Олли спешит на кухню, чтобы приготовить всем нам чай, а я наскоро показываю Самсону нижний этаж дома, просто чтобы поцеловать в закутке. Он привлекает меня к себе, играя браслетом, который я никогда не снимаю. Он носит очки, от которых его глаза становятся ярче. Он замечательно выглядит. Замечательно. Я снова его целую, сопротивляясь желанию сделать что-нибудь такое, что вынудит Олли сбежать.

– Привет, – звучит вдруг от двери голос папы.

Я подскакиваю на месте.

– Папа! Это… это Самсон…

Самсон протягивает руку, и папа после небольшой заминки пожимает ее. Я вижу, как осторожно Самсон оглядывает папу, и чувствую себя виноватой за то, что не сказала ему о слабости папы и что папа до этого момента не подозревал о существовании Самсона.

– Останетесь на обед? – спрашивает папа, стараясь выглядеть невозмутимым при появлении человека, который мог быть только бойфрендом его дочери, судя по тому, что он явно видел, как я его поцеловала.

Самсон остается. Это неловкий, натянутый обед. Это и в сравнении не идет с тем ужином, когда Олли представил нам Киерана, – тогда все шло весело и добродушно. Наверное, папа сердится на меня за то, что я обзавелась другом. Может, он думает, что я не готова, недостаточно созрела? Или, что куда хуже, ему не нравится Самсон?

– Можем мы прогуляться? – спрашивает Самсон после того, как унес свою тарелку в раковину и помыл ее. – Мне хочется кое-что показать вам с Олли.

Я смотрю на папу, а он лишь пожимает плечами.

– Конечно, – отвечаю я.

Пока Олли и Самсон надевают куртки и кроссовки, я загоняю папу в угол.

– Почему ты был с ним так груб?

Папа смотрит на меня:

– Милая, я не собирался быть грубым, я просто удивился. Ты, вообще-то, могла бы и сказать мне, что с кем-то встречаешься.

Я теряюсь. Выражения искренней боли на лице папы достаточно для того, чтобы усомниться во всех моих предположениях.

– Но ты не против того, что у меня появился друг?

– Тебе семнадцать, конечно, я не против. Он кажется приятным парнем. Мне просто хотелось бы познакомиться с ним после того, как я хотя бы принял душ, вот и все.

Получив выговор, я спешу догнать брата и любимого, беру Самсона за руку, как будто мы все это время постоянно встречались в Итхре, и это вовсе не что-то вроде первого свидания.

– Там, – говорит он наконец, показывая на дом в боковой улочке.

Стена покрыта граффити – дурными граффити, просто мазня, никакого искусства. Но потом я вижу, что это не мазня, это надпись. Знакомая надпись.



Похороны бездомного.

2 апреля, церковь Святого Иуды, час дня.

Наши голоса не заглушить.



– Это наше послание, – усмехается Олли. – Это ты сделал, Самсон?

– Боже, нет, уж поверь! – отвечает Самсон. – На этой стене не разрешается рисовать, это было бы незаконно.

Я смеюсь:

– Тогда кто это сделал, как ты думаешь?

– Разве это важно? Кто-то, кто увидел послание до того, как его удалили. Идем, там есть еще.

Самсон тащит нас через парк и через улицу, и везде мы видим наше послание, иногда это только одно предложение, иногда оно целиком. А иногда к нему добавлена звезда – возможно, тот самый символ, который я добавила к имени лорда Элленби в буклете, или это таны пытаются сказать нам, что это они разнесли сообщение по городу.

Дальше, рядом со станцией метро «Майл-Энд», кто-то добавил к посланию изображение птицы.

– Кто-то из венеуров? – предполагает Олли.

Мы идем дальше. В северной части Лондона рядом с посланием – рисунок глаза, это знак харкеров. Надписи везде, и чем дальше мы идем, тем чаще видим безмолвные слова единения, возникшего между теми, чей дом разрушили, но кто полон решимости найти друг друга. И впервые с момента смерти лорда Элленби я начинаю надеяться.

46

В последний раз я приходила в эту церковь на похороны Рамеша. Он был первым потерянным мной другом, но с тех пор я потеряла многих. Трудно поверить, что он умер всего два года назад. Два года на то, чтобы рухнул мир. Два года на то, чтобы найти такое множество близких людей, и два года на то, чтобы стольких потерять…

Это место кажется подходящим для могилы лорда Элленби. Он не захотел бы оказаться вдалеке от Рамеша и Сайчи, а я готова поспорить, что где-то на этом кладбище лежат и другие таны. Олли уже внутри, разговаривает с женщиной-викарием, рассказывает ей об усопшем.

– Не хочу, чтобы она стала рисовать какую-то жалостную картину, – объясняет он мне потом.

Я жду перед церковью, нервно топчась на месте. Я остро осознаю, что Мидраут должен знать об этих похоронах, раз уж он удалил наше сообщение о них, но поскольку весть разлетелась, пути назад нет. Мы с Олли и Самсоном решили, что риск того стоит.

Мое черное платье не спасает от ветра. Я жалею, что не надела куртку, но весеннее солнце выглядело обманчиво, я не слишком беспокоилась об этом, лишь хотела попасть в церковь вовремя. И не думала о том, придут ли таны.

Первым появляется Самсон и сразу обнимает меня.

– Ты рано, – говорю я ему.

– Тебя это удивляет?

– Ты вообще как? – спрашиваю я.

При всех моих чувствах к лорду Элленби нельзя забывать о том, что Самсон проводил с ним куда больше времени, чем я. Он тоже видел в нем отца. И я знаю, как ему больно.

– Ты иди внутрь, – предлагаю я, понимая, что ему нужно побыть одному и выразить свое уважение.

Самсон целует меня, потом тяжело идет к церкви. Я на несколько минут ухожу к могилам, подбираясь все ближе к тому месту, где спят вечным сном Рамеш и Сайчи. Воздух вокруг меня мерцает, клубок инспайров вплывает сквозь брешь. Он образует призрак – это смеющийся Рамеш. Я тянусь к нему, но он рассыпается, прежде чем я успеваю прикоснуться.

Позади слышится шуршание гравия. Пришел кто-то еще. Я спешу обратно, чтобы увидеть, кто это.

Но там не один человек, а много. Я узнаю почти каждого из них, когда они тянутся сквозь ворота. Впереди Найамх, она, отчаянно потея, катит по булыжникам свое кресло. Рейчел, намного более худая, чем в Аннуне, идет рука об руку с Бандиле и Неризан. За ними мисс Ди, в черном твидовом костюме, она опирается на трость.

Потом появляется целая толпа рееви и венеуров, которых я не знаю по именам, и за ними Джин и Иаза, а дальше – таны из других замков: Кайрис из Кембриджа, Ашер из Оксфорда, и леди Каур из Корнуолла.

Но нет двух, кого я надеялась увидеть. Одна из них – Чарли, хотя всерьез я не ожидала, что она придет. Вторая – Наташа.

– Таша не придет, – говорит мне Найамх, проезжая мимо. – Она выразит почтение наедине с собой.

Я киваю, вспоминая то, что как-то сказала мне Наташа после похорон другого рыцаря: у нее потом остались лишь тяжелые воспоминания.

– Подходящий наряд, – тихо говорит мне Иаза, предлагая руку.

Я с благодарностью принимаю ее. Пора.

Мысль о том, что должно произойти, внезапно ударяет меня, мне приходится подавить рыдание. Я прощаюсь. И только вот эта горстка людей в Итхре знает все лучшее о лорде Элленби. Остальные в Итхре считают его никем. Бездельником. Попрошайкой. Гнев и печаль сражаются в моей груди за первенство. Мне хочется вырвать руку из ладони Иазы и закричать во все горло из-за несправедливости всего этого.

Служба коротка, но Олли постарался как следует, объясняя викарию, кем на самом деле был лорд Элленби. А та выглядит явно удивленной тем, что такое множество людей собралось ради бездомного человека.

Я сосредоточиваюсь на гробе передо мной и на букетах, что положили на него. Я собрала свой в парке рядом с домом, тайком нарвав цветов с клумб. Надеюсь, садовники простят мне кражу, но я не могла позволить себе купить дорогие цветы, к тому же эти выглядят намного лучше, чем роскошные увядающие веники в местном магазине. В то время как мой букет играет множеством красок, Самсон выбрал небольшой венок из васильков и дельфиниумов – голубых, в цвет рыцарских туник. Другие принесли желтые и розовые веночки, или одну розу, или ветки падуба.

И вот приходит пора викарию отойти в сторону.

– Хочет ли кто-нибудь сказать несколько слов, прежде чем мы предадим Лайонела земле? – спрашивает она.

Все смотрят на меня, но я подталкиваю Самсона.

– Иди ты, – шепчу я ему.

Он медленно поднимается на возвышение, окидывает серьезным взглядом заполненные скамьи.

– Когда я впервые встретился с Лайонелом, он мне не понравился, – начинает Самсон. Вокруг раздается нервный смешок. – Меня всю жизнь баловали родители, а ему такое и в голову не приходило. Для меня это было невыносимо. Я думал, что он из тех, кому я пришелся бы не по душе, если бы мы встретились в Итхре. Но однажды он решил отправиться в патруль вместе с нами, я тогда был просто сквайром. Я грубо вел себя с ним, но он не возражал. А в конце патруля он кое-что мне сказал. Он сказал: «У тебя большие возможности, Самсон. Здесь не Итхр. В этом замке ты действительно получишь больше, чем отдашь. А я думаю, ты можешь дать много, если направишь на это свой ум». Наверное, я снова ему грубил, но его слова мне запомнились. И могу сказать, положа руку на сердце, что без лорда Элленби я не смог бы стать тем человеком, который сейчас стоит перед вами. Он дал мне нечто прекрасное, но я не знаю, сказал ли я ему об этом хоть когда-то.

Самсон возвращается на место, садится, глядя прямо перед собой, стиснув зубы.

Все опять смотрят на меня, и я понимаю, что мне не отвертеться. Я знала лорда Элленби всего несколько лет, но его судьба неразрывно вплелась в мою историю. И не сказать что-то о нем было бы нечестно. Я неуверенно встаю.

С возвышения я смотрю на море знакомых лиц. Викарий выглядит сбитой с толку упоминанием об Итхре и патрулях. А я обращаюсь к той, кого здесь нет, представляя ее стоящей в глубине церкви, с закрытыми глазами, какой я видела ее в последний раз по телевизору. Чарли.

– Лайонел был бойцом, – говорю я и вижу, как несколько человек улыбаются. – Он был воином и джентльменом. Он был изумительным человеком и всю свою жизнь старался, чтобы потери не были напрасными. Многие люди, зная, как он погиб, назвали бы его героем. Но я не собираюсь называть его так. Думаю, ему было бы противно такое звание. И если он чему-то научил нас за последние несколько лет, так это тому, что герои и кумиры опасны. Если кто-то считается героем, он вроде бы не может ошибаться. Ему трудно возражать. И все мы знаем, к чему это ведет. Так что нет, Лайонел Элленби для меня не герой. Он был человеком, слабым и прекрасным одновременно. И в итоге он выбрал жизнь и смерть, которые что-то значили. Он сам выбрал это для себя, и я отказываюсь оценивать его выбор как хороший или плохой отдельно от него и умалять его до такого пустого определения, как «герой». Он сделал больше хорошего, чем плохого, как и все мы. И он старался извлечь уроки из плохого, чтобы сделать больше хорошего. А в итоге только это и имеет значение. Разве не так?

Сидящие в церкви кивают. Олли смотрит на Иазу, сдерживая слезы.

– Мне будет очень его не хватать, – заканчиваю я и спускаюсь, пока у меня окончательно не сорвался голос. Церковь наполнена шепотом, теплым и одобрительным. Викарий встает:

– Могут ли те, кто понесет гроб и покров, выйти вперед?

Когда Самсон, Олли, Кайрис и главы лоре Тинтагеля встают, в церковную дверь кто-то стучит.

Все застывают. Мы знаем, что, если Мидраут хочет схватить множество танов за один раз, ему только и нужно, что послать своих прихвостней на эти похороны. Мы все были готовы рискнуть, но пока что риск был лишь гипотетическим.

Мы с Рейчел всматриваемся наружу через окно с цветными стеклами. Рисунок и краски делают все слишком расплывчатым, но ясно, что там собралась изрядная толпа.

– Люди Мидраута, – шепчет Рейчел, и ее лицо необычайно бледно.

– Но не мог же он натравить их на нас сейчас? – говорит Бандиле.

– Ты ведь был здесь последние годы или нет? – мрачно произносит Самсон.

Рыцари поглядывают на подсвечники и скамьи, выбирая возможное оружие для защиты.

Снова стук.

– Какая-то проблема? – спрашивает викарий. – Я не хочу здесь неприятностей.

– Мы тоже, но неприятности могут сами нас найти, – говорю ей я.

– Может, вызвать полицию? – предполагает кто-то.

– Нет! – тут же откликается десяток голосов.

– Думаю, мы должны просто открыть дверь и попытаться организовать путь к прорыву, – говорит Самсон. – Может, мы сумеем их растолкать, тогда остальные сбегут.

– Не хочу я оставлять его здесь, – возражает Кайрис, показывая на гроб с телом лорда Элленби.

– Я тоже, – киваю я, – но мы должны защищаться.

В дверь снова стучат. И прежде чем мы успеваем подготовиться, она открывается. Я выхожу вперед, готовая принять на себя первый удар того, что надвигается…

Но внутрь заглядывает знакомое лицо. Пожилая женщина в длинном черном платье. Мое сердце подпрыгивает. Это мать Рамеша и Сайчи.

– Вы рыцари? – тихо, нервно спрашивает она, голосом, совсем не похожим на голоса ее детей.

Позади меня слышен шепот: «Откуда она знает? Кто она такая? Почему она спрашивает?»

– Да, – говорю ей я. – Мы рыцари, миссис Халдар. Ваши сын и дочь сражались вместе с нами.

Она отступает назад, чтобы переговорить с людьми, что пришли вместе с ней. Я предполагаю, что это многочисленная родня Рамеша и Сайчи, хотя никогда не думала, что их может быть такое количество.

Сообщение о том, что пришедшие – нам не враги, разлетается по церкви. Все собираются у двери, желая увидеть родителей Рамеша и Сайчи. Но когда она снова подходит, с ней не только ее муж и младшая дочь, но люди, которые явно не состоят в родстве друг с другом.

– Айриш и Пенн здесь? – спрашивает один из них.

Найамх пробивается вперед:

– Вы нашли наши записи?

– Большинство – да, нашли вас через те книжки, – поясняет мужчина. – А кто-то через веб-сайт, а кто-то благодаря граффити. Так мы и отыскали друг друга.

– Вы все кого-то потеряли? – спрашивает Олли.

И все кивают. Кое-кто достает фотографии, кто-то негромко произносит имена. Я узнаю несколько лиц. В некоторых вижу семейное сходство с пришедшими. Меня как током ударяет, когда я вижу молодую женщину – почти точную копию Эмори, которая была убита во время первого нападения трейтре. Должно быть, сестра.

Но большинство лиц все же мне незнакомо. Предполагаю, что это родственники тех, кто танами не был. Но они здесь. Значит ли это, что они верят?

– Мы начали изучать рыцарей – танов – с тех пор, как ты оставила свою записку, – говорит мне мать Рамеша. – И не только мы. Кое-кто стал распространять это знание.

– Конечно, большинство людей считает нас сумасшедшими, – вступает сестра Эмори. – Но это ведь не так?

В ее голосе слышится отчаяние. Ей необходимо держаться за это.

– Нет, – говорит Самсон. – Вы не сумасшедшие.

Кто-то в толпе тихо плачет, услышав подтверждение Самсона. Другие подходят ближе.

– Мы хотим помочь, – говорит отец Рамеша. – Как только возможно. Нам уже терять нечего.

Мое сердце наполняется гордостью. Люди передо мной очень разные, как и таны за моей спиной.

– Нам безусловно понадобится ваша помощь. Но прямо сейчас мы хороним человека, который вел нас вперед. Множество тех, кого вы потеряли, почитали его. Думаю, им бы понравилось, если бы вы к нам присоединились.

И вот Лайонел Элленби, человек, умерший в одиночестве, ушел на вечный покой в сопровождении сотни людей, не знавших его в реальной жизни, но понимавших, что он заслужил того, чтобы его помнили. Память обладает силой. Сострадание обладает силой. Когда я вижу толпу, собравшуюся перед могилой, я чувствую, как тепло их сопереживания растекается по всему кладбищу. Оно принимает форму щита. Форму оружия.

47

Многие из нас задержались на кладбище после окончания службы, люди обмениваются номерами телефонов и своими историями, начинает вырисовываться некий план. Когда к вечеру становится холоднее, большинство танов, живущих не в Лондоне, уходят, чтобы успеть на поезда или вернуться домой на машинах, а другие просто считают все закончившимся. Наконец нас остается всего дюжина, и мы, в свете фонариков наших телефонов, все еще сидим на скамьях или траве в местном парке. Я устроилась в объятиях Самсона и слушаю его разговор с Джин и Рейчел. Так прекрасно и так странно видеть их в Итхре, сравнивать храбрых, умных, упорных танов, которых я знаю, с их двойниками, что ходят в школу или университет или где-то работают. Внезапно я осознаю, что прямо сейчас по-настоящему счастлива в Итхре, несмотря на все трагедии, уже случившиеся и грядущие. У меня есть настоящие друзья, и я никогда с ними не расстанусь.

Позади всех сидят рядышком Олли и Иаза, шепчутся о чем-то. Возлюбленные. Но потом я вижу выражение лица Олли и понимаю, что это отнюдь не воссоединение.

«Мне так жаль», – читаю я по губам Олли.

Но Иаза лишь качает головой и встает. Он уходит, ни с кем не попрощавшись. Олли остается на месте, несчастный и одинокий. Я отхожу от Самсона, присоединяюсь к брату.

– Хочешь поговорить? – спрашиваю я.

– Нет, – отвечает Олли и опускает голову мне на плечо.

Мы сидим так какое-то время, пока разговор остальных не переходит с неизбежностью на Мидраута и на то, как нам его остановить.

– Думаю, что мы все равно должны найти Грааль, – говорит Найамх, но остальные не согласны.

– У нас нет времени, – напоминает ей Джин. – Стоунхендж почти разрушен. Надо было заняться этим давно.

– К тому же вспомни, что говорится в легендах о том, чего будет стоить эта находка? – добавляет Рейчел, и ее передергивает. – Мне совсем не нравится, как это звучит. Особенно после Экскалибура.

Олли подталкивает меня:

– Не думаешь, что нам пора домой? Я не хочу сегодня говорить об этом.

Мы прощаемся со всеми, обещая встретиться снова через несколько дней. Я целую Самсона – крепко, долго, пока все не начинают свистеть и делать вид, что их мутит.

– Получу ли я то же самое при следующей встрече? – улыбается Самсон.

– Получишь то же самое в любое время, когда мы не заняты делом, капитан.

И я не спеша ухожу, под руку с братом. Но моя радость недолговечна. В воздухе возникает пронизывающее ощущение, как будто надвигается гроза. Когда мы наконец входим в дом, уже почти полночь. Я засыпаю, даже не раздевшись, я слишком измучена, чтобы тревожиться об опасности сна.

Мне видится нечто туманное и холодное. Я иду через арктический ландшафт, где ветер полон решимости оторвать меня от земли. Я борюсь с ним, но он отрывает мне пальцы, один за другим. Когда не остается ни одного, туман рассеивается и открывает бесконечное пространство льда. Посреди этого пространства, съежившись в кресле, сидит некая фигура. Подойдя ближе, я понимаю, что это какая-то старая женщина, чьи волосы по-прежнему черны, а пальцы подвижны. Она что-то вяжет, вяжет короткими маленькими спицами.

– Ты готова? – не поднимая головы, спрашивает меня она.

– Готова? К чему?

– К тому, что ты должна сделать.

Женщина поднимает повыше свои спицы. И я вижу, что это не обычные спицы, это пальцы. Мои пальцы.

– Отдай их! – кричу я, но она смеется и срывает с моих пальцев пряжу, бросает ее в меня. Пряжа прилипает ко мне, словно некий паразит, опутывает мне лицо. Я не могу дышать.

– Ферн, проснись!

Это голос папы. Я борюсь с пряжей, отчаянно пытаясь оторвать ее от своего рта.

– Ферн, прошу, милая, проснись! Бога ради, проснись!

Старуха тычет в меня своими спицами, я пригибаюсь, отрывая ото рта пряжу, – и проваливаюсь в глубокий колодец, что вдруг открывается у моих ног.

Я просыпаюсь не в своей спальне, а под холодным ночным небом. Мне нужна пара мгновений, чтобы сориентироваться. Я сижу на земле в маленьком дворике за нашим домом. С другой стороны дома до меня доносится неясный шум. Уличные фонари необычно мигают. Нет, это не фонари, это огонь. Снова кто-то кричит, а потом слышно, как разбивается стекло.

Как только я с трудом поднимаюсь на ноги, из задней двери выскакивают папа и Олли.

– Ты проснулась, слава богу! – говорит папа. – Я думал, шум безобразий тебя уж точно разбудит, но ты умеешь поспать.

– Там настоящее побоище, – поясняет Олли. – Огромная толпа.

Я смотрю на калитку, что ведет из нашего заднего садика в маленький темный проулок.

– Мы можем выйти там, но куда мы пойдем? И как нам остаться незамеченными?

– На дороге машина, – говорит папа. – Я подумал о плане бегства на случай, если произойдет что-то такое, но не предполагал, что от машины нас отрежут. Я думал, мы сообразим заранее. Глупо с моей стороны.

– Подождите здесь! – Я бросаюсь в дом, несмотря на протесты родных.

Взбегаю наверх, в свою комнату, выключаю свет, чтобы толпа меня не увидела. Рассовываю по карманам несколько вещей, хватаю рюкзак, набиваю его как можно быстрее. Прошло всего нескольких минут, но папа уже пытается войти в дом и найти меня, хотя Олли и просит папу довериться мне.

– Вот! – Я подаю Олли куртку с капюшоном и надеваю такую же.

Папе я даю бейсболку и старый полицейский мундир Клемми, который она отдала нам с Олли сто лет назад, надеясь, что мы сочтем его крутым маскарадным костюмом.

– Тесноват, – напряженно улыбается папа. – Но я понял. Умная девочка.

Я показываю им другие предметы, которые запихнула в рюкзак: немного сменной одежды, пакеты с закусками из буфета и несколько маминых вещей, включая ее дневники. Когда папа смотрит куда-то в сторону, я отдаю Олли его портал.

– А теперь наберем камней, – говорит Олли, шаря по земле.

Пять минут спустя мы готовы. Узкая неосвещенная тропа разделяет садики в нашем ряду домов, и отгораживает их от тех, что стоят сзади. Тропинка усыпана старыми консервными банками, всякими обломками и собачьими кучками, но она тянется до конца улицы и выводит нас на широкую дорогу. Мы идем как можно увереннее, ступаем в свет и хаос. На моей голове капюшон, волосы спущены на щеку, прикрывая шрам. С фиолетовыми глазами я ничего не могу поделать, но ночь сама по себе дает некоторую защиту. Можно надеяться, что тот, кто заметит их цвет, подумает, что это просто игра света от факелов.

Наша улица никогда не была такой шумной. Большие группы людей бродят туда-сюда, крича и ругаясь, как толпы в конце карнавальных процессий. В их движениях и разговорах – агрессивное веселье. Большинство собралось перед нашим домой, вторая группа – дальше по улице, перед домом Кристэл Мур.

– Черт… – шипит Олли.

Кое-кто с любопытством оглядывается назад, пытаясь сообразить, принадлежим ли мы к их банде.

– Разделимся, – тихо говорю я.

Папа и Олли отходят в сторону: если кто-то здесь знает, что в доме живут трое, то, возможно, разойдясь, мы их немного задержим. Я молча показываю папе и Олли на дом Мур и проталкиваюсь вперед в толпе, что ошивается у нашего дома.

Кто-то пишет баллончиком ругательство на нашей двери. Цветы, которые посадил папа, вырваны. Один бандит плюет на остатки куста лаванды. Потом оборачивается, и я вижу, кто это. Дженни. Девушка, годами издевавшаяся надо мной, по чьей вине на моем лице появился шрам. Она торжествует. Потом ее взгляд останавливается на мне. Я наклоняю голову, но уверена, что она меня узнала. Она прорывается сквозь толпу, желая рассмотреть меня получше. Если я побегу, она поймет, что это именно я.

И вместо того, чтобы бежать, я придвигаюсь поближе к собственному дому, небрежно проходя мимо Дженни едва ли не вплотную. Я выпускаю гнев из груди, отправляю его в кулак и поднимаю камень, что нашла на заднем дворе. Голодный вой нарастает. Если я это сделаю, это вполне может убедить Дженни, что это не я, потому что кто же станет рушить собственный дом?

Я смотрю на окно своей спальни, думая, сколько несчастливых лет провела там, а потом, совсем недолго, лелеяла тайну сокровищ Аннуна. Эта комната видела мою кровь, мои слезы, мою головную боль и мою радость. Это комната, которая некогда была кабинетом моей матери. Сильна ли я настолько, чтобы сделать это?

Конечно сильна.

Я изо всех сил швыряю камень в окно второго этажа. Оно разбивается, стекла летят в разные стороны, будто чувствуют мое предательство. И толпа, словно получив разрешение, начинает хватать кирпичи и камни и швырять их в мой дом с такой яростью, что через несколько минут не остается ни одного неразбитого окна, а стена покрывается выщербинами. Любимые мамины орхидеи, выстроившиеся на подоконнике нижнего окна, валятся вниз. Я выскальзываю из толпы, стараясь скрыть слезы. Кто-то открывает дверь, толпа врывается внутрь. Дома, бывшего моим семнадцать лет, больше не существует. Он осквернен и никогда уже не станет прежним.

Я на расстоянии иду за папой и Олли, когда они продвигаются к дому Мур. Сначала я боюсь, что мой акт вандализма придаст храбрости тем, кто там собрался. Но эти все еще сдерживаются. Они пока что ограничиваются тем, что выкрикивают угрозы и мочатся на парадное крыльцо. Одна из занавесок наверху шевелится. Семья явно еще внутри, скорее всего напуганная до полусмерти.

В моем кармане вибрирует телефон. Сообщение от Самсона.

Ты в порядке? Целую.


Я быстро отправляю ответ:

Я на улице, притворяюсь членом толпы. Дело плохо.
А у тебя как? Целую.


Новое сообщение приходит почти мгновенно.

Мы уезжаем из города. Здесь тоже плохо. Целую.


Грудь сжимается от тревоги. Папа и Олли подходят ко мне, мы стараемся держаться в тени.

– Машина за углом, – тихо говорит папа.

– А как быть с ними? – Я киваю в сторону дома Кристэл. – На всех места не хватит.

– Ох, Ферн… Идем, милая, мы должны о себе позаботиться…

Олли резко поворачивается:

– Нет, папа, именно из-за такого подхода и началось все это… Мы с Ферн не уйдем отсюда, пока не найдем, как им помочь.

Пока папа переводит взгляд с Олли на меня, в дальнем конце улицы слышится вой сирены. Несколько машин резко останавливаются перед нашим домом, из них выскакивают полицейские. Поначалу толпа внутри явно думает, что это по их душу, потому что бандиты разбегаются. Но потом офицер хватает одного из них и что-то говорит ему на ухо. По моей коже бегут мурашки. Полиция здесь явно не для того, чтобы помочь нам.

– Хорошо, хорошо, – соглашается папа. – Посмотрю, смогу ли я войти и поговорить с ними.

– Подожди, – останавливаю его я. У меня возникает идея.

Я звоню Самсону, отойдя дальше в тень. Он сразу отвечает.

– Слушай, – говорю я очень тихо, – у вас в машинах хватает места?

– Есть немного. Нужно тебя забрать?

– Не меня. Другую семью.

Самсон не колеблется:

– Где нам их подобрать?

Я открываю рот, чтобы назвать некое место, но потом оглядываюсь на полицейских. Они смотрят в нашу сторону. Они явились чрез несколько минут после того, как я отправила Самсону сообщение о банде. Это что, совпадение? Даже если так, не стоит рисковать.

– Найди их там, где мы впервые встретились, – говорю ему я.

– Ферн?

– Ты помнишь?

Следует пауза. Я достаточно хорошо его знаю, чтобы понять: он догадался, что меня тревожит.

– Где мы впервые встретились. Понял.

Я выключаю телефон и шепотом объясняю папе план. Он кивает.

– Увидимся у машины. Поспешите.

И что-то сует мне в руку – ключи от машины.

Я даю ему листок бумаги и ручку и ухожу как можно спокойнее вместе с Олли. Папа поднимает листок за спинами толпы, молясь о том, чтобы Кристэл или один из детей его заметили. На листке написано: «УХОДИТЕ ЧЕРЕЗ ЗАДНЮЮ ДВЕРЬ. АНГУС».

Внутри дома включается свет и тут же выключается. Это сигнал, что послание принято. Папа опускает листок. Но мы можем опоздать. Полицейские и толпа уже движутся от нашего дома в эту сторону. Папа бросается через улицу и исчезает в проулке, который ведет в садик за домом.

– Скорее, – бормочет Олли.

Но мы идем туда, где стоит машина, не спеша, стараясь выглядеть случайными прохожими. Олли быстро проскальзывает на водительское место, а я забираюсь назад. Мы прижимаемся к полу, надеясь, что нас никто не заметит.

Это мучительное ожидание, куда более тяжелое, чем когда мы шли между нападающими. Мы понятия не имеем, все ли в порядке с папой, сумел ли он поговорить с Кристэл или нет…

Далекий рев толпы становится громче, толпа движется в нашу сторону. Потом громилы огибают угол, и их лидер смотрит прямо в нашу сторону. Это Дженни. Конечно она. За ней маршируют другие бандиты и полицейские.

– Скорее, папа, – шепчу я.

– Если будет нужно, я смогу увезти нас… – запинаясь, говорит Олли.

Дженни смотрит в другой конец улицы. Нас громилы не заметили. Я медленно выдыхаю, стараясь справиться с нервами. Все в порядке, все обязательно будет в порядке…

Один из старших громил включает фонарь и передает его Дженни. Она светит вдоль улицы, потом снова поворачивается в нашу сторону. Луч пересекает дорогу и падает на мое лицо.

– Это они! – кричит Дженни.

– Вот дерьмо… – бормочет Олли, включая зажигание.

– Ну же, папа, скорее, папа…

Если нам придется бросить папу здесь из-за того, что мы настояли на попытке помочь Кристэл, как нам с Олли простить себя? Толпа спешит к нам, Дженни впереди. Олли готов тронуть машину с места, его пальцы дрожат на ручном тормозе.

– Ну же, папа…

– Ферн, – говорит мне Олли. – Я думаю, мы должны…

Тут открывается задняя дверца, в машину падает папа.

– Вперед! – приказывает он.

Олли дает газ даже раньше, чем папа успевает захлопнуть дверцу. Машина прыгает вперед, меня отбрасывает назад, когда Олли поворачивает на дорогу. Дженни успевает стукнуть по боку машины, когда мы проезжаем мимо, и я на краткий миг оказываюсь лицом к лицу с ней, нас разделяет только оконное стекло. А потом мы уносимся, она остается позади.

48

Толпа не может нас догнать на своих двоих, а полицейские слишком далеко от своего автомобиля, чтобы пуститься в погоню.

– Сбрось скорость до нормальной, – говорит с заднего сиденья папа.

Олли замедляет ход, едет по боковым улицам, что вынуждает его вести осторожно, и к тому же нужно избегать внимания дорожных камер, которые могут засечь превышение и наши номера.

– Ты их вывел? – спрашиваю я папу.

Он кивает:

– Они встретятся с твоим Самсоном у Королевского арсенала. Я убедился, что за ними не гонятся. Потому и задержался так.

– Спасибо, папа.

– Нет, тебе спасибо. Твоя мать никогда не простила бы мне, если бы я оставил их там.

Олли через зеркало смотрит на меня. Если честно, нет смысла говорить о том, что сделала бы мама. Она была безжалостна. Она вполне могла бросить соседей, чтобы защитить меня, но спорить с папой нет смысла. Мама хорошо поработала над тем, чтобы вселить в него любовь к ней.

– И куда теперь? – спрашивает Олли.

– В Шотландию, – отвечает папа. – На мою родину.

Мы едем в ночи, останавливаемся только на заправках. Почти над каждым городом, мимо которого мы проезжаем, поднимается дым.

– Проклятая чистка, – вздыхает папа каждый раз, когда мы видим дом с разбитыми окнами, вокруг которого разбросаны по дороге домашние вещи.

Около двух часов ночи я получаю сообщение от Самсона.

– Он забрал Муров, – говорю я Олли и папе.

– Слава богу. И куда они теперь?

– Уэльс. Больше он ничего не сказал.

Мы все думаем о том, что полиция прибыла почти сразу после того, как мы с Самсоном обменялись сообщениями. Конечно, мой телефон прослушивается. Конечно же, это так. Начинают приходить другие сообщения, от Найамх, и Рейчел, и Неризан, – они все сумели выбраться. Кажется странным то, что лишь вчера мы были в одном и том же месте в Итхре. А теперь мы разбросаны по всей стране, а Тинтагель настолько опустошен, что трудно представить, как нам удастся снова собраться. Но мы должны, если мы намерены покончить с этим раз и навсегда. Одна я не смогу это сделать.

Уже почти полдень, когда папа останавливает машину перед заброшенным домом сбоку от извилистой узкой дороги. Я помню этот дом только по фотографиям – когда я здесь бывала, то была еще слишком мала, чтобы что-то запомнить. Тогда это был уединенный маленький отель, принадлежавший семье папы. Но в последние несколько лет он пустует, потому что братья и сестры папы перебрались за границу, а его мама живет в доме престарелых в Эдинбурге. Дом теперь выглядит довольно неприятно, окна по обе стороны двери таращатся на нас пустыми глазницами.

Когда мы с усилием открываем входную дверь, то чуем сильный запах сырости.

– Первым делом нужно найти какую-то растопку и сухие дрова, – бормочет папа.

Мы с Олли обходим дом, достаем из кладовок старые одеяла и одежду, а папа возвращается в машину и едет в ближайший супермаркет.

– Посмотри-ка на это, Ферн! – окликает меня из соседней комнаты Олли.

Он держит в руках какую-то рамку. В ней фотография мамы с папой, они так молоды, и у папы на лице щетина, но не борода. На руках он держит маленький сверток – Олли, полагаю я, а мама держит меня. По обе стороны от них – родители папы, напряженные, строгие. Они стоят перед этим самым домом, хотя он выглядит намного лучше: кустарник и сорняки скошены, оконные рамы недавно покрашены, внутри горит свет. Но прежде всего я замечаю то, как папа смотрит на маму, он буквально поглощен ею. У мамы победоносный вид. А родители папы косятся на маму, как будто они уже тогда знали, что мама каким-то образом заставила их сына влюбиться в нее.

– Большая счастливая семья поначалу? – говорит Олли, отзываясь на мои мысли.

– Давай поставим ее на каминную полку внизу. Папа хоть улыбнется тогда, – предлагаю я.

Когда папа возвращается несколько часов спустя, солнце уже садится, хотя его трудно рассмотреть сквозь густую листву деревьев, окружающих дом. Папа вносит в дом бекон, хлеб и масло, а заодно все для розжига огня.

– А вы уже нашли удочки? – спрашивает он нас. – Они должны быть где-то здесь, хотя, наверное, придется купить новые лески. Мы ведь не знаем, как долго нам придется пробыть здесь, так что лучше постараться, насколько сможем, самостоятельно себя обеспечить.

Мы помогаем папе разжечь огонь и приготовить сэндвичи с беконом, потом устраиваемся на заплесневелом диване, укрыв ноги одеялами. Мимо окон не спеша проходит олень, не замечая, что люди снова вторглись на его территорию. Все то, что случилось за последние сорок восемь часов, кажется нереальным. Это куда больше похоже на сон, чем все то, что я переживала в Аннуне.

– Итак, – говорит папа, вытирая каким-то кухонным полотенцем испачканные маслом руки, – вы собираетесь рассказать мне о том, что происходит? Или вы намерены вечно держать меня в темноте?

Мы с Олли переглядываемся.

– О чем ты?

– Ну же, давайте! Тайные послания и кровотечения из глаз. Друзья и бойфренды, появляющиеся ниоткуда, когда ты неделями не выходишь из дома. И оба вы вдруг становитесь неразлучны. Что-то происходит, и мне бы хотелось как-то понять эти странности.

Я и вообразить не могу, что папа нам поверит, даже если мы все ему расскажем. Но нам вскоре придется осуществлять наши планы, и я не представляю, как мы это сделаем без того, чтобы папа не заметил, тем более теперь, когда мы оказываемся запертыми в этом доме. Может, и в самом деле пора.

Я смотрю на Олли, и он кивает в знак молчаливого согласия. И мы вместе рассказываем обо всем папе.



– Ты нам не веришь, – заканчиваю я, стараясь опередить насмешки папы.

– Да, в это нелегко поверить, – медленно произносит он.

– Ты мечтаешь о маме, – внезапно говорил Олли. – Ты мечтаешь, что найдешь ее, как в то утро. И тебе снится, что ты целуешь ее, только она рассыпается в твоих руках.

Я помню, о чем Олли говорит, – два года назад мы искали информацию о нашем доме в Аннуне и видели там следы папиных снов.

Папа хмурится:

– Да, иногда мне такое снится.

– Тебе это снится постоянно, пап, – мягко произносит Олли.

Мы оба слышим, как он мечется во сне.

– Но почему бы ей не рассказать мне? – с растерянным видом говорит папа.

Та часть правды, которую мы от него скрыли, состоит в том, как мама манипулировала им, чтобы заставить влюбиться в себя. Мы с Олли не договаривались заранее, что не станем об этом говорить. Много было таких моментов, когда мне казалось, что я должна или Олли должен, но момент всегда выглядел неподходящим. Это было бы жестоко с нашей стороны. Может быть, но только может быть, память о маме лучше оставить чистой. Может быть, папе это необходимо.

– Наверное, она боялась, что ты сочтешь ее чокнутой и уйдешь, – предполагаю я.

Папа неуверенно кивает:

– Наверное, это может многое объяснить. Ее ночные кошмары. И то, как она обычно держала во сне это твое зеркальце… – Глаза папы темнеют. – Так она умерла не естественной смертью? Те следы на ее теле… это были раны?

Олли кладет ладонь на папину руку:

– Она погибла не зря, папа. Ее смерть не была бессмысленной.

Папа раздавлен, и я осознаю, что ему все прошедшие семнадцать лет необходимо было это услышать. И точно так же это нужно было услышать Халдарам и всем тем, кто пришел на похороны лорда Элленби.

– Так, значит, это всегда был Мидраут? – судорожно вздыхает папа. – И он пытался убить и вас двоих.

– Он убил множество людей. Прямо и косвенно, – говорю я.

Папа кивает:

– Ладно, и что нам теперь со всем этим делать?