Чжэ. Вы очень красивая. У Юн Чжэ все в порядке, он здоров, в школе тоже все нормально. Вы сами все это обязательно увидите. Поправляйтесь быстрее.

С этим ви-ай-пи кабаком явно что-то нечисто, подумал Глеб. Это не закрытое питейное заведение для сливок общества, а какая-то мясорубка, предназначенная для переработки в фарш и костную муку крупных чиновников и военнослужащих в звании не ниже генерала. Надо бы к нему хорошенько присмотреться, подумал он. И тут же: ей-ей, было бы неплохо как-то попасть на этот их бал-маскарад. Как бы это половчее устроить?

Зачем ему понадобился бал-маскарад, Глеб представлял очень смутно — вернее, вообще не представлял. Но если бал-маскарад был делом более или менее отдаленного будущего, до которого еще предстояло дожить, в настоящем имелись насущные вопросы сугубо практического, утилитарного свойства.

Дора отошла от кровати, ее улыбка начала постепенно угасать.

— И куда прикажете его увозить? — задал он один из этих вопросов.

— Теперь ты давай, — прошептала она мне.

— Да куда хочешь, — последовал вполне прогнозируемый ответ, — хоть к себе домой.

«Черт, а это идея», — подумал Глеб.

— А что нужно делать?

— Покорнейше благодарю, — сказал он вслух, подпустив в голос дозу сарказма, вплотную приближающуюся к смертельной.

— А ты как хотел? — хмыкнул Полынин. От былой агрессии не осталось и следа: убедившись, что исполнитель по-прежнему под контролем и готов к беспрекословному повиновению, майор заметно успокоился и где-то даже подобрел. — Проблемы индейцев вождя не колышут — так было, есть и будет, полковник.

— То же, что и я.

«Это мы еще поглядим», — подумал Глеб.

— Она ж все равно ничего не слышит.

— Ты только чудить не вздумай, полковник, — будто подслушав его мысли, предупредил Полынин. — Сам посуди, какой тебе в этом резон, какая такая выгода? Пропадешь, сгинешь ни за хрен собачий, и никто не узнает, где могилка твоя. Оно тебе надо?

— Факт, что не надо, — честно ответил Глеб. — Да ты не нервничай так, майор, успокойся. Какие в моем возрасте чудеса?

В отличие от Доры я говорил не шепотом, а как обычно — своим нормальным голосом.

— Ну гляди у меня, — сказал Полынин. Прозвучало это так, словно он разговаривал с вороватым лакеем, которого только что в кровь отхлестал по физиономии, а потом, вняв слезным мольбам наказанного прохвоста, великодушно помиловал. — Так не забудь, ровно в восемь.

— А тебе что, трудно? Просто подойди и поздоровайся. — Она легонько подтолкнула меня в спину.

— На память не жалуюсь, — сухо ответил Глеб и, чтобы ненароком не добавить что-нибудь, идущее прямо из глубины души, первым прервал соединение.

Обстановка снова резко изменилась, а это требовало срочной, прямо на ходу, корректировки планов. Сам того не подозревая, майор подал Глебу отличную идею, которая, увы, требовала соответствующего технического оснащения. Мотоцикл давал определенные преимущества, но противник тоже был не лыком шит, и Глеб битый час колесил по городу, старательно, как на экзамене, выполняя все, какие помнил, правила конспирации.

Я медленно приблизился к матери. Она выглядела точно так же, никаких изменений за эти месяцы не произошло. Мне с непривычки сложно было подобрать какие-то слова.

За ним по-прежнему никто не следил, и, поразмыслив, Глеб пришел к выводу, что это неудивительно. Генерал Потапчук так или иначе вышел из игры, а агент по кличке Слепой оставался для кукловодов простым наемником. Для них он представлял собой всего-навсего палец, который в нужный момент нажмет на спусковой крючок. А кто, находясь в здравом уме, станет выслеживать собственный палец? Руководить им некому — Потапчука-то нет, — и кому интересно, чем занят в свободное от работы время осиротевший без постоянного заказчика киллер?

— Я тебе не мешаю? Может, мне лучше выйти?

Осторожность, однако же, не была излишней, и, остановив мотоцикл в знакомом дворе, Глеб напоследок еще раз пристально огляделся по сторонам. Ничего подозрительного в пределах видимости, как и прежде, не наблюдалось, и через две минуты он с приятным чувством возвращения домой из долгого и трудного похода переступил порог одной из своих конспиративных квартир.

— Не надо.

— Я не давлю на тебя, если не хочешь…

Глава 14

Именно в этот момент я обронил:

Полученный от шефа втык трактовался однозначно: Слепого надо поторопить. Обдумав ситуацию, Колючий пришел к выводу, что действовать обычным порядком не с руки — слишком долго, слишком сложно, да и не нужно, если уж говорить начистоту. Вся эта многоступенчатая конспирация придумана с одной-единственной целью: сохранить в тайне сам факт существования агента по кличке Слепой. А коль скоро этот факт превратился в секрет Полишинеля, то и заморачиваться на соблюдении не ими установленных правил не стоит.

— Мама…

Проще всего было позвонить душегубу в полковничьих погонах по телефону. Но тут возникла маленькая загвоздка: номера агента майор Полынин не знал. Легкость, с которой им с Лешкой Бахметьевым удалось перевербовать связного, настолько их расслабила, что никому просто не пришло в голову выведать у старого хрыча такую немаловажную деталь, как номер телефона, по которому он отсылал киллеру текстовые сообщения. Это был прокол, досадное упущение; впрочем, в тот момент им было не до телефонных номеров: никто даже надеяться не мог, что все пройдет так просто и гладко, буквально как по маслу.

И тут из меня полилось. Я тихим голосом рассказывал ей обо всем, что случилось со мной за это время. Оказалось, что много чего накопилось и много о чем можно было рассказать. Оно и понятно, если раньше я с ней вообще не общался.

К тому же допущенная оплошность была поправимой. Для этого нужно было всего-то навсего позвонить Саблину и узнать у него искомый номерок. Ну, или сделать то же самое при личной встрече.

Я говорил медленно, не торопясь. Рассказал о том, что бабули больше нет и что я остался один. Что продолжаю ходить в школу, теперь уже в старшие классы. Что зима, весна и лето прошли и наступила осень. Что как я ни старался, но книжную лавку придется закрыть. Но об этом не жалею и извиняться за это не буду.

Первый способ получения необходимой информации был быстрее, зато второй — намного надежнее, причем во всех смыслах. Майор Полынин и капитан Бахметьев были у генерала Бурова на хорошем счету, и, доверяя им очередное ответственное задание, шеф неизменно предоставлял своим оперативникам право принятия самостоятельных решений. Стратегического планирования это, разумеется, не касалось, но в вопросах тактики Колючий располагал практически неограниченной свободой. Избранная генералом Буровым политика частичного невмешательства себя вполне оправдывала: до сих пор пара, состоявшая из майора Полынина и капитана Бахметьева, его ни разу не подвела.

Пользуясь предоставленной ему свободой, Колючий отдал предпочтение второму варианту: простой здравый смысл подсказывал, что встретиться с ретивым хромым связником необходимо в любом случае.

Закончив рассказ, я тоже чуть отступил назад. Дора улыбнулась мне. Глаза у мамы по-прежнему безучастно смотрели в потолок. Но, поговорив с ней, я понял, что, возможно, это не было так уж бессмысленно. Мне подумалось, что в этом я чем-то схож с доктором Симом, который пек булочки ради своей умершей жены.

Для очистки совести он посоветовался с напарником, и Лысый, напустив на себя глубокомысленный вид, подтвердил, что на данном этапе операции необходимость такой встречи лично ему, капитану Бахметьеву, представляется несомненной. «Так я захвачу лопату», — сказал он. На что майор Полынин, подумав всего секунду, ответил: «Ясен красен, захвати».

58

Больше всего в Колючем его шеф Иван Сергеевич Буров ценил нестандартный, творческий подход к работе. Есть люди, которым творчество противопоказано. Они могут быть толковыми, грамотными исполнителями, способными, невзирая на любые сложности и преграды, планомерно, пункт за пунктом, выполнять составленный кем-то другим план, до последней запятой соблюдая написанную не ими инструкцию. Но когда ситуация внезапно выходит за рамки планов и инструкций, они оказываются беспомощны, и толку от них тогда примерно столько же, сколько от станка с числовым программным управлением, в который вместо стальной заготовки попала человеческая рука. В лучшем случае правильно запрограммированный станок просто остановится и будет стоять, пока оператор не устранит помеху, в худшем — продолжит действовать по программе, с тупым упорством кромсая мясо и дробя кости в бессмысленном стремлении выточить из живой плоти какую-нибудь двустороннюю втулку.

Чем сильнее я сближался с Дорой, тем больше у меня росло чувство странной неловкости за то, что у меня есть секреты от Гона. Может, и совпадение, но они всегда приходили в разное время и никогда не пересекались в лавке. Тем более что и Гон стал появляться у меня заметно реже — видимо, сам был занят какими-то другими делами. Но если приходил, все время как-то странно принюхивался:

Майор Полынин был не таков. Он любил и, главное, мастерски умел импровизировать, что делало его буквально незаменимым в ситуациях, требовавших быстрых, решительных действий. В этих случаях перед ним достаточно было поставить общую боевую задачу, после чего оставалось только ждать доклада о выполнении.

Напарник майора, капитан Алексей Бахметьев, был ему под стать. Звезд с неба он не хватал, но оперативная работа доставляла ему видимое даже со стороны наслаждение. Он буквально упивался ее активной составляющей; он не столько работал, сколько играл; он был прирожденный оперативник — или, что то же самое, прирожденный преступник — талантливый мошенник, аферист, взломщик, грабитель и хладнокровный убийца в одном флаконе.

— Что-то запах у тебя тут подозрительный какой-то.

Поэтому, а еще потому, что работали рука об руку уже не первый год, напарники поняли друг друга с полуслова. Лысый подобрал Полынина на Новом Арбате, недалеко от Кузнецкого моста, и майор с удовлетворением отметил то обстоятельство, что сметливый Лешка приехал на грузовом микроавтобусе с глухим, без единого окна, цельнометаллическим кузовом.

— Что за запах?

Внутри машины тоже все было как надо. Предстоящая напарникам работа по сути не являлась чистой импровизацией. Это была просто подходящая к случаю домашняя заготовка, которую понятливый и сообразительный Лысый, не особенно задумываясь, выбрал из множества других подобных заготовок, как мастер, не глядя, выбирает из разложенных на верстаке инструментов именно тот, который нужен ему в данный момент.

— Да какой-то непонятный. — Он пристально посмотрел на меня: — Скрываешь что-то?

Ближайший к дому, в котором обитал подполковник Саблин, гастроном открывался в восемь утра. Гастроном назывался «Чайка» и представлял собой небольшой частный магазинчик — по сути, обычную лавчонку, в которой жители близлежащих домов могли приобрести почти все что угодно. Особо привередливым покупателям делать здесь было нечего, поскольку похвастаться богатым выбором товаров одного наименования «Чайка» ввиду своих малых размеров не могла. Но тот, кого интересовал не какой-то конкретный, редкий и дорогой сорт колбасы, а колбаса как таковая, вполне мог здесь отовариться, приобретя все необходимое, от молочных продуктов и хлеба до сигарет и алкоголя.

— Ну… Не знаю даже, что на это сказать…

Василий Иванович Саблин в привередах не числился, а супермаркеты недолюбливал, считая, и не без оснований, что эти гигантские ангары представляют собой просто мощные пылесосы, которые высасывают у людей из карманов деньги. Выйти из такого ангара с пакетом кефира и половинкой батона, не нахватав по дороге вагон абсолютно не нужного тебе барахла, — задача почти невыполнимая. Личного автомобиля у Василия Ивановича не было уже давно, а ехать на перекладных с тяжеленными, так и норовящими порваться пакетами в обеих руках, да еще и в час пик, — занятие не из приятных. Да и зачем это нужно, когда все, что тебе действительно необходимо, можно купить прямо за углом?

Просыпался он, как и многие пенсионеры, ни свет ни заря и, дождавшись восьми, отправлялся в давно ставший традиционным поход за продуктами — или, как он сам называл данное мероприятие, фуражирскую вылазку. Запастись продуктами на несколько дней не составляло труда, но недостатка во времени пенсионер Саблин не испытывал уже давно, а «вылазки» не только с успехом заменяли утренний моцион, но и создавали иллюзию относительной занятости: как ни крути, а поход за продуктами — жизненно важное дело, сделав которое, можно весь остаток дня с чистой совестью забивать козла и предаваться иным приятным занятиям, которые соответствующая поговорка описывает словами «гуляй смело».

Если бы он продолжил допытываться, я бы признался ему во всем и рассказал про Дору, но он почему-то ответил лишь:

В это утро Чапай немного отстал от обычного графика, задержавшись во дворе, чтобы поболтать с дворником Равшаном. Темой беседы стало короткое непечатное ругательство, которое кто-то полуметровыми буквами криво написал на стене трансформаторной будки. Написано было не мелом, как это делалось в прошлом веке, а быстросохнущей эмалью из аэрозольного баллончика, и не на штукатурке, которой тут и не пахло, а прямо на силикатных кирпичах. К моменту появления во дворе Чапая неутомимый таджик уже опробовал на надписи мокрую тряпку, наждачную бумагу и растворитель для нитрокраски. Растворитель помог лучше всего, но проблему так и не решил: буквы слегка размазались, но не исчезли, просто подернувшись этаким туманным ореолом одного с ними цвета.

— А, ну ладно тогда. — И все дальнейшие расспросы прекратил.

Вместе с дворником посетовав на вандалов, которым нечем занять руки, Василий Иванович авторитетно заявил, что удалить въевшуюся в пористую поверхность кирпича похабную надпись теперь можно разве что зубилом, и посоветовал просто ее закрасить — взять такой же аэрозольный баллончик и задуть к чертовой матери, а нет, так замазать кистью или валиком. «А краску и-ги-де возьму?» — печально спросил Равшан. Природа его печали была вполне понятна, но Чапай все-таки подал абсолютно бессмысленный совет обратиться в управляющую компанию. Дворник высказался в том смысле, что адрес, по которому его пошлют в управляющей компании, написан прямо тут, на стене трансформаторной будки, и, чтобы его узнать, вовсе незачем так далеко ходить. «Это факт», — согласился Василий Иванович. Они еще немного поругали управляющую компанию, которая только и умеет, что драть с жильцов втридорога за коммунальные услуги, после чего отставной особист умело закруглил опасно клонящийся в сторону посильного материального вспомоществования малоимущим дворникам разговор и продолжил путь в направлении магазина. Равшан же, еще немного повздыхав над неприличной надписью, удалился в противоположном направлении — надо понимать, к себе в дворницкую, за краской, баночка-другая которой у него наверняка была где-нибудь припрятана.

Примерно тогда же у него появились приятели из других школ. В округе их знали, это была местная шпана, многие сидели в той же колонии, что и Гон: кто-то вместе с ним, кто-то раньше или позже. Среди них особо выделялся один, по кличке Колобок, он был у них за главного. Я как-то видел его, они разговаривали с Гоном после школы. Несмотря на свое прозвище, Колобок был тощий как жердь — такой же высокий и сухощавый. Да вдобавок и руки-ноги у него тоже ветки деревьев напоминали. И только на концах этих веток выделялись пухлые колобки кулаков: словно к деревянной кукле с руками из прутиков прилепили комки сдобного теста. Но Колобком его называли не только за это. Я слышал, что, если ему что-то или кто-то не нравился, он своими огромными кулачищами отбивал противника словно тесто, превращая его лицо в кровавое месиво.