Мне вспоминаются лица тех, кто снял с себя монашескую робу со словами, звучавшими, как завет древних патриархов: «Считается, что истина в простоте. Я хочу жить просто, поэтому ухожу».

Заря быстро гасла, уступая место тьме. Я стоял в точке заката, где день и ночь передавали друг другу стражу, и оцепенело смотрел за ворота.

В это время из-за горы кто-то вышел. Долговязый и худой, путник шёл, размахивая руками, широкие рукава его турумаги походили на крылья птицы. Это был Чисан.



Едва войдя в комнату, он пошарил в котомке и извлёк оттуда бутылку гаоляновой водки.

– Всё по-старому, – усмехнулся я.

– Какое там. Кажется, моё тело дало трещину.

Чисан не улыбался.

И всё-таки пил он по-прежнему – мне пришлось в итоге идти в деревенский кабак за второй бутылкой.

Он рассказал, что объездил большие и малые острова в Южном море, а потом поселился на островке Чонбульдо в пяти часах пути от Ёсу. По легенде, в эпоху Чосон там на старости лет жил рыбаком великий монах Чинмук. На берегу Чисан соорудил себе хижину.

Он рассказал, что вёл кровавую битву с одиночеством, бросая себе жестокий, безжалостный вопрос: есть ли в нём что-то ценное, что поможет выжить в этом душераздирающем одиночестве. Сказал, что одиночество для него – подобие хваду: кратчайший путь к просветлению. Сказал, что просветление – это свобода. И что ничем не скованное, абсолютно свободное существо в этом мире и есть Будда.

Море, чувственно извиваясь, манило в своё лоно, но каждый раз Чисан побеждал соблазн, глядя на чаек. Люди борются друг с другом из-за мимолётных, как искра, выгоды и ущерба; парящие же в небе чайки ищут лишь свободы, и у них есть шанс её найти, сказал он. Так что для него, как для обыкновенного человека, самоубийство невозможно. По меньшей мере сначала надо стать просветлённым. Посмеиваясь, он добавил что-то маловразумительное: мол, самоубийство – временный мост к спасению.

– Даже с железной решимостью я ничего не добился. Собирался на острове дойти до победного конца – и вот снова в горах. Ничего в итоге не вышло. Очевидно, я рождён, чтобы разочароваться во всём от начала и до конца. О, Владыка Всевидящий!

Он по-прежнему сыпал мрачными, отчаянными словами. Я сам с гнетущим чувством вторил его отчаянию.

– А как же надежда? Неужели её не осталось?

– Надежда безгранична. Только я безнадёжен.

– Но разве не малодушно ставить на себе крест?

– Я и не ставлю. Остался ещё один способ.

Я вопросительно взглянул на него.

– Добить отчаяние отчаянием.

С сигареты, зажатой между его тонкими длинными пальцами, на пол сыпался пепел. Он глубоко затянулся.

– Одна-единственная сигарета. Чувство полного растворения… Чем воздать ей за это благо? Никакой кистью, никакими на свете красками не изобразить табачный дым. Как есть монахи, которые сделали себя огненной жертвой и тем достигли просветления, так и сигарета, сжигая себя целиком: плоть, кости, кровь, – рассеивая в воздухе неуловимый призрачный дым, дарует страдальцу сиюминутное счастье растворения, а после отдаёт пространству и самую свою тень… Так сигарета обретает просветление. О-о, бодхисаттва-сигарета!

Он казался безумным. Должно быть, оттого и его взгляд был такой рассеянный и тусклый.

– Вы всё-таки сошли с ума.

– Сошёл с ума?

Сжимавшие окурок тонкие пальцы Чисана мелко дрожали.

– Как раз понимание собственного безумия и сведёт меня с ума. Но во мне слишком сильно здравомыслие. Чтобы окончательно лишиться рассудка, придётся пережить ещё немало трагедий. Очевидно, я пришёл в этот мир, чтобы от начала и до конца стать несчастным…

Он зажёг новую сигарету.

– Мать недавно ушла в нирвану. Она звала меня, своего непутёвого сына, отчаянно звала. Говорила, что и на том свете будет молиться о моём просветлении… О-хо-хо… Просветление… Что это вообще такое?.. О-о, неужели я уже на пути к конечной станции, так и не успев блеснуть ни единым лучом света?.. Вечный конец пути… И вечное его начало… Путь…

В лесу за храмом стучал дятел – птица-моктак. Говорят, монах, не достигший просветления, превращается в дятла. Стук был тоскливым, как заупокойная молитва. Чисан что-то невнятно бормотал, потом повалился набок. Свернувшись, как креветка, он засунул руки между колен и захрапел. Я смотрел на него без единой мысли в голове.

…Но разве мы не должны терпеть? Терпеть, оставаясь трезвыми. Разве не должны на трезвую голову побеждать беспредельное одиночество и пустоту? Нет. Надо быть пьяным. Надо научиться пьянеть без вина. Ведь такой хмель поистине прекрасен, так? Разве мы не должны уметь разом поглотить одиночество и пустоту – и громко рассмеяться? Ты насмехаешься над миром и язвишь, как будто вышел из игры, однако я знаю, что никто не жаждет жизни так, как ты, и потому твои насмешки – это стрелы пробуждения, непрестанно пронзающие тебя самого. Кажется, будто тебе на себя наплевать, но мне известно, что ты больше, чем кто-либо, поглощён собой, из-за чего острее других испытываешь скорбь, одиночество, пустоту и отчаяние. А главное, я знаю, как серьёзно ты воспринимаешь жизнь. Это прозвучит дерзко, но пусть даже весь мир тебя осудит и забросает камнями непонимания, мне кажется, я в глубине души всегда смогу тебя понять. Даже твои блуждания, вызывающие целый вал обвинений во всевозможных пороках и падении, объяснимы: они – бесценные страдания в борьбе за правду и истину. Я верю, что это блуждания благородного ума на пути к другому берегу, избранный блуждающим духом мучительный способ жить. Верю, что, стоит тебе только решиться, ты способен вынести всё на свете, и потому твои отчаяние и блуждания вызывают жалость. Ты прячешь тёплую человечность под покровом невоздержанности и неподобающих монаху поступков, как скрывают тело под одеждой, но я верю, что если ты сменишь свою холодную циничную усмешку искренней улыбкой, а горячую страсть к отчаянию – надеждой, то жизнь, в которой ты, как считаешь, потерпел поражение, вновь повернётся к тебе лицом.



Меня разбудил шорох. Чисан одевался.

– Вы куда?

– Пойду поприветствую жёлтого старикана. Попрошу, чтоб разрешил мне пожить в Мучуса.

– Я тут тоже подумал… Давайте держаться вместе. Я спрошу о вас настоятеля.

Я немало удивился, когда Чисан, облачившись в чансам[44] и касу, вдруг собрался на утреннюю церемонию, но ещё больше обрадовался, узнав, что он остаётся в монастыре.

Лежа под одеялом, я слушал сквозь дрёму, как он ходит по кругу, напевая молитвенное прошение мастера Исана. Его молитва звучала неожиданно ясно и бодро. Это не был заунывный скорбный голос пропойцы, изливающего боль своей шалой жизни.

«Пусть все на свете живые существа разорвут цепи привязанностей, вырвутся из Вселенной трёх миров и десяти направлений и обретут Просветление. Пускай пространство конечно – моим прошениям не будет конца. Пусть все чувственное и нечувственное обретёт всеведущую мудрость Будды».

На время пение стихло, слышались только ритмичные удары моктака, потом снова зазвучал голос Чисана. Однако это была уже не молитва. Он напевал речитативом какие-то стихи:

Сказав напоследок, милая,Люблю тебя…Люблю тебя…Хочу вернуться в родные края…Однако я здесь[45],Подле Будды…

Я улыбнулся и снова погрузился в глубокий сон, надеясь, что душа Чисана, блуждающая, как краб по вечернему взморью, сможет обрести покой в монастыре Мучуса.

Все мои надежды, однако, разбились вдребезги, когда на другой день в монастырь вернулся настоятель. Хотя Чисана он видел впервые, едва услышав его имя, он тут же переменился в лице, всем своим видом выражая откровенное недовольство.

– Простите, но я не могу разрешить вам остаться. Сами видите, монастырь бедный, мест не хватает…

Настоятель смущённо перебирал чётки. Чисан скривил губы.

– Все вы так говорите. С финансами плохо, мест нет… Однако по вашему цветущему виду так и не скажешь…

Я сконфузился и попытался остановить Чисана, но он продолжил язвительную тираду:

– Мирянам за деньги вы готовы хоть целый храм предоставить. А нищего монаха приютить отказываетесь. Ну, этого следовало ожидать.

Настоятель нахмурившись вышел. Мне было ужасно неловко. Мучуса – известное молитвенное место; имущество у монастыря солидное, свободных комнат тоже предостаточно. Я умолял настоятеля разрешить Чисану остаться у меня, но он оказался непреклонен. Даже отчитал меня за общение с «пропащим» и, порывшись в старых документах, вытащил какую-то бумагу. Это было постановление об исключении Чисана из монашеского ордена.

– Будда тоже говорил: кому не суждено – того не вразумить. Я не могу принять отступника, лишённого сана. Пойми и сам тоже держись от него подальше. А то, как говорится, с кем поведёшься…

Я подробно рассказал настоятелю всю правду о случившемся в монастыре Ынчукса, сказал, что нет ничего опаснее, чем выносить приговор человеку, которого толком не знаешь. Пускай кто-то и сто раз оступился, разве не в том величие Будды, чтобы сто раз простить? Разве не это прямой долг монахов, ратующих за сострадание и исправление? Если уж община, эта милосердная семья, прогонит его прочь, куда ему идти? А вдруг он и правда падёт на самое дно, откуда уже нет возврата? Тогда и на вас ляжет вина… Я повторял это снова и снова, но настоятель, тихо покачиваясь, только перебирал чётки.

Когда я вернулся в комнату, Чисан завязывал котомку. Я тоже быстро собрался.

– И ты уходишь?

– Ухожу. Найду вам место, где вы будете настоятелем.

– Хе-хе-хе. Я – настоятелем?

– Ну да. Вы же говорили, что хотите попробовать. Я найду вам подходящую обитель, получше этой.

Я имел в виду один пустовавший храм, который приметил летом. Это было заброшенное место у подножия гор Одесан, на которое никто не зарился; оно как нельзя лучше подходило для того, чтобы забыть обо всём и отдаться созерцанию. Там никто не будет вмешиваться и придираться. Я предложил отправиться туда и практиковать до кровавого пота. Чисан согласился.

7

Едва мы вышли из деревни на просёлочную дорогу, в воздухе закружили снежные хлопья.

Обогнув справа пологий холм с редкими низкорослыми сосенками на бурых глинистых склонах, дорога пошла прямо. Слева тянулись пустынные рисовые поля, тут и там лежали кучи привезённой земли.

Заунывный свист ветра разрывал белёсый воздух. Котомка на долговязой, и оттого казавшейся ещё более сутулой спине Чисана выглядела неподъёмной. Я шагал быстро, встряхивая на ходу головой, чтобы избавиться от липнувшего к лицу снега.

– Как по кладбищу идём.

Чисан громко закашлялся, потом, сплюнув, достал руку из рукава и высморкался.

– Хотя для живых существ весь Тройственный мир – могила. О, Владыка Всевидящий!

Он подтянул котомку.

– Не рождайся, ибо смерть – мучение. Не умирай, ибо рождение – мука… Вонхё был нигилистом.

У меня затекла рука, в которой я нёс свой узел.

– Почему нигилистом? Вероятно, это призыв вырваться из колеса сансары.

– Всё будет точно так же. Даже если пробудиться и сбросить иго рождений и смертей. Говорят, это освобождение. Однако означает ли оно конец всему?.. Всего лишь начало новой сансары.

– Звучит так, будто вы уже постигли истинную природу ума.

– Как раз постичь её легко. Реализовать – трудно. О, Владыка Всевидящий!

Снег повалил сильнее. Небо было густо-пепельного цвета. Снежные хлопья, с гулом и рёвом, без конца появлялись и исчезали. Тысячи, десятки тысяч снежинок, как неиссякаемые омрачения живых существ, зашлись в безумном хороводе, превратившись в мандалу.

Я машинально переставлял ноги, дрожа от холода. Чисан шагал впереди. На его котомке лежал толстый слой снега, сверху насыпало всё больше и больше.

Наши следы чётко отпечатывались на дороге, как неуничтожимый след от фитиля на руке посвящённого, – но только чтобы скоро полностью скрыться под снегом. Возможно, и сама жизнь, её проживание похожи на эти следы. При взгляде из вечности она, пожалуй, и в самом деле лишь краткий миг. Как-то даже смешно страдать из-за этого неопознанного чудовища по имени жизнь. Что мы зовём Буддой, что называем живыми существами? Может быть, в итоге мы всего-навсего пополняем свою копилку омрачений? Не исключено, что все мои усилия напрасны. Чтобы освободить несуществующую птицу, я похоронил в глуши гор свою юность, которая даётся один-единственный раз; я прошёл сквозь огонь и воду, и когда наконец мне удалось просунуть в бутылку руку, в ней оказался только ветер. Теперь я в западне: моя рука безнадёжно застряла…

– Пойдём погреемся? – обернулся ко мне Чисан, указывая на дом с шиферной крышей справа от дороги. «Все виды алкоголя и закуски» – обещала надпись на стеклянной двери.

– Это же трактир.

Чисан прикрыл рот рукой и закашлялся.

– Неважно. Перекусим чего-нибудь. И хоть отогреемся немного.

Я помедлил, но потом согласился:

– Хорошо, – и пошёл следом за ним.

Внутри было пусто. Снимая котомку, Чисан позвал хозяев, однако никто не откликнулся. Я оставил свой узел у входа и опустился на узкую длинную скамью у стола, роль которого играла перевёрнутая железная бочка. Помещение выглядело уныло: всё его убранство составляли пара кастрюль на стене у внутренней двери и пластиковый шкаф с выбитым стеклом, которое заменял полиэтилен. Повысив голос, Чисан снова кликнул хозяев. Спустя какое-то время дверь в комнату открылась и оттуда вышла растрёпанная сонная девица. Она зевнула, похлопывая ладонью по рту. Чисан снял рабочие перчатки, положил их на стол и потёр ладони.

– Ну и холодина! Не найдётся чего-нибудь перекусить?

Девчонка снова зевнула.

– Вообще-то в трактир выпить приходят. Здесь не столовая.

– Вы видели, чтоб монахи пили?

Девчонка прищурившись посмотрела на Чисана.

– А что, монахи не люди?

Чисан усмехнулся.

– Какие уж там люди! Живые духи. Духи гор. Хе-хе-хе.

Она ещё больше прищурилась, в уголках глаз собрались морщинки.

– Скажете тоже! Мне когда-то довелось погулять с одним монахом. Только судьба подкачала, стала вот прислугой в кабаке. Но и сейчас, как вспомню те времена – сердце разрывается.

На мгновение её лицо помрачнело. Чисан сложил ладони и поклонился.

– Хе-хе, так мы лицезрим бодхисаттву! О, Владыка Всевидящий!

– Хотите, расскажу?

Официантка засмеялась, прикрывая рот ладонью, совсем как застенчивая девочка.

– Про любовные дела давай позже, в постели.

– Не смешите! Это у вас на уме – не у меня.

– Ума как такового вообще не существует. Так что у меня ли, у тебя – разбираться не стоит.

– Посетителей нет, скучно, хоть в гроб ложись. Хозяйка уехала к родителям, я уже третий день одна.

– Значит, если хорошенько попросить, ты и услужить готова?

– Отказать не смогу. Свадебное платье и замужество мне, как другим, не светит…

– Почему нет?

– Да без толку всё это. Место ложки – на столе.

Она произнесла это с выражением бывалой хостесс[46], многое повидавшей на своём веку. Чисан тихонько посмеивался.

– Славно, славно. Для красавицы стол с выпивкой – сам Будда, а для монаха Будда – бутылка вина. О, Владыка Всевидящий!

– А вы откуда?

– Ежели б я знал, разве сидел бы здесь? Но шутки шутками, а вот перекусить бы чего.

– Кроме рамёна,[47] ничего нет.

– Ну давай хоть рамён, порции три-четыре. Но сперва макколли[48] принеси.

Девчонка, погрозив Чисану кулаком, откровенно расхохоталась.

– Хо-хо-хо! Так я и знала. Как только увидала вас, сразу поняла, что никакой вы не монах. Хо-хо-хо!

Звонко шлёпнув её по круглым ягодицам, Чисан с великодушным смехом откинулся назад.

– Ха-ха! Ясновидящая! Угадала! Я пропащий. Гадкий падший монах. Полюби меня, пропащего! Ха-ха-ха.

Глупо, но у меня заколотилось сердце, я покраснел и уставился под ноги. Чисан сам себе наливал, перебрасываясь недвусмысленными взглядами с официанткой, сидевшей на корточках у печки и варившей рамён; он вёл себя непринуждённо, как бывалый гуляка. Чувствуя себя наголову разбитым, я щёлкал костяшками пальцев.

Выпивающий и флиртующий с женщиной монах – несомненно, он был отступником. При этом, как ни странно, мне казалось, что, тогда как я сам, живя в узком мирке Малой колесницы и стоя перед рекой заповедей со связанными ногами, всё больше делался лицемером, – Чисан был вольной птицей, способной беспрепятственно перемахнуть через эту реку, обитателем бесконечно свободного мира Великой колесницы. Мне думалось, что Чисан гораздо человечнее меня, раба закона, который то и дело попадается на крючок внезапно вспыхивающих желаний, – что он и есть настоящий монах.

Как-то раз он сказал: «Если не познал вина и женщин, то не можешь утверждать, будто знаешь мир Будды. Именно вино и женщины и есть обнажённый мир живых существ, а также причина мира Будды. Закон лишь средство, а не цель. Когда голоден, ты ешь. То же и с желанием: когда оно возникает, обнимаешь женщину. Это естественно. Просветление просветлением, но это ещё не значит, что, пробудившись, ты покинул землю и почиваешь на небесах. Не будешь есть – не выживешь. Мы ведь просто люди. Всего лишь стараемся быть людьми».

Я принялся его корить: «Не надо отшучиваться малодушными софизмами, оправдывая свои порочные дела. То, как вы себя ведёте, – явное отступничество и падение. Ведь что говорил Будда: лучше вложить уд в змеиную пасть, чем приблизиться к женщине. Когда монах забывает заповеди, его жизнь как монаха кончена». На мои слова Чисан ответил лишь своей обычной кривой ухмылкой.

Неважно. Если вино и женщины для него способ постижения Пути, у меня нет причин его упрекать. Я должен идти своей дорогой. Так и продолжалась наша с ним жизнь в пещере: мы не вмешивались в дела друг друга.

Впрочем, это не значит, что Чисан изо дня в день лишь предавался пьянству и грезил о женщинах. Если временами он и пил запоем по десять-пятнадцать суток и при этом не ел ни крошки, то в какой-то момент, не успевал я и глазом моргнуть, как он уже сидел скрестив ноги, погружённый в медитацию. После на него вдруг снова находило, он лил в чашу для подаяния дешёвую рисовую водку, пил, закусывая кусковой солью, которой мы чистили зубы, и ручьями лил слёзы. Я спрашивал, что с ним, – он отвечал: это из-за пустоты.

– Но разве вы не затем ушли в монастырь, чтобы преодолеть пустоту?

– Верно. Впервые в жизни столкнувшись с пустотой, мы выбрали монашество как путь её преодоления. Занимались духовной практикой. И преодолевали. Однако всё не так просто. Стоит победить её раз, тебя ждёт ещё большая пустота. Снова преодолеваешь. Хо-хо. И снова пустота. Гряда за грядой… О, Владыка Всевидящий!

– И итоге вы сломлены? Отсюда ваша печаль? Поэтому вы плачете?

– Победивший пустоту и почивающий на лаврах победы и есть Будда. Но существует одно «но». Это страх перед огромной неодолимой пустотой, которая настигнет, после того как станешь буддой. О-хох. Должно быть, за такие слова мне прямая дорога в ад… О, Владыка Всевидящий!

Чисан сделал несколько больших глотков. Его кадык резко подпрыгивал. «Кхх…» – выдохнув почти со стоном, он опустил пустую плошку. Потом снова налил. Плошка наполнилась лишь наполовину – макколли больше не осталось. Чисан потряс алюминиевый чайник и вылил последние капли. Он сидел, как нарисованный, приковав взгляд к макколли, словно медитировал на хваду. В такие минуты он напоминал мне моего старого учителя. Через некоторое время по его заострённому осунувшемуся лицу скользнула тень беспро-светной пустоты.

Его лицо, словно густой туман, окутывало нечто неуловимое, навевавшее тоску, чему трудно подобрать название. Не печаль, не меланхолия – что же это было? В общем, пожалуй, верно будет назвать это пустотой…

Официантка поставила перед нами две алюминиевые миски с рамёном. Стоило горячей пище попасть в желудок, холод сразу отступил. Чисан выпил немного бульона и, облизав губы, опустил ложку.

– Почему вы не едите?

– Не хочется. Ты, наверно, голоден. На, ешь. Эй, красотка!..

Чисан заказал ещё выпить. Я беспокоился, как мы будем возвращаться в храм, однако раскрасневшийся Чисан выглядел беззаботным.

– Ты поешь и ступай. Я скоро догоню, – сказал он.

Официантка, сидевшая с ним рядом и подливавшая ему макколли, взглянула на меня:

– Вы бы тоже выпили.

Она достала из кармана свитера сигарету. Чисан чиркнул спичкой и поднёс ей огонь.

– Брось, он настоящий монах. Пьют пропащие вроде меня.

Мне послышалась в его словах насмешка. Я склонился над миской и стал хлебать бульон.

– Хватит пить в одиночку. И мне, что ли, налейте, попрошайка сыним.

Выпустив в лицо Чисану струйку дыма, девица подмигнула. Чисан обнял её за плечи.

– Налью, отчего ж не налить. Если подумать, мне принадлежит весь Тройственный мир, не то что чарка вина. О, Владыка Всевидящий!

Я быстро доел свою порцию и покинул трактир. Снег повалил ещё сильнее.

Сунув руку в карман, чтобы достать перчатки, я вдруг понял, что оставил вещи в трактире. Когда я вернулся, там уже никого не было. Я взял узел и вышел за дверь. В это время послышался игривый женский смех, сменившийся молитвенным речитативом Чисана:

– Как ни взгляни, всё это сон, подумалось вдруг. Герои давних времён в могилах лежат. Богатства и ордена – бессмысленный блеф. Все – неизбежные гости мира того. О-о, моё тело – капля росы на листке, свеча на ветру. Будда, Учитель трёх сфер, увещевал: если теперь не пробудить свой ум, не разорвать круг рождений и смертей, не обрести постоянства и четырёх заслуг, не утвердиться в пути недеяния – шанса иного может уже не быть.

«О, Будда Амитабха!» – тихо воскликнул я. Молитва Чисана – как бы точнее сказать? – звучала, будто взывание к духам. Будто сдавленные рыдания человека, затаившего в глубине души безысходную печаль. Услышав эти звуки, и мёртвый тотчас вскочил бы из могилы – настолько щемящими были его возгласы, бьющие в самое сердце. Молитва монаха в трактире… Эта совершенно несообразная сцена, однако, не казалась нелепой – наоборот, я внимал его словам с каким-то тёплым родственным чувством. Чисан продолжал:

– О-о, день уходит за днём – какая печаль. На смертном одре я буду рыдать, как корова, идущая на убой. Монахи былых времён знали цену часам. Так отчего же я бездарно транжирю их? Омрачённый умом, пью горькую до заката дня. Глупая бабочка, летящая на огонь, – ей невдомёк, что там найдёт свою смерть…

Послышался кокетливый женский голос и ритмичный стук палочек, вслед за тем зазвучала песня. Я покинул трактир.

Чего он добивается? Неужели решил всю жизнь упиваться вином, путаться с женщинами и распевать свои молитвы-причитания? Значит, так он пытается убежать от пустоты? Может, у него и получится на какое-то время. Однако не будет ли это трусливым бегством? Жить, уклоняясь от прямой борьбы, слоняясь где-то на задворках, – разве такая жизнь не позор? Но имею ли я право винить Чисана?

Старый учитель говорил, что, стоит достать птицу из бутылки, все проблемы решатся. Выходит, задача проста? Приложить все силы, вытащить птицу – и дело с концом. Но беда в том, что только этим ничего не добьёшься. Для того чтобы по-настоящему стать человеком, надо на время перестать жить по-человечески, и как раз это время нестерпимо мучительно. Я тоже хочу пить вино, тоже хочу проникать своей твёрдой плотью в мягкое женское лоно. Я жажду этого не меньше Чисана, в этом желании у меня нет недостатка. Но ведь я монах, давший двести пятьдесят обетов. Впрочем, что такое обеты? И без слов Чисана ясно, что они лишь средство, способ, а вовсе не цель. И всё же, и всё же… отчего это так мучительно?..

Оглушительно просигналив, рядом остановился массивный пикап. Из окна высунулась ярко накрашенная девица.

– Далеко до города? – крикнула она.

На водительском месте сидел толстый темнокожий солдат. Одной рукой он обнимал девушку за талию и улыбался, скаля белые зубы.

– Километров десять, – ответил я.

Девушка сказала что-то солдату по-английски и снова высунулась из окна.

– Вас подвезти?

– Спасибо, мне в другую сторону.

Я указал на пологую горную гряду справа.

– Оу, манк! Сэйнт манк[49], – сказал темнокожий шофёр, пожав плечами.

Пикап тут же сорвался с места, подняв снежный вихрь. «Манк, манк, сэйнт манк», – повторил я слова солдата и невольно прыснул.



Утром пришла женщина средних лет, я видел её впервые. Она сказала, что построила храм и сегодня собирается освятить статую Будды, и попросила провести обряд открытия глаз[50]. Я уклончиво отказался, отговорившись тем, что эту церемонию могут проводить только старшие монахи с высокими духовными заслугами, иначе постигнет кара. Однако женщина не ушла и продолжала настойчиво упрашивать:

– Ай, ну что за разговоры! Я, как вас увидала, сразу смекнула: вы-то мне и нужны! По глазам видно, какой благочестивый. Такой-то молодчик сыним и сделает нашего Будду чудотворным. А уж я отблагодарю, не поскуплюсь!

Тут из комнаты, где медитировал, вышел Чисан. Гостья, сложив ладони, низко поклонилась.

– Откуда Будда? – спросил он.

– Из столицы. Покамест поставила статуйку Просветлённого да Духа-хранителя гор. После поглядим – может, прикуплю чего покрупнее.

Чисан склонил голову, будто о чём-то раздумывал. Меня разбирал смех.

Всё было ясно. В Сеуле на улице Чонно в районе Тондемун есть целый ряд магазинов, в витринах которых выставлены штампованные статуи. Позолоченные будды дни напролёт бессмысленно сидят за стеклом, прицеливаясь к карманам спешащих мимо прохожих. Будды, похожие на дешёвые манекены; за смешные деньги за штуку можно купить несколько грузовиков по заводской цене. Такую статую и приобрела наша гостья, предлагавшая нам сделку.

– Идём! – твёрдо сказал Чисан, подняв голову. – Мы проведём церемонию.

Угловатое лицо женщины с выпиравшими скулами вмиг разгладилось, она сложила ладони.

– Ах, благодарствую, досточтимые!

– Ну чем не подарок от жёлтого старикана? – шепнул мне Чисан. – У нас как раз припасы на исходе… Идём.

Храм стоял в центре деревни дворов в пятьдесят, внутри оказалось людно, как в чайной. Вслед за хозяйкой мы прошли в битком набитую комнату, служившую главным храмовым залом. Почти все собравшиеся были старухи, они сидели и невнятно бормотали мантры.

Какой-то бородач предложил нам сигареты.

– Не желаете? Не весть какие, но всё же…

Женщина грозно покосилась на него.

– Совсем спятил? Какое монахам курево?

Мужчина неловко засмеялся и сунул сигарету в рот.

– Обождите здесь. Я мигом – только принесу риса для подношения, – сказала хозяйка и вышла.

В зале стоял накрытый красной тканью фанерный алтарь, украшенный горящими свечами и пёстрыми гирляндами бумажных цветов. Над ним на стене висели листки чанходжи[51] с неумело нацарапанными надписями: «Хранители четырёх сторон света», «Великий дух семи звёзд», «Дух-хранитель гор». Ноздри щекотал горьковатый запах благовоний. Чисан повёл носом, видно вспомнив о сигаретах, и обратился к бородачу:

– Можем лицезреть Будду?

– Простите?

– Статуи покажете?

– А, конечно. Сюда, пожалуйста.

Бородач потушил сигарету и сунул окурок за ухо. На заднем крыльце стояли две большие коробки из-под рамёна. Юноша в солдатских штанах – судя по всему, сын бородача – распаковал их. Мужчина вытащил газетные листы – под ними оказались статуи Будды и Горного духа размером с сидящего мальчишку-подростка. Гипсовая статуя Будды была ужасного качества.

Мы подняли статуи. В это время какая-то старуха, бормоча заклинания, рассыпала перед нами цветные бумажки. Мы водрузили статуи на алтарь.

– Нужны чернильница и кисть. Тонкая каллиграфическая кисть, – сказал Чисан.

Через некоторое время юноша вернулся с чернильницей размером с ладонь. Вместо кисти для письма он принёс обычную кисточку, какими рисуют дети.

– Другой нет.

Тон был надменный – похоже, сына не приводило в восторг занятие его матери.

– Сойдёт. Приготовь чернила.

Юноша стал размешивать чернила; делал он это небрежно – капли летели на пол. Бородач замахнулся было, чтобы отвесить ему подзатыльник, но, взглянув на нас, улыбнулся, забрал у сына чернильницу и взялся за дело сам.

Тем временем женщины принесли миску риса, горшок с рисовыми лепёшками, фрукты трёх цветов, всевозможные травы и наконец пару сушёных минтаев и варёную свиную голову и расставили яства на алтаре.

Вошла хозяйка с барабаном в руках. Она принарядилась: на ней был жёлтый чогори, тёмно-синяя юбка, красная безрукавка и чёрная шляпа.

– Приступим, досточтимые?

Мы вытащили из котомок церемониальные одеяния и, облачившись, встали рядом возле алтаря. Чисан взял колокольчик, я – моктак. Я начал читать «Сутру тысячи рук и глаз»: «Мантра, очищающая плохую карму, созданную речью: сурисури махасури ссури сабаха. Мантра, радующая богов пяти направлений: наму саманда мотданам ом тороторо чимисабаха».

В это время хозяйка высоко взмахнула палочками. Её руки замелькали над барабаном. Собравшиеся клали бесчисленные земные поклоны Будде и Духу-хранителю гор. На алтаре росла гора купюр. Хозяйка стучала всё быстрее и быстрее. Чисан зазвонил в колокольчик.

Казалось, звон вот-вот смолкнет, но он всё лился и лился, точно восемьдесят четыре тысячи омрачений живых существ, длящиеся бесчисленные миллионы и биллионы кальп.



…Мне довелось воочию зреть мощи одного великого подвижника, собранные после кремации. Эта святыня известна больше мирянам, чем монахам. Останки бережно хранились в стеклянном ящике. Все единодушно обмирали от восторга: ах, просветлённый пожалел нас, несчастных, живущих в мире Саха, и из сострадания оставил свои чудотворные мощи!

Люди не могли надивиться, утверждая, что от мощей исходит яркое сияние; поклонам не было конца. Я же, сколько ни всматривался, не видел ничего, кроме серых комков размером с горошины и рисовые зёрна. Меня всё это ни капли не трогало. Стоявший рядом со святыней внушительный ящик был битком набит шуршащими купюрами.

Говорили, что на гигантские пожертвования будет возведена ступа – исторический памятник и культурное наследие на века. Я же считал, что для великого подвижника это станет только оскорблением. Всё делалось не из любви к живому человеку, а из любви к иллюзии под названием «святые мощи». Я никак не мог понять, какой смысл в этих несгораемых, несокрушимых – хоть молотом бей, – якобы источающих лучистое сияние останках, будь их даже несколько мешков. Они не стоили и секунды жизни человека, каким бы презренным он ни был. Может быть, предавая избыточное значение мёртвым, наделяя их совершенно ненужной ценностью, люди пытаются заручиться какими-то гарантиями, о чём-то договориться с неизбежной смертью? Однако вряд ли сам покойный желал такой судьбы. Что бы сказал этот великий монах, узнав, что его сожжённые кости почитают как святые мощи, что в их честь соорудили ступу, потратив огромную сумму, которая могли бы спасти сотни, даже тысячи голодных, больных, несправедливо страдающих существ? Что бы сказал Будда, если бы узнал, что ему ставят статуи, покрывают их позолотой, что люди возлагают к ним деньги и падают ниц, вымаливая себе благословение и процветание?

Чисан отложил колокольчик, взял кисть и подошёл к статуе Будды. Собравшиеся принялись ещё усерднее бить поклоны. Воодушевлённая хозяйка неистово взмахивала барабанными палочками. Я, горько усмехаясь, стучал в моктак.

Будда Шакьямуни, Будда Шакьямуни, Будда Шакьямуни…

Нарисовав Будде зрачки, Чисан повернулся к людям, сел в позу лотоса и громко кашлянул. Все взоры устремились на него.

– Обряд открытия глаз означает, что Будде рисуют зрачки. Когда они нарисованы, в статую вселяется дух. Так в каменное или деревянное изваяние входит жизнь, и тогда его наконец можно почитать как Будду. Потому проводить такой ритуал имеет право лишь великий подвижник благочестия. Сегодня же это сделал обычный голодранец, нерадивый и беспутный. Лжемонах нарисовал зрачки истукану, купленному за деньги. Станет ли этот кусок камня Буд-дой?

В зале нарастало беспокойство. Хозяйка сверлила Чисана взглядом прищуренных глаз. Он продолжал как ни в чём не бывало:

– А что, если бы это был не камень, а навоз? Важно не то, чему вы поклоняетесь, а ваше сердце. И каменная глыба, и деревянный чурбан, и даже куча навоза превратятся в Будду, когда их коснётся живая искренняя душа. Только так можно обрести заслугу. В этом и заключается основа веры и цель религии.

В зале снова стало тихо.

– Важно не нарисовать глаза мёртвому изваянию, а открыть глаза собственной тёмной души, зажечь в ней яркий светильник. Молиться о благополучии – это не буддизм. Пробудиться и стать буддой – вот что такое буддизм. О Владыка Всевидящий!

Чисан снял робу. Люди перешёптывались и кивали. Я положил робу, касу, колокольчик и моктак в котомку. Хозяйка, не переставая сердито коситься на нас, дала нам две мерные чаши риса и три тысячи вон. Мы поспешили убраться оттуда.

– Лжемонах открыл глаза лжебудде, – сказал Чисан. – О-о, кто бы и мне открыл глаза! – крикнул он в хмурое пепельно-серое небо.



Когда сквозь снегопад я добрался до храма, горы застилала густая мгла. Меня бил озноб, голова раскалывалась. Я соскрёб со дна горшка остатки рисовой крупы и сварил кашу. Но положив рот несколько ложек с ломтиками кимчи, до того кислого, что бросало в дрожь, отставил тарелку в угол. Я лёг пораньше, однако никак не мог заснуть. Чисан не возвращался. Похоже, решил пропить все деньги. Если утром он и правда приковыляет с пустыми руками, нам придётся расстаться. На душе было скверно. Я ворочался с боку на бок, потом поднялся с постели и, немного поколебавшись, развязал котомку Чисана. В самом низу лежала старая общая тетрадь. Чисан время от времени что-то черкал в ней, и каждый раз меня снедало любопытство. Придвинув свечу, я открыл тетрадь.

«Я искренне хотел бы радоваться тому, что родился человеком, но увы. Если взглянуть на людей беспристрастно, становится страшно.

Разве человек не самое прóклятое животное? Все горланят о любви, однако, по сути, человек есть плод животной страсти. Виновник моего появления на свет – пригоршня жидкости, не больше стопки сочжу, которая пролилась в результате трения двух кусков мяса… Как тут не рассмеяться?

Разве можно считать, что люди превосходят других живых существ, только потому что имеют религию, искусство, идеологию и крохи милосердия? Утверждение, будто человек есть царь всего сущего, не более чем проявление ничтожного эго. Людям следует быть скромнее.

Религия. Скорее уж какое-то тёмное бесстыдство.

Будда не бог, а совершенный человек; любой, пробудившись, может стать буддой. Сколько молодых людей на земле загубили свои жизни из-за этой, подобной опиуму, дхарани?[52] Уж лучше бы буддизм признавал существование Бога и потому хотя бы отчасти возлагал дело спасения на благоволение Всевышнего и Его промысел – было бы не так мучительно.

Я вонжу острый нож досады, который скрипя зубами точу по ночам, в самое брюхо жизни, маячащее в сизом мареве, и буду пристально наблюдать, какая кровь хлещет из тела этого чудовища: красная, белая или же сводящая меня с ума пепельно-серая кровь.

Ночь глубока, и эта глубокая ночь торопит с решением. Я не стану спрашивать, где та дорога, по которой должен идти тот, кого постигло разочарование и в жизни, и в религии. У меня нет в запасе лишних лет, чтобы повторять одну и ту же глупость, сомневаясь в очевидном. О-о, жизнь похожа на грибковую инфекцию. На вредоносный грибок: чешешь, чешешь, расчёсываешь до крови – и всё равно зудит.

Как мне быть? Ночь напролёт я отфильтровываю омрачения. Но что делать с пустотой, которая остаётся в осадке? Если там, где начинается пустота, возникает религия, что тогда там, где религия кончается? Будь эта ночь поездом на тот свет – большего я бы и не желал.



Будда – это Будда, а живые существа – лишь живые существа. Не надо обманываться словами, что якобы собака обладает природой будды.

В конце концов Шакьямуни не создавал буддизма. Это дело рук человеческих, бесполезное и только порочащее Будду.



В монастыре живёт кошка, она ужасно одинока. Похоже, кошки тоже знают, что такое одиночество. Впрочем, она счастлива. Поймает мышь – и довольна. Последнее время она ловит и птиц. Забирается в заросли, где резвятся птахи, и стоит одной присесть на ветку, молниеносно хватает её передними лапами. Когда я иду в деревню подкрепиться «зельем будды», она бежит за мной по пятам, как собака. Однако у старого гинкго возле Врат Освобождения останавливается. И дальше, хоть тащи, ни шагу. Однажды я привязал ей на шею верёвку и потянул за собой. Она тут же упала как подкошенная, уставилась остекленным взглядом в небо. Вот глупая! Разве ей надо беспокоиться о пище и крове или о деньгах на дорогу? Бегай где вздумается, проголодаешься – поймай мышь, устанешь – вздремни где-нибудь под деревом и беги себе дальше. Кошка может бежать куда угодно: пересечь 38-ю параллель, преодолеть Сибирскую равнину и Европу, может добежать хоть до самой Африки – для этого ей не нужны документы. Почему я не родился кошкой? А ещё лучше птицей, парящей в небе.

Удивительно: когда скитаешься, всё сносишь, а стоит осесть – одолевают недуги. Хроническая мигрень для меня дело привычное, я уже не обращаю на неё внимания; но откуда этот жар, от которого губы трескаются, как поле в засуху, и этот холодный пот, насквозь пропитывающий только что надетое бельё?.. Всё же переживать не стоит. Со временем пройдёт само. Болезни большей частью длятся месяц или около того. А ведь сегодня месяц, как я пришёл сюда. Поразительно – все вышеописанные симптомы приутихли… Хотя чему удивляться – так и должно быть. Однако проблема началась именно теперь. Это и не отчаяние, и не одиночество, а – как бы сказать? Может, пустота… Хотя нет… О Владыка Всевидящий! Что-то сдавливает голову… И без того хилое тело превратилось в выжженную пустыню. Впрочем, плоть пускай себе усыхает. Страшно лишь истощение ума. Когда в голове ни единой мысли, не хочется думать, и самое ужасное – даже выпить не тянет… Просто бесполезная тоска. Неужели опять эта мерзкая апатия? И вот я снова ухожу. Стоит ли стиснуть зубы и дать себе ещё один шанс? Однако я знаю, что из лопнувших губ только прольётся кровь. Что клятва подобна запрету курить. Что я – обычное земное существо. Презренный, никчемный человечишка. О Владыка Всевидящий! Унынье меня одолело. От унынья душа заболела. Словом, этой ясной весенней ночью я снова завёл свою тошнотворную шарманку. Омерзительно. Так и живу. Хотя бы пишу девчонкам письма. Для меня надежда коснуться даже руки кого-то из них не больше одного процента. Этой долгой весенней ночью, растянувшись на полу, я пишу им письма с убогой мечтой растрогать их, чтобы этот один процент надежды воплотился в жизнь. Я сам себе нестерпимо противен. О-о, может, наплевать на всё и самому себя утешить?.. «Который день метёт горячий суховей. И вот – огромная рука легла на пояс. Как только в чудные ущелья кожи пальцев проникнет запах пота – пли! огонь! На животе тяжёлый корпус пистолета, у сжатых губ его тупое дуло. И я, закрыв глаза, готов стрелять. Но что летит наружу вместо пули?» Гений одиночества бодхисаттва Ли Сан[53] оставил этот шедевр, «Дуло», как завещание, чтобы подстёгивать своих страдающих от одиночества потомков. Однако довольно! Я же травоядное животное. Это самоубийство. А ведь что говорят? Мол, кто постоянно твердит о самоубийстве, точно бубнит молитву, не горит желанием умирать. Но это не так. Просто он не желает умирать таким образом. В любом случае, я не стану себя ублажать. Не возьмусь за этот скорбный труд. Уж лучше отрубить член. Ну да ладно. А за окном поливает. Струи сочные, будто мочится аппетитная толстушка. В такие дождливые ночи мне неспокойно. Из-за кукушек. Где они спят? Есть ли и у них омрачения? Наверное, есть. Закон рождения и смерти неизбежен и для птиц. В целом, всё живое образует своего рода сообщества, а значит, в них есть порядок, мораль, а также случаются революции. Одни, довольствуясь существующим порядком вещей, проживают спокойную жизнь; другие стремятся его преодолеть, ведут борьбу – и терпят поражение; а есть горстка гениев, которые преодолевают и обретают спасение. Что-то я заговорился. Вечно со мной такое. Несу бессвязную чушь, горожу околесицу… Я враг логики. Ненавижу что-то выяснять, доказывать, делать выводы. Струи дождя стали тоньше. Снова закуковала кукушка. Всё достало. Неужели нет ничего, что пробрало бы до мозга костей? В зеркало смотреть приелось. День и ночь видеть эту поганую рожу, которой наделила меня судьба. Тварь, рождённая, чтобы предаваться унынию и отчаянию. Написать, что ли, ещё писем? Написать, что люблю, девчонкам, чьих рук я ни разу не касался, не говоря уже о губах? Им, наверно, это тоже осточертело. Вечно одни разговоры о смерти с мрачной и унылой миной или тошнотворный гундёж о религии. Они присылают мне ответные письма, в которых признаются, что и их, вслед за мной, накрыла тоска, что мир опостылел и они хотят умереть. Тогда я умываю руки. Я намерен лишь помочь этим тупоголовым дурёхам, верящим, что жизнь прекрасна, ясно осознать пустоту и мерзость этого мира и таким образом прикоснуться к высшему искусству отчаяния. Всё остальное меня не касается. Это вне зоны моей ответственности. Один мой знакомый недоумок как-то обмолвился, что всё время пишет бабам признания в любви. Он настаивал, что это разумно: мол, о чём ещё можно говорить с этими самками, которые мочатся сидя, – не рассуждать же с ними о религии, философии или искусстве. Но я так не могу. Хоть убей, не стану нести эту сучью хрень. Я не знаю, что такое любовь. Хотя нет, знаю. Знаю, что называют любовью. Что такое это мошенничество под названием любовь. О чём я говорю? Жалкое ничтожество. О-о… А кто в этом мире не жалок? Я жалок, ты жалок, все мы, эврибоди – жалкие твари. Почему я стал так часто ходить в туалет? Только облегчился – и снова. О-о, поймать, что ли, змею – подкрепить змеиным мясом мужскую силу. Такая ночь!



Я не оставлю после себя сына. Не хочу передавать ему в наследство свои страдания. Раз нет уверенности, что смогу побудить его искать просветление…



Восемнадцать лет. Предельный возраст моей любви – восемнадцать лет. Если девчонке больше, какой бы писаной красавицей она ни была, мне она неинтересна. Моя любовь к молоденьким не оттого, что я какой-то педофил, – просто у них есть мечты, не замутнённые треволнениями мира Саха. В них есть чистота осеннего неба, крыльев стрекозы, прозрачного сочжу. Разу-меется, нельзя исключать и подлых расчётов моего убогого члена: девчонки ещё не знают мира, не знают мужчин, поэтому мой орган чувствует себя в безопасности и мечтает о вторжении. Ведь если я первый, девчонке не с чем сравнить мои чресла. Однако всё это вещи крайне второстепенные – подлинна лишь горечь. Злосчастная жажда просветления: я хочу ополоснуть в их прозрачных душах свою гадкую душонку и так обрести истинный незамутнённый ум. Не люблю женщин. Мне нравятся девчонки. Восемнадцатилетние… Но и это стало проблемой. Всё чаще у тех, в кого я проникаю, крепко веря в своё преимущество первопроходца, а потому успокоенный и без тени сомнений, я оказываюсь не первым и даже не вторым. Разумеется, они отчаянно настаивают на обратном, но уж в этом я не совсем беспросветный невежда – меня не проведёшь. Просто делаю вид, что верю. Лежу на белом животе девчонки, которая наигранно жалуется на боль, и горестно взываю к Авалокитешваре. Поэтому последнее время я всерьёз задумываюсь о том, не снизить ли планку возраста любви лет до четырнадцати. О Владыка Всевидящий! Или пусть им вообще будет меньше десяти?



Шакьямуни стал монахом в двадцать девять. За двадцать девять лет он сполна вкусил в равной степени и радости пяти желаний, и горечь мира – и в итоге стал монахом. Может, потому он, свободный от соблазнов, сумел полностью посвятить себя практике. Значит ли это, что я, ставший монахом в восемнадцать, ничего толком не зная о мире, из-за множества соблазнов не смогу посвятить себя Пути?

Будда!

Сегодня – день нашей встречи. Судьбоносный и в каком-то смысле самый несчастный день. Тогда звучала труба. Вперёд, вперёд! Под эти звуки, напевая и насвистывая, я вошёл в монастырские ворота. Я тоже лелеял дерзкую мечту стать таким, как Ты. Но это была абсурднейшая иллюзия. Что ещё, как не надежда, приводит человека к падению? Если коротко, я изначально оказался родом из племени, непригодного для того, чтобы жить так называемой нормальной жизнью. Прости, что, сознавая своё ничтожество, ставлю перед собой Твоё имя. Но что поделать. Я увядающий тростник на осеннем лугу, палимый солнцем и побиваемый ветром и дождём. Да. Во мне нет упорства, добросовестности, рьяности; я только притворяюсь порочным, хотя на самом деле и порочности во мне нет. День и ночь твержу себе: ты должен быть жёстче, жёстче, в противном случае из тебя ничего не выйдет; умоляю, будь жёстче… Но я всего лишь мягкая трава. Вот моё лицо: я – отчаявшийся. Напился с самого утра. Пил, сидя на прибрежных камнях. Сыпал проклятиями и клялся грязному, усеянному консервными банками, обрывками полиэтилена и масляными пятнами морю, – хотя нет, я клялся самому себе, клялся, что буду жить, ведь никто не заставляет умирать. Самоубийство оправдано, только когда поистине глубоко любил жизнь, а я, если подумать, фальшивил. Принял фальшивую жизнь за настоящую. Это колоссальная ошибка. Признаться, все эти разговоры с девчонками о смерти – что-то вроде спички. Ребяческие попытки разжечь в них огонь материнского инстинкта, чтобы отогреть свою замёрзшую душу. Теперь-то я знаю, что лишь терплю поражение; что из-за всякой чепухи, похожей на детские игры, мне не удалось даже подержать жизнь за руку, не то что прикоснуться к её губам. Я хочу хоть раз стать победителем. Хотя бы на секунду. Ты говорил, что, отказавшись от всего, всё обретёшь. Я не имею ничего – почему же тогда я так многое желаю удержать, почему мне так многого не хватает? Стыдно. Надо отбросить то, чем я жил до сих пор, эту напускную правдивость и тщеславие, и хотя бы теперь стать по-настоящему искренним и заслужить искупление. Надо постараться. Крепко укорениться в истине, взрастить побеги чистоты и принести плоды спасения. И первое, что нужно сделать, – вырваться из плена инерции и апатии. Для этого я должен сродниться со страданиями. Довести своё тело до предела страданий. Избавиться от порочной плоти, костей и крови, оставить лишь чистый скелет. И тогда облечь его в новую плоть и кровь. Надо начать всё с самого начала. Вернуться к тому состоянию ума, которое было, когда впервые встретил Тебя. Ради этого прежде всего следует избегать вина и телесных соблазнов. Хотя нет, необходимо знать их подлинную сущность. Как прожить в этом мире, лишившись их? Вино и женщины. Иначе говоря, омрачения и есть природа живого существа. Их нельзя избегать из страха. Надо броситься им навстречу – и преодолеть. Ты ведь всеобъемлющее море. Твоё величие в том, что Ты принимаешь в себя не только чистую воду, но и затхлую, смердящую, грязную. Я хочу встретить Тебя. Прости. Прости за это гнусное нытьё. Ну, довольно, давай о весёлом. Поднимаю стакан! Сегодня исторический день нашей встречи. Отпразднуем! Будем считать, что это не дешёвая рисовая водка, а шампанское.



Сеул.

Этот громадный чудовищный город вечно чужой. Надменная девчонка, с которой никогда не слюбишься. Монахи с азартом картёжников подглядывают в молитвенных карточках суммы пожертвований. Стоит им одобрительно кивнуть – стук моктака оживляется.

Встретишь Будду – убей Будду, встретишь патриарха – убей патриарха. А встретишь монаха – убей монаха. Катц!

У всех дел по горло – мастерят фонари. Фонари-гармошки, фонари-шары, фонари-восьмиугольники, фонари-цилиндры, фонари-лотосы… Парад фонарей с трепещущими красочными лоскутками-тычинками. Красота! Но как вспомнишь День рождения Будды, когда всё это сортируется и продаётся, тоска берёт. С некоторых пор фонарь, зажигаемый в честь рождения нашего великого предшественника Будды Шакьямуни и в напоминание о том, что и нам надлежит осветить свои души и скорее достигнуть просветления, превратился в символ дня, когда в монастыри рекой текут деньги, будоража сердца монахов; а миряне вместо того, чтобы украсить дома самодельными светильниками, в которые вложили душу, и зажечь их свечой пробуждения, не обинуясь вешают покупные, причём стремясь приобрести товар дороже, чем у соседа, дабы удовлетворить своё позорное тщеславие. Монахи опустились до уровня торговцев. Превратились в обирающих народ гнусных торгашей, заламывающих тысячекратную цену под лозунгом пожертвования или благочестивого даяния. Сотни миллионов вон общегосударственных доходов от продажи фонарей. Неужели мне одному любопытно, куда идут эти деньги? Поклон поэту, который высмеял монахов, сказав, что те за монету готовы хоть ноги тебе мыть.



На церемонии освобождения животных яблоку негде упасть. Алчные лица освободительниц, ждущих свой черёд в растянувшейся очереди. Руки проворно ныряют в складки юбок. Купюры, разлетающиеся, как осенние листья. Купюры. И подбирающие их монахи. Добытое делится с хозяином храма: тридцать на семьдесят. Трудяги моктака, так сказать. Однако не надо ругаться. На эти деньги мы сытно едим, лакаем гаоляновую водку и ходим к девчонкам в квартал возле станции Ёндынпо.

Храмов в Сеуле тьма-тьмущая. От весьма приличных, крытых черепицей, до самых простых, с шиферными и оцинкованными крышами. Они стоят через каждые десять метров, заполняя всю долину, – изумительная сноровка, я впечатлён! Дельцов много, и со временем станет только больше, сокращения не предвидится, а вот число посетителей ограничено. В этой торговле под вывеской буддизма тоже не обходится без жестокой конкуренции; здесь также безоговорочно действует закон естественного отбора, поэтому нельзя не восхищаться умельцами, которым удаётся этим занятием себя прокормить. Однако я не в том положении, чтобы беспокоиться об их выживании. Я для них – ищущий работу наёмник, весь капитал которого – единственный моктак. Только я просчитался, недооценив все эти буддийские храмы и шаманские обители. Даже в фанерных лачугах, всё убранство которых составляла неказистая гипсовая статуя Будды, непременно заседало по монаху; все они считали служение именно в этом храме своим призванием и были неколебимы, как будто намеревались закончить там свои дни. Одним словом, штат был полностью укомплектован, свободных мест не осталось. Ни молодые красавицы, ни стоящие одной ногой в могиле скрюченные старухи не подавали мне ни крошки, не говоря уже о том, чтобы взять меня в зятья, так что было не до разборчивости и не до шуток. Обливаясь потом и скрежеща зубами от злобы, которая в итоге возвращалась на мою же голову, я несколько часов подряд слонялся по долине храмов, но податься было некуда. Слова монаха, которого я встретил напоследок, проняли меня до мозга костей. Будь у меня деньги, я бы непременно купил ему выпить.

– И не говорите, – посочувствовал он мне. – Я битый месяц тут шатался. Весь Сеул прочесал вдоль и поперёк, пытаясь куда-нибудь пристроиться. Вижу, вы впервые ищете работу. Крепитесь. Теперь не то что раньше. Даже в шаманской обители требуется взнос. Думаете, есть места? Я сам еле втесался сюда – прежний служитель ушёл в армию.

При этих словах его лицо выражало особенную самоуверенность человека, сумевшего в вихре жестокой конкуренции урвать себе место.



Мама, этим дождливым вечером в незаконном дешёвом мотеле я стенаю вместе с дождём, который, кажется, отчаялся ещё больше меня. О-о, всё, что осталось, – выцветшая каса. Сиддхартха после шестилетних блужданий стал просветлённым, а тут – десять лет мучительной борьбы, чтобы поймать рыбу, не закидывая сети…

Мама.

Хорошо бы забить бродячего пса, такого же отщепенца, как я сам: было бы чем и закусить, и подкрепиться. В этом мире всё пропитано скукой, однако умирать ещё скучнее, так что надо жить. Вот о чём я думаю, пока топлю в стакане с сочжу неотступное одиночество дождливой ночи.

Точно бешеный пёс, скитаюсь по пустынной земле под палящим солнцем; скитаюсь, томясь невыносимой тоской по невозвратной молодости, по алчущему духу; скитаюсь, живя, как трус, дыша своей тощей грудью. Раздираемый неутихающим кашлем, но не обретший ни пяди Чистой земли, где мог бы сплюнуть гнилую мокроту, я – узник, осуждённый на кару небесную; и в этих обстоятельствах, превращающих меня в ипохондрика и подлеца, в этой всемогущей пустоте, впадая в отчаяние снова и снова, восемьдесят четыре тысячи раз в сутки, – я продолжаю дышать.

Катц!

Ковбой-голодранец без лошади и пистолета.



Неужели этим проклятым летом меня любят только комары?



Голова кружится. Небо, земля, бутылка, я сам – всё плывёт. Сочжу. Дайте мне сочжу. Это мой самый любимый цвет. Безупречная чистота. Я пью чистоту. Почему же я плачу, когда пью этот нектар одинокой чистоты? В рисовом поле надрывается лягушка; льёт дождь, липкий, как вожделение… О-о, я тоскую по людям. Мама. Мама. Тебе было больно той ночью? Ужасно. Жизнь ужасна. Жить – ужасно. Даже когда пью, даже когда проникаю твёрдой плотью в мягкое женское лоно – ни капли радости. Голова кружится. Прилечь бы. Комната. Есть ли на этом свете место, где мне будет гарантирована полная свобода, где я смогу в одиночку с предельной ясностью осознать, что голоден, смогу уединиться и наедине с собой предаться отчаянию? Стучит моктак. Гудит колокол. Они бередят мне душу. Жёлтая каса. Мне надо в туалет. Мама.



Хочу попробовать писать стихи. Только не пишется, ни единой строчки. Настоящие стихи должны быть потрясением, вызывать порыв к самоубийству. Настоящий поэт должен коснуться хотя бы пальца ноги Будды.

Если бы причиной коррупции была ветхость храмов или нехватка медитационных центров – реставрируйте, стройте новые сколько угодно. Но разве не парадокс – коррупция процветает как раз оттого, что храмов слишком много? Чтобы буддизм действительно стал таким, каким ему надлежит быть, нужно прежде всего разобраться с монастырями. Упразднить фиктивные и оставить только те, которые имеют исторические корни и традиции и выполняют изначальную миссию. Тогда само собой выяснится, кто из монахов чего стоит. Если человека привело в монастырь не намерение искренне следовать Пути, он сам снимет монашеские одежды. А выстоявших надо разделить на духовных практиков и клерков. Нужно чётко разграничить роли – пускай каждый сосредоточится на той реализации Пути, которая отвечает его склонностям. И ещё, для принятия в монастырь нет необходимости в каких-то особых требованиях. Брать надо всех желающих, за исключением разве что совсем невменяемых и уродов, которые могут оттолкнуть людей. По прошествии времени те, кто не выдержит трудностей монашеской жизни, отсеются сами и останутся достойные. Поступление должно быть лёгким, а выпуск сложным. Новичкам следует проходить установленную практику в специально отведённых для этого монастырях, разорвав всякие связи с миром. Шести лет достаточно. После этого они официально будут приняты в монахи: одни продолжат духовную стезю, другие займутся хозяйственными делами и учительством. Нужно создать какой-нибудь орган вроде комитета монастырского управления, куда войдут члены четырёхчастной Сангхи, которые возьмут на себя финансовые, административные и другие материальные задачи; а из верхушки авторитетных духовных практиков выбрать настоятеля. Тогда прекратится теперешний позор, когда за это звание дерутся, как за право собственности на элитную квартиру. Если бы это случилось, не пришлось бы больше переживать из-за проблемы самозванцев и монахов низкого пошиба, отпала бы необходимость устраивать собачью грызню за лучший кусок, и тогда монашеская община завоевала бы уважение мирских, стала бы прибежищем для страждущих, вожатым истории и народа. Однако это лишь мечта. Пока у монастырей остаётся хоть какое-то имущество – нет, пока сам монастырь представляет собой материальную ценность – борьба за лакомый кусок не кончится. Пока существует животное под названием человек, мир на земле не воцарится. То же и в монастыре: где монахи, там и коррупция. Так что этот хаос, мешанина добра и зла, будет продолжаться вечно.



– Чисан, тебе надо восстановить удостоверение. Скоро создадут монашеский армейский корпус. Те, чьих имён не будет в списке, окажутся за бортом. Такого понятия как «странствующий монах» больше нет. В монастырях теперь тоже не так, как раньше. Установили порядки, бродяг велели не принимать.

Надо же! Я горько усмехнулся и сказал:

– Выходит, таким, как я, в монастыри теперь путь заказан. Это должно было случиться. Так монашеская община действительно завоюет уважение. Только всё это больше похоже на мечту. Не беда, если меня выгонят и я стану попрошайкой. Я искренне желаю, чтобы из монастырей выставили всех лжемонахов, начиная с меня самого, чтобы остались лишь настоящие, чтобы община воплощала истинное учение Будды и стала прибежищем для мирских. Но это мечта. Всего лишь бесплодная фантазия, какими постоянно тешат себя люди.

– Нет, на этот раз всё иначе. В правительстве ведутся разговоры о чистке монастырей. И в качестве первой меры борьбы с коррупцией учреждают монашеский армейский корпус. В военных билетах будут подробно записаны личные сведения, и на основании их исключат всех самозванцев. И ещё говорят, впредь каждого закрепят за одним монастырём, самовольный переход и паломничество будут строго контролироваться.

– Да я был бы только рад. Хоть какой-то порядок, пускай и из-под палки.

Однако в глубине души я смеялся над этим. Какие бы бардак и коррупция ни процветали в монастырях, за что мирские и осуждают их, проводить чистку с помощью политической машины – ни в какие ворота не лезет. Продажны монастырские бюрократы, а не практикующие аскеты. В одного всадили нож, другой отправился за решётку – вот он, сегодняшний буддизм. Но это всё управленцы, а не духовные подвижники. Конечно, многих развратило пристрастие к деньгам, женщинам и власти. Но есть и те, у кого глаза горят, кто в глухих горах трудится до кровавого пота. Это они оплот корейского буддизма и продолжатели его традиций, а вовсе не монастырские начальники. Подвижники просто по природе не выносят заточения. Издревле великие мастера появлялись из среды свободных от привязанностей странников, уподоблявшихся воде и облакам. Таковы были Вонхё, Кёнхо, таков был великий монах Чинмук. Подвижники блуждают. Но это блуждания ради просветления. Удалось ли кому-нибудь пробудиться без них? Кто ищет пробуждения, для того блуждания и есть практика Пути. Для монастырских начальников, по пять-десять лет сидящих на одном месте и развлекающих себя подсчётом накопленных сумм, странствующие монахи постылей сборщиков податей. Им было бы сподручней, чтобы те угомонились и засели где-нибудь до самой смерти. Что такое буддизм? Религия, ведущая к пробуждению. Но как им надлежит распорядиться? Чем считать себя буддистом, не имея полного осознания, что, пробудившись, пойдёшь служить людям, лучше с самого начала ничего об этом не знать и просто в поте лица зарабатывать свой кусок – это будет гораздо более по-буддийски. Если, обретя просветление, не станешь действовать, чем ты лучше непросветлённого? Буддизм, который сводится к пережёвыванию умозрительных теорий без конкретных дел, хуже шаманизма. Буддизм – это история о человеке. О том, как человеку жить по-человечески. Разговоры об аде и рае – пустая болтовня, не имеющая отношения к проблеме. А проблема в том, чтобы суметь прожить жизнь и умереть и, пока дышишь, жить максимально по-человечески. Пробуждение без служения доступно и обезьяне в пещере. Говорят, сегодня буддизм погряз в коррупции, но только ли сегодня? Разве земля, на которой живут люди, испокон веков не одна и та же? Даже в эпоху Силла[54], когда буддизм достиг наивысшего расцвета, община состояла не из одних только достойных. И тогда встречались проходимцы и вдумчивые люди сетовали на продажность. Последние времена… Пока в мире существует человек, последние времена будут длиться вечно. Чтобы появился один-единственный истинный монах, нужны тысячи, десятки тысяч пройдох. Не ругайте странствующих монахов. Позвольте им наблуждаться вволю. Блуждания для них – болезненные муки моллюска, растящего жемчужину: кто-то достигает просветления, кто-то, не вынеся боли, ломается. Вы считаете, что монашеская община очистится, если воздействовать на неё физически, – что ж, взорвите атомную бомбу. Считаете, что, истребив странствующих монахов, очистите буддизм, – так издайте срочный закон: пускай любой имеет право забить их до смерти. Однако если власти и правда неравнодушны к буддизму, они конфискуют банковские книжки лженастоятелей и монахов-бюрократов и направят эти деньги хотя бы на строительство больниц.



Что я сделал за десять лет, проведённых в горах? В чём причина моих блужданий на пути, который я сам же и выбрал? Неужели меня привели в монастырь ребяческая сентиментальность и самонадеянность? Сколько ни думаю об этом, всё-таки мне кажется, в основе моих блужданий лежит недостаток веры. Ведь буддизм ставит целью достичь просветления, чтобы потом учить людей жить по-человечески, и здесь необходим надёжный фундамент – корни веры, непоколебимой, способной выстоять в любых испытаниях и бедах. Так или иначе у меня эти корни, видимо, оказались изначально слабы. Возможно, я никогда и не верил. Не слишком ли легко я ворвался в этот мир, уверовав лишь в универсальную истину? В каком-то смысле религия отдаёт приоритет слепой вере в ущерб универсальной истине. Я ворвался сюда, не имея должной веры, и натолкнулся на рамки своих возможностей. Так может, мои блуждания – неизбежный итог?



Что такого в чужой аморальности или царящем вокруг абсурде? Разве в основе аллергической реакции на чью-то продажность не скрывается коварная уловка – попытка завуалировать собственную беспомощность? Пускай стена порока настолько могучая и прочная, что её не сокрушить, всё равно следование правому пути, даже в одиночку, может стать краеугольным камнем в деле её уничтожения. Эту аксиому я прекрасно знаю. Так кого же я ругаю, на что злюсь? Это лишь трусливый самообман. Всего-навсего комплекс неудачника.

Не получается ли, что правдивее всех на этом свете живут проститутки? Без всяких позорных экивоков, имея дело просто с телом, которое честно откликается на ласки, честно возбуждается и эрегирует, они превращают постороннего в «мы». Все лицемеры в этом мире должны почитать их.



В подвале, в морге, залитом ярким белым светом флуоресцентных ламп, тихо, как на дне морском. Тишину прорезает отдалённый собачий лай, и от этого становится ещё тоскливей. В нос бьёт специфический трупный запах. Почему мёртвые пахнут?