– Уже началось? – воскликнул Чипиа. – Не ожидал так скоро… Скажите, какие именно?

Мартин собрался позвонить Густаву и заручиться его одобрением, но вспомнил, что тот на интервью. И он начал убирать на кухне, хотя необходимости в этом не было. Он уже много лет стремился не переходить ту границу, за которой наступал хаос. Крошки, кляксы джема и игрушки на полу. Лоскутный ковёр, свёрнутый рулоном, у стены. Стопки посуды на столешнице, вырастающие быстрее, чем работает посудомоечная машина. Нет, теперь всё стояло на своих местах. Даже Элис больше не устраивал беспорядка. Мартин переключился на содержимое холодильника. Может, заняться обедом? Остались кое-какие продукты с истекающим сроком, лосось, покупавшийся для Ракель, придётся его съесть, если в ближайшее время она не вернётся из этого их железнодорожного турне. Хотя есть не хочется.

– Все южные гарнизоны и те, что с запада, тоже: Пуэбла-де-Аргансон, Тревиньо, Салинас-де-Аньяна и Портилья.

Написать детям? Но с Элисом он общался накануне вечером, это был типичный для них разговор: Мартин напомнил, что надо выключать роуминг и слегка увяз в анекдоте про кузена коллеги, который забыл об этом маленьком манёвре и привёз из заграничного отпуска огромный телефонный счёт. Элис в ответ простонал, что он обо всём помнит, а именно сейчас они сидят в «Старбаксе», потому что здесь бесплатный интернет, а ему нужно проверить кое-что на Гугл-картах. Мартин спросил, почему Элис не пользуется простой картой. Какой картой? – спросил Элис, и Мартина бросило в холодный пот. Он не должен был давать ему карту Парижа.

– Я знаю наместника в Портилье, Мартина Руиса.

Он весьма опытен и столь же неуступчив. Они отражают атаки?

Нужно было предвидеть. Хотя это его внезапное волнение… Элис, наверное, не почувствовал… он сказал «а, та карта, она осталась в гостинице».

– Стараются. Но, сир, это еще не всё…

Нет. Он позвонит им позже.

– Что такое? Говорите.

– Родерико утверждает, что видел всадника на белом коне и с флагом Кастилии. А кроме того, большой отряд пехоты, лучников и арбалетчиков, хотя конных немного. За ними следуют возы с провизией и роскошная крытая карета. Должно быть, в ней едет король Альфонсо. С ним главный знаменосец Кастилии, Лопес де Аро.

Пульс не падал. Бестолковый интерн из поликлиники утверждал, что с сердцем у него всё в порядке и он в хорошей форме, давление нормальное, так что, если что, ему просто надо пересмотреть условия работы для профилактики связанного с работой стресса. Мартин попытался объяснить, что работа – это наименьшая из его проблем. Да, учитывая шаткое положение отрасли в целом, колоссальные и стремительные изменения, вызванные цифровизацией, новые потребительские модели и прорыв аудиокниг, оборот «Берг & Андрен», разумеется, сократился, но ни о каком настоящем кризисе речь не идёт – но врач, украдкой посмотрев на часы, выписал успокоительное и посоветовал принимать при случае.

Чипиа обеспокоенно посмотрел на меня.

– Ситуация хуже, чем мне обрисовали советники короля Санчо. Альфонсо не покинул бы Толедо ради захвата нескольких крепостей. Это полноценная военная кампания. Он намерен завоевать Викторию, главный приграничный форпост. Боюсь, Вела, вы мне понадобитесь, чтобы подготовить город к возможной атаке. Ни у кого здесь нет вашей решимости. Я встречусь с алькальдом и приставом в крепости Сан-Висенте. Тем временем позаботьтесь о людях из ближайших предместий: в случае нападения им грозит опасность. Пусть горожане найдут для них место у себя в амбарах и дворах. С урожаем можно попрощаться. Но все равно созовите земледельцев; пусть соберут сколько могут со своих участков и везут в город. У вас есть другие полезные соображения?

Может, записаться в другую клинику? Услышать ещё одно мнение? Здравоохранение должно быть заинтересовано в сохранении его жизни. Сколько он заплатил налогов за последние двадцать пять лет? Разве можно позволить работоспособному мужчине, у которого впереди ещё не одно десятилетие высокопродуктивного труда, умереть от неизвестного сердечного недуга? Что, если у него аневризма аорты? Что это значит, Мартин понимал не до конца, и здравый голос из глубин мозга советовал ему это не выяснять. Сто́ит приоткрыть дверь болезням среднего возраста, и сразу наступит конец. Рак простаты, сердечно-сосудистые заболевания, коварные аневризмы, что бы это ни было: они завладеют его существованием и сделают его невыносимым. Он хотел только одного: чтобы опытный врач гарантировал, что он не умирает от недиагностированного инфаркта.

«Йеннего. Вы забыли, что всем следует искать моего сына», – едва не вырвалось у меня.

Чтобы отвлечься, Мартин открыл переписку с Марией Мальм. В последние дни их беседа превратилась в нечто вроде перекидывания бадминтонного волана через провисшую сетку. Он мог полчаса формулировать какую-нибудь совершенно незначительную мысль, скрупулёзно отмеряя пропорции дистанцированности и интереса. И сразу после того, как раздавался сигнал отправленного сообщения, спрашивал себя: «Чем я, собственно, занимаюсь?»

«Пузырь» с её последними словами завис без ответа. На это эсэмэс можно было ответить, а можно нет. До того они обсуждали выставку Густава. ММ считала, что она потрясающая. Больше всего ММ понравились работы карандашом и тушью, кроме того, очень интересные и необычные автопортреты. ММ сразу узнала Мартина на некоторых ранних картинах. (О явно повторяющемся персонаже ММ не упомянула ничего.) Мария Мальм, Мария Мальм. Давайте представим: Мария Мальм занимается йогой в своей беседке. Мария Мальм обводит взглядом сад, потягивая смузи из капусты и киви. Мария Мальм – страж мелочей. Следит за семенами, ростками и родинками. Её стихи просты и очищены. Все слова выверены. И вся она тоже выверена. Тонкие руки, узкие запястья. Отношения с ней ему бы подошли. Они бы ездили на выходные в европейские столицы, а летом на стильно оформленную небольшую дачу, и, в общем, у них нашлась бы тысяча дел после того, как Элису надоест и он съедет в коммуну на Бископсгорден и будет появляться дома только в конце месяца, когда закончатся деньги даже на еду.

– Отправьте человека в каменоломню Ахарте, – с неохотой заговорил я. – Пусть нагрузят телеги камнями и доставят сюда. Мы воспользуемся ими, чтобы отразить попытки штурма. Еще нам понадобится известняк – позже объясню, для чего. Недавно в кузницу прибыла большая партия железа из рудников Багоэты. Я скажу сестре, чтобы велела подмастерьям делать наконечники для копий. У нас нет ни времени, ни материалов для изготовления доспехов; пусть скорняки сошьют кожаные нагрудники. Отправьте лесорубов за древесиной для копий и стрел, а также за дровами.

Мартин удалил особо стойкое пятно на плите, он тёр его до тех пор, пока эмаль не стала ослепительно-белой.

– Летом? Для чего? – спросил Чипиа.

30

День прошёл в режиме ультрарапид, тишина становилась всё более компактной. Мартин слушал Торстрёма на большой громкости. Слушал новости культуры на Радио Швеции. Отвечал на письма, включив для фона телевизор. Ничего не помогало. В итоге он позвонил Густаву, хотя обещал себе подождать, и когда услышал ответ, всем телом почувствовал невероятное облегчение.

– Прикажите принести дрова, – повторил я. – Коров, свиней, овец, коз и другой домашний скот необходимо выгнать на пастбище, а затем вернуть обратно до комендантского часа. Я понимаю, сейчас не самое подходящее время, но если выделите мне дюжину солдат, я проведу быструю разведку. Хочу обыскать Монтес-Альтос…

– А, привет, это ты, привет-привет… – Густав сказал, что встретиться сегодня не может. Устал после интервью. Лучше завтра.

– Конечно, – ответил Мартин. – Завтра просто отлично.

– Не думаю, что вы поняли серьезность положения, дорогой граф, – прервал Чипиа. – После того, как мы перевезем из-за стен людей, животных и все необходимое, чтобы продержаться до прибытия короля Санчо с подкреплением, я прикажу закрыть ворота.

Ему хотелось рассказать о планах на лето, но Густав, похоже, не был расположен к разговору. Завтра. Он подождёт до завтра. Они успеют выпить не по одному бокалу вина в каком-нибудь достойном заведении. Он представит проект «Ривьера», и Густав вспыхнет этой его улыбкой и произнесёт тост за гениальную инициативу, которая спасёт их от зелени шведского лета, этой территории весьма скромных удовольствий. Они составят план и назначат дату… Завтра.

– Тогда мы пойдем одни, – вмешался Нагорно.

Но нетерпение свербело, и Мартин надел пиджак и вышел на улицу. Это не помогло. Он шёл по Алльмэннавэген, и тишина по-прежнему сдавливала виски. По каждой улице этого города он прошёл тысячу раз. Куда бы он ни направился, он рискует провалиться в кроличью нору прошлого. Преимуществом продажи издательства будет возможность уехать.

– Нет, вы оба нужны мне здесь. Я представитель короля. Если уйдете сейчас, когда враг у наших ворот, я буду вынужден считать вас предателями Короны.

– Дайте нам время до вечера. Мы вернемся раньше, обещаю, – взмолился я.

Стоял солнечный вечер, полный цветущих вишен и распускающихся каштанов – и та чёртова сирень у Васаплатсен, видимо, тоже уже цвела, – для пиджака было слишком жарко. Но Мартин всё равно его не снял. Портной из NK подогнал пиджак по фигуре, и Мартину нужна была эта крепкая поддержка в плечах. Он бесцельно фланировал по центру мимо битком набитых уличных кафе. Куда все эти люди деваются зимой – загадка. Яркие пятна одежды на фоне грязновато-белого камня фасадов. Громкий смех, улетающий в светлое небо. Втоптанные в асфальт окурки со следами помады. Девица на высоких каблуках споткнулась, и её с воплем подхватила подруга.

– Знаю, вы человек слова, но я был бы плохим наместником, если б отпустил вас. – Он повернулся к стражнику. – Немедленно закройте ворота! Затем поднимитесь на дозорную галерею и пропускайте в город только тех, кто ищет убежища.

– Подождите, не закрывайте! – раздался крик.

Но на Кунгспортсбрун он заметил Макса Шрайбера. Макс! Подарок свыше. Если есть на свете человек, равнодушный к банальным удовольствиям, то это он. Немецкие глоссарии важнее всего.

Аликс бежала вверх по склону, где торговцы обычно размещали фруктовые прилавки. Она подобрала подол юбки, ее тока исчезла, а мокрые от пота волосы прилипли к лицу.

– Привет, Макс, – сказал Мартин. На вечеринке они перебросились парой слов, но Мартин не успел рассказать о небольшом сборнике эссе, переводить который Ракель отказалась, но посоветовала предложить его Максу. Рассуждала она, по сути, здраво. Она вообще прекрасно справилась бы со всей пропастью проблем, возникающих у книгоиздателя. А на людей, которые уверены, что могут всё, полагаться нельзя. Но ей нужно научиться концентрироваться. Вот что это – взяла курс психологии и вдруг уехала по Европе? Она слишком распыляется.

Я поспешил к ней.

Макс вздрогнул, и мрачное выражение его лица сменилось радостным узнаванием. Он сказал, что был на семинаре, а теперь идёт домой смотреть матч. Да, конечно, ответил Мартин, хотя понятия не имел, о каком матче речь и даже о каком спорте. Футбол, наверное. Если не брать в расчёт очки в металлической оправе, то Макс всегда выглядел скорее как закончивший карьеру футболист, а не как учёный. Очень симпатичный человек.

– Йеннего?

– Я ничего не нашла, Дьяго, – задыхаясь, проговорила она. – Никаких следов.

Подошел Чипиа.

Мартин почувствовал прилив тепла и доброжелательности к этому едва знакомому человеку. Он помнил его сердитым и умным студентом, к которому Сесилия относилась с рассеянным вниманием старшей сестры. Она была всего на пять-шесть лет старше, но тогда это казалось существенным. Их дружба основывалась на глубоком интересе к немецкой грамматике, в которой Макс разбирался блестяще. Иначе у Сесилии не было бы особых причин общаться с тем, кто изучает базовый курс истории идей. Он помнил, как она тихо смеялась, разговаривая с Максом по телефону, одновременно пытаясь приладить на место оторвавшийся кусочек обоев. Она не раз рассказывала, что эмигрировавший в шестидесятых из Германии отец Макса завёл детей со шведкой, но не научил их родному языку. И носитель немецкого имени Макс, уже будучи взрослым, самостоятельно овладел той речью, которую должен был унаследовать от отца. Мартин никогда не понимал, почему её так занимал этот факт.

– Я знаю о вашем несчастье – и все же настоятельно прошу войти внутрь. Армия Альфонсо…

– Потому я и вернулась. Я видела клубы пыли на дороге в Ибиду… Сюда направляются сотни солдат. Мы в ловушке.

– А я только что о тебе подумал, – сказал Мартин, что было до определённой степени правдой. – Ты ведь по-прежнему переводишь?

Они пошли вместе через Кунгспаркен. Повсюду сидели компании, сплошные пикники, из краников винных коробок вино лилось в пластиковые стаканы, музыка разрывала динамики. Рассказывая о книге и её авторе – австрийском философе, писавшем в том же ключе, что и Славой Жижек, но, увы, менее известном, – Мартин чувствовал, как его наполняет знакомый энтузиазм. С годами он научился доверять этому приливу адреналина и воспринимал его скорее как барометр.

37. Старый лекционный зал

Остановившись там, где им предстояло расстаться, они проговорили ещё довольно долго, пока Макс не опомнился и не понял, что рискует пропустить матч. Мартин смотрел ему вслед, пока тот не скрылся из вида. Вспомнил историю из прежней жизни. Их с Сесилией пригласил на ужин один из докторантов её кафедры. Там были сам докторант, его подруга, Макс Шрайбер и его девушка. Мероприятие получилось более чем приличным. Гости пили в меру. Никто не пустился в двадцатиминутный монолог. К Сесилии все относились с явным и непонятным для Мартина почтением. И вовремя разошлись по домам. По дороге к трамвайной остановке Мартин сказал, что ему было приятно встретиться с её друзьями и коллегами, и ему кажется, что все они, ну… он пытался подобрать слово, но под воздействием красного вина мысль почти не шевелилась… они показались ему приятными.

Унаи

Октябрь 2019 года

– Они нормальные, – рассмеялась Сесилия.

Все началось со звонка Эстибалис накануне днем. Я услышал обеспокоенный голос напарницы:

Докторант работоспособный и целеустремлённый, но назвать его блестящим интеллектуалом было бы преувеличением. Просто кирпичик в стене здания науки. Сделает всё, что от него ждут, а усердие и обстоятельность обеспечат ему карьерный рост, пусть и не быстрый. Подруга не отпускает его ни на шаг и всегда недовольна. Рассказывая об их жизни, ретуширует все невыгодные подробности, хорошая «работа» оказывается временным замещением, статью в журнале «90-е» на самом деле взяли только с четвёртой попытки, а собственные «апартаменты» на Кунгхёйден они снимают у какой-то полубезумной тёти. Макс, продолжала Сесилия, разумеется, способный и многообещающий, но исключительный перфекционист, крайне высокого мнения о себе, поэтому зажимается и тормозит. Кроме того, Макс по натуре пассивен, а это – способности и пассивность – комбинация ненадёжная. У него всё может сложиться, и, возможно, он действительно добьётся многого, просто из страха стать неудачником. Девушке Макса хочется, чтобы он интересовался ею больше, чем Гегелем, желание, в общем, понятное, но малореальное. Будущего у этих двоих нет.

– Кракен, я думаю…

– Унаи, Эсти. Зови меня Унаи.

Одновременно, сказала она, эти люди зависят друг от друга. И за идею любви будут держаться до конца. Потому что альтернатива – одиночество, а этот удел хуже смерти, так думают все. Кроме, пожалуй, Макса, который, похоже, уже склоняется к тому, что общаться с людьми «слишком сложно». Сесилия размашистым жестом показала «кавычки» и случайно задела Мартина. Похоже, она пьяна, они расхохотались.

– Унаи, приезжай в больницу. Думаю, тебе следует кое-что увидеть. Но сначала съезди ко мне домой – у Альбы есть ключ – и привези то, что найдешь под зимними свитерами в шкафу у меня в спальне.

После того как я навестил Эстибалис и выслушал ее объяснения, я позвонил доктору Лейве, и мы договорились о встрече на следующее утро в Аркауте. На этот раз Марина ждала меня не в бассейне, а в пустом лекционном зале. Несмотря на свои шестьдесят с хвостиком, она, как всегда, была в кроссовках и приталенном костюме.

– Люди так часто занимаются самообманом, – сказала она, крепко схватив его за руку, чтобы не потерять равновесие. – Люди пишут книги и защищают докторские, становятся профессорами, признанными интеллектуалами. Но почти все они посредственны. Хотя и способны узнать настоящую гениальность и величие, а при некотором везении и сами могут немного продвинуться за черту заурядности. Но в подавляющем большинстве люди ничего из себя не представляют. И отказываются это признавать. Вместо этого они покупают дома, строят в садах беседки и заводят детей, и всё это превращается в железобетонное алиби. Книга не получилась, говорят они. Нужно заниматься домом, беседкой и детьми. Работа им, кстати, вполне нравится. Следующим летом они собираются в продолжительное турне по Франции. Говорят, что любят читать, но сколько они читают на самом деле? Книгу в месяц в лучшем случае? Им жаль, что у них не остаётся времени для чтения. Они мечтают найти время для того, чтобы писать. Они страстно желают написать свою книгу, но где взять время. Времени нет. Есть же беседка и всё то прочее, что время отнимает. Может быть, в следующем году, когда дети подрастут, или… смотри, там, кажется, наш трамвай?

– Давненько я сюда не приходил.

Добежим?

За минувшие годы здесь мало что изменилось. Те же деревянные столы, те же голые стены, чтобы ничто не отвлекало внимание. В большие окна лился солнечный свет.

И они добежали. Запрыгнули в тёплый и светлый салон, подавляя смех, уцепились за кожаные петли, а потом он её поцеловал и погладил её сияющее лицо.

– Со временем начинаешь получать удовольствие от преподавания. Попробуй как-нибудь, это полезный опыт. Мне нравится, когда аудитория заполнена: она излучает другую энергию. – Марина огляделась. – Молодые люди ловят каждое твое слово, жаждут узнать от тебя схемы поимки преступников.

* * *

– Я тоже был таким. Порывистым. Голодным. Тогда я еще не работал «на земле». Наверное, улица нас меняет, внушая отвращение к профессии.

У Йернторгет ничего не изменилось, если не стало ещё хуже. Спрессованный от запаха цветущих каштанов воздух. У «Пустервика» толпились весёлые люди в летних одеждах. Каскады фонтана блестели на солнце. По площади и аллее гуляли компании, вечер только начался, народ покупал в киосках сигареты, отпрыгивал от лязгающих трамваев, фотографировался на фоне цветущих вишен. Через несколько часов вокруг «Бургер Кинга» и «Гриллен» встанут кольца очереди.

– Ты чувствуешь отвращение?

– Нет. Просто сказал, не подумав.

Раз уж он всё равно здесь, он может зайти в издательство и немного поработать.

«Или все-таки чувствую?»

Мартин снял сигнализацию и обошёл офис, опуская жалюзи. И только когда в помещении наступил полумрак, а тишину тонировал лишь гул вентиляции и жужжание кофемашины, Мартин почувствовал нечто похожее на покой.

Запутавшись в собственных мыслях, я решил сменить тему:

Когда дети были маленькими, он любил работать по вечерам: это были только его часы, когда больше не надо за всем следить, быть начеку, не надо никому нравиться, давать поручения и что-то решать. Благословенная возможность – просто сидеть и читать. Люди охали, когда речь заходила о его рабочем графике, ему советовали «снизить скорость» и «поберечь себя» – что бы это ни значило. Но ни одно из предлагаемых доброжелателями занятий его особо не привлекало. По-хорошему, мало что нравилось ему так же, как работа с книгами. А раз так, то зачем отказываться от удовольствия?

– Мне нужна твоя помощь кое с какими документами.

– С документами? В чем именно?

Мартин сбросил туфли, ноги после прогулки отекли, стопы были горячими. Нарушив зарок, налил себе кофе и расположился на диване с ноутбуком на коленях, а ноги закинул на стол. За вечер пришёл десяток писем, среди которых было и от Ульрики Аккерманн. Он открывал одно за другим, оставив Ульрику напоследок. Потом вспомнил, что должен отправить Максу книгу, сходил в туалет, убрал на рабочем столе, заодно распечатал недавно присланную рукопись, которой собирался заняться завтра. И только потом заставил себя открыть письмо. Как он и подозревал, Ульрика интересовалась романом, о котором они говорили в Лондоне. Ein Jahr der Liebe – он постарался раз и навсегда запомнить правильное название Ein Jahr, а не Ein Tag, то есть «год», а не «день», и повторял его как новое слово, пока ходил за добавкой кофе. Ульрика спрашивала, заинтересовала ли их книга. В противном случае она будет предлагать её другим. К письму прилагалась статья из журнала, которую Мартин пробежал глазами, хотя понимал только отдельные слова. Но чтобы почувствовать зудящую тревогу, ему хватило уже объёма статьи (щедрого) и фотографий (полтора разворота): судя по всему, этот Филип Франке поднимается из прежней безвестности.

– Насколько я знаю, ты участвовала в качестве эксперта-почерковеда в нескольких судебных процессах, связанных с подделкой завещаний.

– Верно.

До отъезда Ракель говорила, что пришлёт перевод фрагментов и отзыв в течение недели. Загадка, как ей это удастся в этом её европейском турне, но смысла возмущаться всё равно нет. Мартин пресёк порыв переслать ей мейл в качестве мягкого напоминания о том, что сроки уже даже не поджимают, а горят. И вместо этого написал Ульрике, пообещав в ближайшее время сообщить о решении.

– И преподавала судебную графологию…

Покосившись на меня, Марина надела на кончик носа очки в красной оправе.

«Берг & Андрен» действительно нужен небольшой успешный проект, и в финансовом плане, и для морального удовлетворения. Маленькому издательству бороться за великие имена не по силам, и они делают ставку на неизвестных, но многообещающих авторов, из которых может что-то получиться. Когда в девяностых они издали Белла, решающим фактором стали даже не продажи, а то, что они, Мартин и Пер, поступили правильно. Идеи нужно со строгой периодичностью откалибровывать с учётом реальности. Это был выдающийся роман, из тех, которые рекомендуются гимназистам учителями-энтузиастами, и он до сих пор продаётся. Ибо приток юных заблудших душ, слава богу, не иссякает, а покет по цене равен паре кружек пива на Андра Лонггатан. Единственным просчётом оказались последующие книги Белла. Он, похоже, израсходовал на дебют всё, что ему было отмерено, вынужденно замаскированная автобиография получилась сентиментальной и самодовольной, с долгими описаниями всяческих несправедливостей, в которых читатель неизбежно вставал на сторону антагониста, потому что альтер эго самого Белла находилось настолько далеко, что идентифицировать себя с ним читатель не мог. Сегодня это, возможно, назвали бы беллетризованной автобиографией, но Белл снабдил всех героев вымышленными именами и не предполагал, что читатель будет воспринимать их как более или менее реальных людей. В общем, после некоторых мучений от публикации они отказались. И другие издательства тоже. История оказалась по-своему трагичной и отнюдь не назидательной для гимназистов: автор написал потрясающий роман на наркотиках, а в реабилитационке у него получилась полная чушь.

– Дай-ка взглянуть на бумаги. Что мы ищем?

Я протянул ей два листа в прозрачных пластиковых конвертах и пару латексных перчаток. Они были моего размера, XL, и болтались на ее маленьких руках.

Мартину захотелось проверить, действительно ли текст был провальным. Вопреки всему, он быстро нашёл книгу в самом дальнем углу одного из стеллажей. Вечер, таким образом, складывался не так уж безнадёжно: у него есть новая рукопись и старое воззвание к трезвости, он купил чипсы и лёгкое пиво, по телевизору наверняка найдётся что посмотреть, а завтра они встречаются с Густавом.

– Рамиро и Альвар. Альвар и Рамиро. Они пишут письма инспектору Руис де Гауна. Вчера она позвонила мне из больницы. После падения Альвар, похоже, исчез. Помнишь, я устроил им очную ставку? При появлении Эстибалис Альвар не активировался, а Рамиро Альвар ее не узнал, принес извинения и рассказал правду о своей болезни…

– Хороший признак, – вставила Марина. – Большой шаг к выздоровлению.

– Согласен. В скором времени Эстибалис получила письмо от Рамиро Альвара. Он подкупил медсестру, прикинувшись этаким милым безобидным парнем, и отправил вот это.

31

Доктор Лейва внимательно изучила письмо и нахмурила брови. Вертикальная морщинка разделила ее лоб пополам.

Элис Берг сидел на скамейке возле Музея искусств и ремёсел. Он почистил стёкла очков специально предназначенной для этого тряпичной салфеткой, после чего со всей обстоятельностью вынул из пачки сигарету и закурил. Встречаться с Филипом Франке он не захотел. Вместо этого он пошёл на выставку моды haute couture 1900–1950.

– И что дальше? – наконец спросила она.

– Это она, – сообщила Ракель, как только подошла достаточно близко, чтобы он мог услышать. Брат смотрел на неё, широко раскрыв глаза, забыв о зажатой в руке сигарете – курить со всей достоверностью он пока не научился.

– Напарница попросила меня съездить к ней домой и забрать несколько любовных писем, которые ей собственноручно вручил Альвар. Посмотри на имя отправителя.

– Офигеть, – произнёс он наконец. – И где она сейчас?

– «Альвар де Нограро, XXIV сеньор башни Нограро», – прочитала она.

– Он не знает. От него она тоже ушла.

– Красивый почерк, не правда ли? Ничего общего с Рамиро Альваром. Я не эксперт, и Эстибалис тоже, но они отличаются как…

– То есть мы проделали весь этот путь, чтобы узнать, что она исчезла снова?

– …небо и земля, – закончила Марина, полностью поглощенная изучением писем.

– Ну, не только это. У тебя есть вода? Меня тошнит.

Положив два документа рядом на преподавательский стол, она некоторое время сравнивала их. Затем повернулась ко мне.

Он протянул ей бутылку. После каждого глотка, который делала Ракель, пластик издавал стук. Они сидели в тени, но по спине у неё всё равно стекал пот. Жар и духота прижимали к земле. На каменной мостовой шуршали сухие листья. Ракель охватило странное ощущение невесомости, словно миропорядок обрушился, никаких связей больше нет, нет ничего незыблемого и всё возможно. Она не испытывала ни одного внятного чувства. Её охватил полный, парализующий покой.

– Это даже лучше, чем я ожидала.

Она начала с наименее сложного: малоправдоподобного известия о том, что у Сесилии была какая-то неприятная история с писателем Лукасом Беллом.

– Что ты имеешь в виду?

– Странно. Об этом было бы известно, – произнёс Элис, подперев кулаками подбородок. – Такую интересную драматургическую подробность папа ни за что бы не упустил.

– Посмотри на почерк Рамиро Альвара. Не связанные друг с другом буквы говорят об одиночестве и замкнутости. Но сильнее всего бросается в глаза наклон влево на шестьдесят пять градусов. Такое встречается редко и несет негативный оттенок. Он указывает на борьбу за самоконтроль, подавление эго, за которым скрываются страх и запреты. Перед нами почерк очень чувствительного человека.

– А что насчет письма Альвара? – спросил я.

Историю о Лукасе Белле Элис тоже слышал бесчисленное количество раз: нависшее банкротство, последний шанс, успех, которого никто не ждал. Масштаб падения Лукаса Белла, грязная изнанка декаданса, слава, настигающая в момент распада, – именно на такие темы отец любил плести словесные кружева на званых ужинах.

– Это индивид с высоким самомнением. У него сильный и зрелый ум. Ему нравится окружать себя красивыми вещами, предметами искусства. Он гедонист, наслаждается жизнью. В первом же случае мы имеем дело с аскетом: в его буквах нет петель, они очень строгие. С другой стороны, Альвар страдает от неразрешенного конфликта, связанного со смертью одного или обоих родителей. Взгляни на расширенную петлю вверху заглавной буквы «В». Это признак сиротства. В почерке Рамиро Альвара ничего подобного нет, его заглавная «В» сбалансирована.

– Я не помню никаких поводов для их столкновений, – произнесла Ракель.

До этого момента я слушал молча, понимая, что Марина полностью поглощена своим занятием.

– Он ведь потом написал плохую книгу, да? – спросил Элис.

– Я принес их тебе, чтобы ты сказала, не прячется ли Альвар за Рамиро Альваром, не продолжает ли он ухаживать за Эстибалис, лежа на больничной койке, потому что не хочет ее потерять. Одним словом, возможно ли, что автор последнего письма – Альвар, выдающий себя за Рамиро Альвара.

Ракель рассмеялась, хрипло и безудержно, до боли в груди и животе. Элис спросил, что её так развеселило, и Ракель попыталась объяснить: её позабавила мысль о том, что возвышенная и недосягаемая Сесилия была абсолютно равнодушна к людям, но литература вызывала у неё эмоциональные реакции широчайшего диапазона.

– Нет, исключено. Эти письма от двух разных людей. В послании Рамиро Альвара нет никакого притворства. Ни единого признака симуляции. Обычно это видно по заключительному слову в предложении или в знаменитом «хвосте фальсификатора»: легкое дрожание последнего штриха. В нашем случае такого нет. Этот почерк от начала до конца отражает внутреннее состояние автора. Я видела похожие документы в других известных и описанных случаях диссоциативных расстройств, но здесь…

– Что? Что тебя смущает, Марина?

– Как будто литература и была для неё настоящей жизнью, а вся остальная фигня просто шла фоном. Человек не мог задеть её по-настоящему, а книга могла.

– Данный случай выходит за рамки раздвоения психики. Эти письма написаны двумя разными людьми, Унаи. Я задам тебе немного странный вопрос: ты абсолютно уверен, что Альвар Нограро мертв?

– Печально, – произнёс Элис. – Не понимаю. Поэтому она не любит этого Лукаса? Потому что он сначала был хорошим, а потом стал плохим?

– Он умер много лет назад.

– Разумеется, нет. Хотя… я так не думаю. Я сама не понимаю.

– Ты проверял? Есть ли могила или надгробие? Действительно ли на кладбище находятся его останки? Или его кремировали?..

Брат схватил мобильный, о котором на несколько минут забыл, – спинномозговой рефлекс, срабатывающий у молодого поколения при любой неопределённости.

– Погоди-погоди, – прервал я ее. – Нет, я не знаю. Мы не можем запросить у судьи ордер на эксгумацию всех усопших родственников подозреваемого. По словам жителей Угарте, к моменту возвращения в башню Альвар уже был болен и вскоре умер. Хотя никто из них не ходил на похороны, о чем я, кажется, уже говорил.

– Да, я помню. Разве это не странно для такой маленькой деревни? Разве Альвар не был красивым и обаятельным молодым священником?

– Может, ей не нравилось, что он был наркоманом?

– Не знаю. Возможно, именно по этой причине.

– Вряд ли у неё в этом плане были какие-то высокоморальные принципы.

– Тебе нужно вернуться к Рамиро Альвару, к ВНЛ. И вместе с ним определить тот момент, когда его психика раскололась. Найти триггер – спусковой крючок, который вызвал Альвара. Если только мы не столкнулись с грандиозной симуляцией и нас всех не обманывают.

– Полагаешь, он не один?

– Почему?

– Письма настолько разные… Не знаю, что и думать. У них нет ничего общего, совершенно ничего. Отличается даже давление пера на бумагу.

– Может, потому что она бросила собственных детей, чтобы вести жизнь беженца-кочевника? – предложила Ракель. Её возбуждённый мозг работал плохо. Тошнота не прошла.

– Рамиро Альвар восстанавливается после падения, – напомнил я. – Это могло повлиять на силу его руки.

– Пожалуй. – Элис открыл телефон. – А вообще он был довольно симпатичным.

– Унаи, ты должен прижать его к стенке. Чтобы он наконец рассказал тебе все. Что-то здесь не складывается.

Аудиторию начали заполнять студенты. Марина вернула мне оба письма и сняла латексные перчатки.

На обложке журнала «Ай-Ди» за 1993-й позировал стройный юноша в джинсах и с голым торсом. Лицо напоминало Арлекина «поглощающим взглядом» и «высокими скулами». Каскад тёмных волос на плечах, жилистые руки в татуировках: на одной летящая воронья стая, на другой цитата из Рембо. A thousand Dreams within me softly burn [227]. В руке наполовину выкуренная сигарета.

– Да, и еще… – Она понизила голос. – Твои визиты в академию не остались незамеченными. Ты здесь легенда, и люди тебя уважают. Директор просил узнать, не захочешь ли ты выступить с докладом о работе психолога-криминалиста. Студентам будет полезно услышать о твоем опыте. Что скажешь?

Честно говоря, ее предложение застало меня врасплох.

– Я понял! – щёлкнул пальцами Элис. – У них был роман, страдания, все дела, он её бросил, и она его так и не простила.

– Не знаю, что и ответить. Сейчас полно работы… – начал выкручиваться я.

– Лукас Белл гей, – снова рассмеялась Ракель.

– Просто обещай подумать.

– Чёрт. А то хорошая получилась бы гипотеза, да?

В этот момент нас прервал рингтон моего телефона. Кивнув на прощание доктору Лейве, я достал мобильник. Звонила Милан. Видимо, у нее тоже выдалось беспокойное утро.

– Конечно.

– Ты была в мэрии Кеханы? – спросил я.

– Да. Это заняло целую вечность, но теперь у меня есть список работников, которые обслуживали комплекс за последние несколько лет, включая дворец, монастырь, музей, сады и парковку. Ни одно имя ни о чем мне не говорит. Я пришлю тебе копию.

В памяти что-то шевельнулось, какие-то слова Филипа Франке, но он столько всего рассказал, что всё смешалось. Элис сбил её своим трёпом, и она потеряла нить. С «Летом в аду» брат был, видимо, знаком только по фильму, и сейчас он листал какие-то рекламные фото. Ракель вспомнила разрозненные фрагменты: стопка видео из проката «Видеомикс» на Каптенсгатан (дождливый вечер, Ловиса настаивает на том, чтобы смотреть «Детей кукурузы»). В «Лете» Леонардо Ди Каприо, румяный с чёлкой на прямой пробор в большой кожаной куртке, бродил по лондонским улицам, пока закадровый голос пытался растолковать зрителю, что происходит. Вайнона Райдер играла девицу, которая была второстепенным персонажем в книге, но в голливудской версии превратилась в одно из главных действующих лиц. Её главная функция заключалась в том, чтобы оленьим взглядом смотреть на принимающего разные наркотики Ди Каприо и крупным планом демонстрировать стройные ноги в драных нейлоновых колготках. Потом она долго и мучительно умирала в больнице. Саундтрек исполняла британская инди-группа, известная одним хитом.

– Хорошо, как раз об этом я собирался попросить. Ты беседовала с доктором Геварой?

– Она отправила останки в Институт судебной медицины для анализа ДНК. И обнаружилось кое-что очень интересное, Кракен.

– На самом деле Лукас Белл не так важен, – сказала Ракель и прикрыла глаза. – Филип рассказал кое-что ещё. – Жара сдавливала голову. Она весь день ничего не ела. При мысли о еде ей пришлось с усилием сглотнуть слюну, подавляя рвотный позыв. Живот свело.

– Унаи, – поправил я. Мне хотелось, чтобы близкие относились ко мне как к человеку, а не как к какому-то идиотскому мифу.

– Что именно? – Элис положил мобильный экраном вниз на скамейку между ними.

– Унаи, – повторила Милан. – Как я уже сказала, предварительный анализ преподнес нам несколько сюрпризов.

– Кажется, меня сейчас вырвет, – пробормотала она.

– Например?

– Прямо сейчас?

– Как мы и подозревали, останки принадлежат трем усопшим: мужчине и двум женщинам. Странно то, что скелет одной из них гораздо более свежий. Возможно, труп несколько месяцев находился под открытым небом, а затем кости были помещены в гробницу. Все указывает на то, что другие два скелета намного старше.

Ракель кивнула. В жизни ей уже приходилось делать это в общественных местах – на трамвайных остановках, за деревьями Слоттскугена, на перекрёстке между Васой и Викторией после особо удачного препати, – но это было давно, под покровом темноты и, что немаловажно, она всегда была пьяной, что служило хоть каким-то оправданием. Но сейчас ранний вечер, центр Парижа, рядом музей. И она ничего не может предпринять, чтобы остановить развитие событий. Подростки – это вторая после родителей младенцев группа, которая знает, что нужно делать, если человека тошнит, и Элис тут же вскочил на ноги:

– Значит, у нас есть канцлер, его жена и посторонняя женщина.

– Вставай, – приказал он. – В музее есть туалет. – Он перебросил через плечо её полотняную сумку, крепко взял Ракель за локоть и ловко провёл через фойе с работающим кондиционером к туалету для инвалидов, после чего тактично предоставил её самой себе.

– Пока рано делать предположения. Результаты анализов придут через несколько недель.

Ракель встала на колени возле унитаза, и её вырвало.

– Ты уведомила заместителя комиссара?

Когда живот более или менее успокоился, она с трудом, но поднялась, умылась и прополоскала рот. Отражение в зеркале являло собой печальное зрелище: влажные пряди волос торчат в разные стороны, бледные щёки, мутный взгляд. Привкус желчи в горле. Она включила максимально холодную воду и поставила под струю ладони и запястья, а потом наклонила голову и выпила из крана.

– Будет открыто отдельное расследование. Ничего общего с делом «Повелителей времени». Взлом с применением насилия. Что касается попытки осквернить могилу, то неясно, была ли она преднамеренной или налицо акт вандализма. Епархия и городской совет Кеханы собираются подать заявление в местную полицию. Отдел исторического наследия не хочет вмешиваться, пока не доказан факт хищения. Теперь у нас еще больше работы, а инспектор Руис де Гауна по-прежнему отсутствует.

Элис стоял в музейном магазине и разглядывал модель одного из первых аэропланов.

– Отправь в Кехану криминалистов, – попросил я. – Посмотрим, смогут ли они найти отпечатки пальцев или следы шин. Преступник не пришел туда пешком.

– Купить? – произнёс он. – Как думаешь?

– Если обнаружатся отпечатки, пробьем их по базе предыдущих краж в местах исторической значимости.

– Мы ничего не найдем, – сказал я. – Он не профессионал. У него нет судимостей, он не делал этого раньше. И пришел туда не для того, чтобы воровать. Злоумышленник направился прямиком к гробнице. Потом услышал на лестнице шаги – ночью, в тишине, звуки раздаются отчетливей, – бросил свои дела и выбежал, толкнув священника. Он не хотел его убивать или калечить. Ему не составило бы труда прикончить старика, лежащего на земле. Да и оружия у него с собой не было, иначе он им воспользовался бы. Нет, наш преступник просто оттолкнул помеху.

Закрыв глаза и уперев голову в окно вагона метро, Ракель рассказывала о женщине, которая, по идее, должна быть Фредерикой. Иногда Элис о чём-то переспрашивал, и Ракель изо всех сил старалась говорить так, чтобы он её слышал: вверху стекло было опущено на несколько сантиметров, что обеспечивало приток живительной прохлады и страшный грохот подземных рельсов. У Северного вокзала они вышли.

Милан не спешила с ответом. Я представил, как она делает заметки на одном из стикеров, которые всегда носила в кармане своего огромного тренча.

– Если он не грабитель, то кто? – наконец спросила она.

Их гостиница располагалась в здании девятнадцатого века, от которого остались только стены, все внутренние пространства были перестроены и превращены в тесный улей с маленькими комнатами и узкими коридорами. Все полы покрыты ковролином цвета, который можно было бы назвать песочным. В их номере стояли две односпальные кровати с белоснежными простынями и пёстрыми покрывалами, жёсткое кресло и узкий письменный стол, за которым, видимо, никто и никогда не писал.

Ракель рухнула на кровать. Элис ходил туда-сюда от двери к окнам, выходившим на вокзал и перекрёсток с интенсивным движением.

– Человек, который что-то искал в гробнице, – рассуждал я. – Тот, кто бывал там раньше и сдвинул плиту. Кто дважды получил доступ к ключам: первый раз больше года назад, а теперь снова, после того как священник лично поменял замок. Тот, кто не хотел инсценировать ограбление, иначе просто взломал бы дверь. Нет, он намеревался открыть гробницу, вытащить кости или что-то другое и ускользнуть незамеченным.

– То есть он всё это время знал? Предатель.

– Или это просто хулиганская выходка, – нерешительно предположила Милан. – Возможно, мы никогда не найдем преступника. В любом случае нужно расставить приоритеты. У нас уже четыре трупа.

– Наверняка есть какое-то объяснение…

– Знаю, знаю. Это может подождать.

– Всё равно это ненормально, – фыркнул Элис. – Подумай о папе. – Он сказал, что должен покурить и долго пытался открыть окно.

– Есть еще одна новость, Кра… Унаи, – поправилась она. – Ты был прав насчет предметов, обнаруженных на месте убийства Матусалема. Криминалисты проверили все, что валялось на траве: банку из-под газировки, пустой пакетик из-под семечек с полусотней скорлупок, обертку от мороженого… И остро заточенный карандаш номер два.

У Ракели всё время урчало в животе. Доносившиеся с улицы звуки вонзались в мозг, а от горящей лампы под закрытыми веками лихорадочно распускались цветы.

– На нем есть ДНК, угадал? На кончике карандаша обнаружили кровь.

– Что? Опять тошнит? Идём. – Элис помог ей встать и довёл до ванной.

«Ты чертов гений, Мату, – подумал я. – Да благословит тебя Господь».

– Как ты узнал?

Ракель легла на кафельный пол, свернувшись клубком. В отличие от туалета в Музее искусства и ремёсел, здесь было безупречно чисто. Она смогла бы пролежать на этом полу в позе зародыша целую вечность, отодвинув мир на безопасное расстояние. В ожидании рвотного позыва она вспоминала Густава, будничные ситуации, по непонятным причинам осевшие в памяти и сейчас отделяющиеся из прошлого. Среди них были и его приезды в Берлин.

– Матусалем сидел в тюрьме. Только человек, отсидевший какое-то время за решеткой, видит в заточенном карандаше оружие, – объяснил я. – Мату всегда носил с собой карандаш и писал на бумаге, когда не хотел, чтобы его отследили. Он был параноиком, как и любой хороший хакер, и не доверял интернету, предпочитая аналоговый мир. Теперь у нас есть ДНК его убийцы.

На протяжении того года, когда Ракель учила немецкий, что для большинства прочих шведских студентов было эвфемизмом бесконечных тусовок, Густав навещал её регулярно. Говорил, что просто заехал по пути – на очередную выставку или ещё куда-то, куда его «обманом завлёк» галерейщик, – но чаще всего, как ей казалось, он просто уставал от Швеции. У неё было всего несколько лекций в неделю, остальное время она проводила либо в городской библиотеке, либо в бассейне. В библиотеке читала, учила длинные списки слов и повторяла глагольные формы, пока в голове не образовывалась каша из имперфектов и презенсов. В бассейне без спешки переодевалась, окружённая немецкими тётеньками, которые не обращали на неё никакого внимания, и проплывала столько дорожек, на сколько хватало сил, после чего плелась в сауну. Так проходили дни между визитами Густава. Он всегда звонил заранее, спрашивал, есть ли у неё время, желание и силы увидеться со старым крёстным, и она всякий раз говорила «конечно», после чего меняла планы, если они были. Обычно они отправлялись на какое-нибудь связанное с искусством мероприятие, гуляли по городу, если была хорошая погода, и ужинали в одном из лучших берлинских ресторанов. Особенно отчётливо Ракель помнила случай в самом начале. Они отправились в «Борхардт». Она надела своё единственное приличное платье, чёрное с длинными рукавами из прозрачного кружева, которое купила за пять крон в секонд-хенде, и убрала волосы так, чтобы не было видно, что она стригла их сама маникюрными ножницами, когда была пьяной. Густав в рубашке вид имел непривычно достойный и настоял на меню из семи блюд, чтобы отпраздновать проданную картину.

Выйдя из академии, я погрузился в свои мысли и какое-то время бесцельно бродил по знакомым тропинкам. Наконец-то появилось вещественное доказательство, нить Ариадны, за которую можно потянуть.

Я уже давно ощущал себя потерянным. Не только потому, что столкнулся с самым невероятным случаем в своей карьере психолога-криминалиста. Я начал забывать то чувство, с каким каждое утро вскакивал с кровати и шел на работу. Моя жизнь достигла развилки, и я не хотел отказываться ни от одной из дорог, раскинувшихся передо мной.

– Мне она очень нравилась, и на самом деле я не хотел её продавать, – сказал он. – На ней, кстати, твоя мама. Но её купил музей, и мне заплатили хренову тучу денег. Как будет шампанское по-немецки? Или у них есть какой-нибудь местный аналог, чтобы не поддерживать вражескую Францию?

«Спасибо, Матурана, – молча поблагодарил я. – Теперь я на шаг ближе к тому, чтобы отомстить за твою смерть».

– Мне кажется, всё, что касается Франции, изрядно преувеличено. Ты можешь заказать бутылку? Бери «Дом Периньон», если есть.

Он покопался вилкой в икре, предложил ей свои гребешки, отодвинул в сторону тарелку с палтусом, вылил в бокал Ракели остатки шампанского и жестом попросил одного из бесшумных официантов принести ещё. Потом откинулся на спинку стула и сказал, что хочет услышать всё, что касается Берлина.

38. За городской стеной

Ракель напряглась и – достаточно, как ей казалось, честно – рассказала о своей жизни.

Дьяго Вела

– Ты способная, – сказал Густав с сияющим лицом. – И по-настоящему дисциплинированная. В точности как Сесилия.

Лето, 1199 год от Рождества Христова

Я взбежал на дозорную галерею, Чипиа – следом.

В его глазах Ракель жила исключительно аскетично и добродетельно, как уменьшенная копия той Афины Паллады, которой была её мать. Истина, однако, заключалась в том, что все свои привычки и правила она придумала для того, чтобы справляться с жизнью. У неё не было денег, она чувствовала себя несчастной. Александр влюбился в другую. Она не могла удержаться от того, чтобы следить, когда он уходит и приходит, если приходит вообще. Лучше всего было находиться в квартире как можно меньше и всегда быть чем-то занятой. Если думать о глагольных формах, не надо думать обо всём остальном. Если до изнеможения плавать, у тикающей в груди тревоги наступит передышка. То, что Густав считал талантом и дисциплиной, на самом деле было попыткой избежать коллапса.

– Я пошлю всадника в Туделу. Альфонсо воспользовался тем, что его кузен с весны находится в мусульманских землях. Но получив известие от двора, король Санчо пришлет подкрепление.

– Надеюсь, нам не придется ждать ответа, – с беспокойством заметил я. – Король получит сообщение через месяц, и пройдет еще один, прежде чем мы узнаем его решение.

По сути, Ракель никогда раньше как следует не училась – гимназия была временем лихорадочного чтения учебника в коридоре перед уроком и сочинений, которые пишутся в последнюю ночь, – Ракель только сейчас поняла, как хорошо всё получается, если она прикладывает усилия. Она была лучшей в классе, преподаватели считали её очень способной. Что, впрочем, подразумевало, увы, не гениальность, а лишь то, что она предпочитала библиотеку «Бергхайну». Она не тратила время на то, чтобы прийти в себя после безудержной амфетаминовой ночи, не сжигала синапсы, как бенгальские огни, и хотя чисто теоретически сумрачное наркотическое подполье могло бы стать притягательным, но ей не хотелось потерять тот маленький контроль над собственным существованием, который давала учёба и желание говорить на немецком без ошибок и бегло.

– Обойдемся без формальностей, ситуация требует незамедлительных мер. При дворе обязаны исполнить королевский приказ, переданный мне через советников: «Виктория не должна сдаться моему кузену». Они пошлют войска, чтобы помочь нам защитить ворота в королевство. Нужно лишь продержаться до завтра. Сейчас меня больше всего беспокоит, откуда нагрянут наши враги. Если они идут с юга и появятся у Южных ворот, это будет хорошим предзнаменованием, – проговорил Чипиа, указывая на горизонт.

Сидевший напротив Густав внимательно её рассматривал:

Пока что перед нами простирались только зеленеющие поля с посевами и торчащими кое-где одиночными дубками; запряженные в плуг волы пахали землю.

– Ты нормально питаешься? Ты очень худая.

– Если они поднимутся по рыночному склону, возвышенность и городская стена дадут нам преимущество. Может, все обойдется и они хотят переговоров, а не прямого нападения, – рассуждал наместник. – Так или иначе неприятель скоро будет здесь. Я отправляюсь в крепость за оружием и доспехами. Предлагаю вам сделать то же самое.

– Ты говоришь как папа.

Кивнув, я помчался в кузницу, где уже вовсю кипела работа и пылали печи, отчего внутри было чертовски жарко.

– Вот, держи, брат. – Лира в присутствии свидетелей вручила мне доспехи: шлем, подшлемник и металлический нагрудник. Затем она поманила меня в укромный уголок, где нас не могли услышать. – Нам следовало бы забыть обо всем, выйти из города и разыскать Йеннего. Пусть короли сражаются за крепости и границы, а мы должны сражаться за свой род.

– Ты не можешь вот так взять и иссякнуть.

– Мы с Аликс хотим этого больше всех, Лира. Но… Аликс вернулась с пустыми руками. Ни Нагорно, ни Гуннар, ни ты не нашли никаких следов в городе. Ты понимаешь, что это значит.

Глядя в свою тарелку, Ракель сказала:

Я обнял сестру, ища поддержки. Я устал после бессонной ночи, устал от поисков и от мыслей о предстоящей битве. Только в присутствии Лиры я мог ослабить бдительность и почувствовал себя немного лучше.

– На самом деле в последнее время всё было довольно сложно, – и в следующую секунду пожалела об этом.

– Я готова нарушить приказ наместника и получить стрелу в спину. Если скажешь, я возьму лошадь Нагорно и поеду искать, – заявила она.

Густав начал теребить в руках салфетку.

– Я не позволю тебе в одиночку отправиться за город. Это слишком опасно: во всех селениях и крепостях хозяйничает вражеская армия. Ты рискуешь не вернуться.

– Жизнь, – проговорил он. – Что тут скажешь. Бесконечная череда трудностей и разочарований. Давай вот, съешь ещё. Молодые думают, что со временем станет лучше, а старые думают, что лучше было, когда они были молодыми, хотя бы поэтому. Слушай, а рыба весьма неплоха.

В это мгновение колокольный звон возвестил о наступлении комендантского часа. Один, два, три колокола… Некоторые звучали прямо над нами, другие чуть в отдалении. Солдаты Чипиа закрывали все ворота Вильи-де-Сусо и Новой Виктории.

– Да, действительно.

Лира вернулась к подмастерьям, а я вышел на улицу, оставив на полу доспехи, которые сделала для меня сестра. Улицы были запружены телегами с фруктами, дровами и поросятами. Жители предместья ножовщиков, покинув свои жилища, несли косы, серпы и маленьких детей.

– Место всё же супер. Буржуазное до жути, но вот вопрос – не слишком ли много дерьма незаслуженно выливается на буржуазию в последнее время? Ведь, что бы там ни было, именно буржуазия несёт, так сказать, цивилизацию, разносит, так сказать, созданные цивилизацией яйца Фаберже по мрачным траншеям нашей любимой Европы… Откуда это?

Аликс направляла прибывающий в город людской поток.

– Понятия не имею.

– Идите в крепость! В крепость и в церковь! – кричала она.

– Может, Селин или Гессе? В любом случае…

Посреди царящего вокруг переполоха я столкнулся с Оннекой, которая выходила со двора. При виде меня она вздрогнула и несколько смутилась.

– Что тут происходит? – нервно спросила она.

Большое и тёмное одиночество разрасталось, превращаясь в непреодолимый глинистый ров между нею и миром. Густав выходил курить через равные промежутки времени. Один раз он отсутствовал дольше двадцати минут. Официант вежливо поинтересовался, не желает ли фрейлейн чего-либо ещё, но фрейлейн лишь покачала головой и улыбнулась, не разжимая губ. Она уже подумывала просто встать и уйти, но тут Густав вернулся, хлопнул подтяжками, поправил съехавшие на кончик носа очки, сто раз извинился за своё невежливое отсутствие и потребовал, чтобы они в любом случае съели по кусочку шварцвальдского торта.

– Готовимся к приходу вражеской армии. Кто-нибудь присматривает за бабушкой Лусией?

Несколько месяцев спустя Ракель увидела картину, которую он написал после той берлинской поездки. На картине Ракель шла по сумеречной улице в развевающемся пальто и шапке из лисьего меха. Получился эмоционально точный портрет печального и встревоженного человека, и от этого ей стало ещё тяжелее.

– Боюсь, из-за всей этой суматохи о ней забыли, – ответила Оннека.

А сейчас Ракель лежала, прижавшись щекой к полу туалета в парижском отеле, и её воспалённый мозг из последних сил высчитывал даты. Тот ужин, скорее всего, состоялся примерно тогда же, когда Филип Франке заглядывал в окна Сесилии. И Густав вполне мог, расставшись с одной Афиной Палладой, сразу пойти на встречу с другой. То есть они жили в Берлине в одно и то же время. И когда Ракель бродила, опустив голову, по университетским коридорам, она запросто могла пройти мимо матери, возвращавшейся с занятия греческим. Ракель могла проехать мимо матери на велосипеде по Унтер-дер-Линден. Пока Ракель сидела в библиотеке, склонившись над списком немецких глаголов, Сесилия могла ходить вдоль полок всего в нескольких метрах от неё. И Густав об этом знал. Он мог рассказать Сесилии, где находится её дочь. Как он использовал эту возможность?

– Я отнесу ее в церковь к остальным, – сказал я и поспешил к дому старухи.

* * *

Ракель склонилась над унитазом. Рвотные позывы сотрясали тело, живот скрутило, оставалось лишь отдаться процессу, обхватить руками холодные края унитаза и извлечь из себя всё. Прочь.

– Бабушка, я пришел, чтобы отнести вас в церковь.

Острая жгучая боль в глотке.

– Лучше я останусь здесь, вдруг Йеннего вернется. Не хочу, чтобы он испугался, обнаружив дом пустым, – ответила она, глядя в окно.

Он либо промолчал, либо рассказал. Если рассказал, то решение не вступать в контакт приняла сама Сесилия. Отказалась от выбора быть с детьми или не быть с детьми. Снова повернулась к ним спиной и ушла.

– Вам не о чем беспокоиться. Йеннего сообразительнее нас. Он догадается, что нужно искать в церкви, – заверил я. – Пойдемте.

Бабушка позволила мне усадить ее на горбушку и отнести в церковь. Оставив ее на ступеньках возле алтаря, я побежал обратно в кузницу за доспехами и направился домой. Там надел металлический нагрудник поверх кожаного, а на него – кольчугу с длинными рукавами и тунику, украшенную гербом Вела: горная кошка на лазурном фоне с девизом нашей семьи – «Вела всегда на страже»[69]. Затем надел кольчужный подшлемник, чтобы прикрыть шею и плечи, и наконец – шлем, несмотря на жару в тот злополучный день.

Но если Густав ничего не сказал? Знал, но промолчал?

* * *

Она сплюнула в унитаз и с трудом поднялась на ноги. В дверь ванной постучали.

Вражеская армия прибыла с юга, однако, приблизившись к городу, обогнула его и поднялась по склону к Северным воротам, перейдя по мостам через оба рва. Наместник, алькальд, Нагорно и я взошли на дозорную галерею. К воротам приблизился солдат с белым флагом и остановился у подножия стены в нескольких варах под нами.

– Алло? Как там? Тебе что-нибудь нужно? – Она открыла, Элис покачал головой и сказал:

– Король Альфонсо Восьмой желает переговоров! Вы готовы соблюдать перемирие и опустить оружие?

– Ты жутко выглядишь.

– Готовы! – ответил Чипиа.

Ракель упала на кровать и, видимо, уснула, потому что через какое-то время её разбудило нависшее над ней лицо брата.

По его сигналу лучники, целящие в авангард, опустили луки.

– Ты в порядке? Я хочу пойти погулять. Они же жили на Сен-Жермен, да? Папа и остальные?

– Их четыре сотни, – подсчитал наместник. – Нас в городе меньше трехсот. Однако нам нечего бояться, ибо я не вижу осадных орудий, а без них неприятелю не войти. У нас есть преимущество, и король об этом знает.

– Да. Рядом с Рю де Ренн.

«Тогда пусть все поскорее закончится, и я продолжу искать сына», – едва не вырвалось у меня.

Нужно было продержаться всего день до прибытия подкрепления из Наварры, и вся наша семья сможет возобновить поиски Йеннего. Или, по меньшей мере, узнать, что с ним стало, и обрести покой.