Они вышли к Художественному музею и стоящему перед ним Посейдону с этой его зажатой в кулаке огромной треской, которая, если встать между «Консертхусет» и «Консертхаллен», превращается в нечто совсем другое.

– А зачем тебе фон Гартман? – спросил он.

– Ну, у меня в этом году немецкий и немецкая тема в чтении, а фон Гартман – это что-то типа утешительного приза. Вообще-то я хотела прочесть Фрейда, но потом выяснила, что он австриец.

– Не повезло, – сказал Мартин. Он не вполне понял, что она имела в виду, но спросил, чем она занимается помимо того, что читает по-немецки.

– Изучаю историю, – ответила Сесилия.

Они сели за столик уличного кафе «Пэйли». Сесилия рассказывала, что у них в группе двадцать пять человек, из которых три девушки, включая её: вторая сердитая синдикалистка, а третья знает всё о наскальной живописи. Они втроём намыли себе остров в океане мужского интереса ко всяческим войнам – общими усилиями, хоть и не совсем по своей воле, потому что «нас объединяет только то, что у нас нет пениса, а на лице не появляется глубокомысленное и блаженное выражение, как только речь заходит о Второй мировой войне. Или Первой, или Гражданской в Испании, или войне во Вьетнаме, или Тридцатилетней, или любой другой войне».

Сесилия – он пока не решил, подходит ей это имя или нет, – разговаривая, жестикулировала, её руки как будто жили собственной жизнью.

– А чем интересуешься ты? – спросил Мартин.

Её это явно на миг удивило, но она быстро нашлась:

– Колониальными империями.

Ответ оказался таким неожиданным, что Мартин рассмеялся. Сесилия тоже, внезапно и весело.

Сначала они говорили исключительно об учёбе и интеллектуальных вопросах. У Мартина было неприятное чувство, что он не может мыслить ясно, наверное, из-за солнца и тепла, он боялся ляпнуть что-нибудь глупое. Направил беседу в сторону общих знакомых, потому что кого-нибудь всегда можно найти. И верно – синдикалистка-однокурсница оказалась той самой девушкой, с которой недавно сошёлся Андерс. Потом Мартин увяз в старом анекдоте о том, как Густав случайно попал на препати с Джонни Сандерсом, но не сразу понял, кто это, и предложил пить по схеме, которую придумал сам, хотя сам же её толком не понимал. Но Сандерс конкуренции не выдержал («как вариант, вообще не понял правил») и пил только водку, рюмку за рюмкой, пока не пришёл какой-то злой человек и не начал орать: «Джонни, Джонни, ты же должен играть!», но по-английски. А потом увёл его куда-то. Но он сыграл только две вещи, после чего уковылял со сцены и, по слухам, прилёг отдохнуть прямо на полу в туалете. А Густав попытался слинять, но тут пришли какие-то люди и начали обвинять его в том, что случилось.

Сесилия смеялась. О собственной партии в этом концерте он умолчал – о том, как стоял и целую вечность ждал Густава и как потом разозлился из-за того, что Сандерс сыграл только две вещи. Кроме того, он тогда ещё поссорился с Бриттой, она хотела вернуться домой пораньше и рассердилась, когда Мартин отказался уходить с ней, плюс ко всему, в баре не было ничего, кроме пива средней крепости. Он влил в себя с полдюжины банок и дико хотел в туалет, а когда они оттуда ушли и Мартин справил наконец нужду в каком-то дворе на Валлгатан, это засек полицейский, и пришлось заплатить штраф в двести крон.

Они выпили ещё по чашке, и ровно когда Мартин задумался, что будет дальше, Сесилия по-рысьи зевнула и потянулась.

– Ну, что, идём? – произнесла она. – Мне нужно домой.

Возле Валанда они расстались. Сесилия записала свой телефон, велела позвонить, когда он прочтёт фон Гартмана, и, держа руки в карманах, скрылась в конце Васагатан.

Возле библиотеки остался велосипед, и, когда он был уверен, что она его не увидит, Мартин повернулся и пошёл назад.

III

МАРТИН БЕРГ: Иногда люди хотят демифологизировать писательство. Рассматривать его как ремесло, которым может овладеть любой. Возможно, это как-то связано с тем, что очень многие хотят стать писателями, – но если задуматься, то человек подчас хочет «стать писателем», а не действительно писать… как бы там ни было. Разумеется, в работе с текстом присутствует значительный элемент ремесла. Но есть и другое: само сочинительство. Как образуются все те импульсы, из которых в конце концов и получается роман? Откуда они возникают? Почему? Я не знаю, а я проработал с этим двадцать пять лет.

* * *

Клочок бумаги с телефоном пролежал на письменном столе неделю. Как-то Мартину показалось, что он его потерял. В панике, с бьющимся сердцем, он переворошил все бумаги и нашёл его под печатной машинкой.

Шесть цифр, написанные карандашом.

Фон Гартмана он не прочитал. Он его даже не открыл. Но прочесть, наверное, всё равно придётся, хотя бы часть. Или просто сказать, что прочитал? Вряд ли она будет его допрашивать. Или будет? И если он позвонит – что он скажет? Пригласить её на ужин? Но большая часть месячной стипендии уже потрачена, до следующей две недели, так что ресторан исключён. Дома тоже плохо, Андерс никуда не уйдёт, особенно если его попросить. Именно потому что попросили, он вломится совершенно некстати, в рубашке, застёгнутой не на те пуговицы. (Мартин заметил, что пуговицы он специально застёгивает неправильно.) И потом – ужин? Ни с того ни с сего. Насколько он понимает, ей просто нужна книга. Или нет? Что, собственно, означает это «позвони»? Может, просто сходить куда-нибудь выпить пива? А ей не покажется, что он недостаточно заинтересован во встрече с ней? Что ему просто хочется послушать забавные истории про то, как Германия пыталась колонизировать Гану? Или он, наоборот, произведёт впечатление слишком заинтересованного, и она будет ёрзать на стуле, думая, как бы поскорее отсюда выкрутиться, не показавшись откровенно невежливой?

На встречу вообще можно прийти просто так, без цели. Он регулярно проверял, что бумажка на месте.

Он вспоминал её, сидевшую напротив за столиком «Пэйли», как будто рассматривал старое фото. Солнце состояло над ней золотым нимбом, она не сводила с него глаз. Серьёзных и сосредоточенных. И эта её внезапная улыбка – блеск в глазах, радостно приподнимающиеся брови.

Вполне возможно, она с кем-то встречается.

Она не упоминала об этом, но, с другой стороны, не упоминала и о противоположном. Никаких взглядов искоса, никакой загадочности, никаких медлительных фраз, которые Мартин ассоциировал с флиртом. Никаких скрытых или двойных смыслов. Учитывая всё это, неудивительно, если у неё уже есть друг или любовник. Он старше, художник или музыкант. Возможно, профессор. И где-то в его квартире – в мансарде – она сейчас ходит одетая в мужскую рубашку, с распущенными по спине волосами и с бокалом красного вина в руке, а профессор/бойфренд ставит Майлза Дэвиса и рассуждает о буддизме.

– Сумма суммарум, – сказал он однажды, жаря котлеты дома у Густава, – имеется слишком большое количество факторов, вызывающих сомнения, – и погрозил кому-то в воздухе лопаткой.

– Ты мог бы взять и позвонить, чтобы с этим покончить, – вздохнул Густав.

Он курил, сидя верхом на подоконнике, свесив одну ногу за окно. Эту его позу Мартин ненавидел, потому что Густав был из тех, кто может потерять контроль над ситуацией, просто мысленно переключившись на что-то другое. Но Густав клялся, что не упадёт, и лишь отмахнулся от Мартина, когда тот сказал, что такие клятвы принципиально невыполнимы.

– Представь, если она скажет «нет», – говорил Мартин.

– Тогда ты хотя бы будешь это знать. И прекратишь задаваться вопросами.

– Я не знаю, хочу ли я знать.

– Подожди-ка, – Густав поднял сигарету, призывая к вниманию, – почему-то мне кажется, что где-то я этот разговор уже слышал.

Мартин показал средний палец.

– А что бы сделал Сартр?

– Он бы, наверное, двинул напролом, несмотря на то, что был косоглазым и толстым.

– Слабый сам себя делает слабым, герой сам себя делает героем, у слабого всегда есть возможность не быть слабым, а у героя всегда есть возможностью не быть героем, – произнёс Густав. Мартин когда-то озаглавил так своё эссе о свободе воли.

– Да, но…

– Сделай это, и всё.

– Я сделаю это завтра.

– Почему не сейчас?

– Но уже почти десять. Нельзя звонить в десять вечера.

– Помнится, Бритте ты звонил когда угодно и просил купить сигареты, молоко и всё прочее.

– О боже, Бритта. Это же совсем другое.

– Думаешь?

– Она цитировала Витгенштейна на немецком. Во всяком случае, мне кажется, что это был Витгенштейн.

– Ты же говорил, что после Бритты хочешь какое-то время побыть один. Точнее, «свободным», помнится, именно этот термин ты использовал.

– Я свободен.

– Пару недель как.

– Слушай, прошло минимум два месяца. Плюс такими вещами нельзя управлять. Они случаются, и всё. И нужно признать факт. И это может быть совсем некстати. Мироздание не заботится о том, чтобы ты влюбился в подходящее время.

– Конечно, о’кей.

– Она учится на двух факультетах. Я говорил это? Также изучает немецкий.

– И кем она станет?

– Что?

– Ну, с этим немецким и историей? Нацистом?

– Очень остроумно. Хотя если серьёзно, я сам не знаю.

– Там уже горит, – Густав показал на сковороду, сделал затяжку и прислонился спиной к оконной раме.



На следующий день он сидел на кухне и держал в потной руке телефонную трубку. Набрал первые четыре цифры, но быстро нажал на рычаг, когда в дверях появилась подруга Андерса Нина. По какой-то причине он не рассказал ей о забавном знакомстве с Сесилией сразу, а сейчас уже не смог бы сделать это нейтрально. Она раскусила бы его за секунду.

Кивнув Мартину, она открыла холодильник и начала рассматривать его содержимое так, как будто там действительно было из чего выбирать. Потом взяла бутылку пива и долго рылась в шкафчиках в поисках открывашки. Нина встречается с Сесилией каждый день. Сидит рядом с ней на лекциях, болтает в коридорах, видит её профиль, очерченный солнечным светом в пыльном от мела воздухе…

– Как учёба? – спросил он.

Нина подёрнула одним плечом, возможно, ей не хватило энергии, чтобы пожать обоими.

– Так себе.

– А как преподаватели?

– Компания старых хрычей. С точки зрения марксизма – полный отстой.

– Но… – Он хотел сказать, что раньше старые хрычи были знамениты как раз тем, что пихали Маркса куда ни попадя, но тут, к счастью, появился Андерс с мокрыми после душа волосами, что ещё больше усилило его сходство с шотландцем, жившим в семнадцатом веке.

– В философии то же самое, – сказал вместо этого Мартин. – Очень плохие преподы.

На следующий день он взял клочок с номером и направился к телефонной будке на углу.

На этот раз он набрал все цифры и уже с первым сигналом почувствовал, как его сознание устремляется вверх к потолку будки, а живот тянется вниз к бетонному полу в пятнах жевательных резинок. Второй сигнал, третий. И ничего, кроме отчаяния, не осталось.

Позже вечером, уже лёжа в кровати, он вздрогнул от охвативших его подозрений. Вдруг она случайно записала неправильный номер? Или он не разобрал её почерк?

Он накинул халат и вышел в кухню, где на полке лежал замусоленный телефонный каталог. Потными пальцами он долистал до В.



ВИКНЕР СЕСИЛИЯ, КАСТЕЛЛЬГАТАН, 11.



Номер был правильным.

Он вернулся к себе и снова лёг в кровать.

* * *

Новых попыток позвонить Мартин не предпринимал, убедив себя, что лучшей альтернативой станет случайная встреча. И всеми силами наращивал её вероятность, высматривал Сесилию в библиотеке. Ходил мимо исторического факультета. Сидел до закрытия в «Мостерс». («Привет, – сказал Густав и помахал рукой, – ты кого-то ждёшь?») Однажды даже организовал себе дело на Кастелльгатан, всячески избегая при этом смотреть на её подъезд, а потом был рад, что не встретил её именно там.

Но Сесилия, вероятно, находилась в библиотеке, пока он сидел в кафе, и дома, пока он искал её в школе, потому что в апреле они не увиделись даже мельком.

Поворотный момент наступил как-то за завтраком в субботу. Мартин мучился похмельем после бессмысленной вечеринки с однокурсниками и больше всего хотел выпить кофе в одиночестве. Но, увы, Андерс с подругой затеяли бурную дискуссию о судьбах левого движения. Все попытки привлечь Мартина увенчивались односложным мычанием, пока Нина не сказала, смахнув со лба свою косую чёлку:

– Мартин, а ты сегодня вечером куда-нибудь собираешься?

– Ну, сегодня у одного приятеля вечеринка. – Мартин смотрел в кофейную чашку, как будто надеялся прочесть там инструкцию. – Но я пока не знаю. Это в Лонгедраге. А мне надо много выучить.

– У Хенке?

– Ты тоже его знаешь?

– Его все знают.

– Вы тоже идёте?

Нина и Андерс сначала устроили небольшую любовную перепалку в духе нет-давай-как-хочешь-ты, Нина «пошла бы», а Андерс «предпочёл бы тихий домашний вечер». Мартин намазывал печёночный паштет на хлеб и пытался выудить из банки последний кружочек огурца.

– Но если для тебя это так важно, то, конечно, иди, – сказал Андерс.

– Да не нужен мне этот твой фартук, – бросила Нина.

– Да нет, я хочу сказать…

– Моя однокурсница тоже идёт, я могу пойти с ней.

Мартин уронил вилку.

– Это та с наскальными рисунками? – спросил он. О фанатке наскальной живописи Нина рассказывала, по каким-то причинам та её раздражала.

– Нет, другая. Вы, кстати, читали, что пассивное курение совсем не безвредно?

Когда Мартин и Густав сели в трамвай, направлявшийся в западную часть города, было уже поздно. Людской поток сократился, подсчитывал Мартин-математик, держась за кожаную петлю и раскачиваясь в такт движению. В общем, если надо ехать, то они доедут. Или они не Мартин Берг & Густав Беккер. Собственно, именно Густав Беккер, выйдя из трамвая без двадцати двенадцать, побрёл, петляя по улице в поисках нужного дома. Вытащил карманный фонарик. Пересохшее горло, жар в животе. Если бы майской ночью 1984 года по Гётеборгу шлялся Караваджо с полароидом на шее, всё бы выглядело так. Щёлк. Густав стоит под фонарём, молочно-белая кожа, глаза как тёмные колодцы. Щёлк. Мартин Берг закуривает сигарету. Воротник его джинсовой куртки поднят, ночной свет делит его лицо на две части – светлую и теневую.

– Эй, оставь, не пей всё, – смеётся Густав.



В доме горел свет и было полно народу, оставалось просто войти и погрузиться во всеобщее веселье, здороваться со знакомыми, найти пару бокалов, смешать в них грог и начать наблюдение.

За болтовнёй они не заметили, как попали в гостиную. По физическим законам праздника, она сейчас должна пройти мимо него. По пути из одной комнаты в другую. Если не… Её здесь нет. И не будет. Она где-то в другом месте. Её друг рассеянно гладит её волосы и говорит:

– Разве ты не собиралась на какую-то вечеринку?

– Ой, да, – отвечает она, – я забыла.

У Мартина упало сердце. Он пил грог с водкой и слушал Густава, который рассказывал о подъёмных кранах. Слова звучали где-то вдалеке, он как будто слышал их по детскому самодельному телефону из двух связанных ниткой банок, помещённых в разные комнаты.

– Меня интересует один вопрос: как они там писают? У них там наверху в кабине есть маленький туалет? Или им приходится спускаться вниз? Или они терпят? И сколько часов можно так терпеть? Это же… как это называется… проблема организации труда?

В этот момент из гостиной вышла Сесилия Викнер. Его она не заметила. Через несколько долгих секунд она скрылась в кухне, которая – как он запомнил – хитро соединялась со столовой, а та в свою очередь соединялась с гостиной, то есть теоретически Сесилия Викнер могла снова исчезнуть из поля зрения. Откровенно скучно ей не было, но выглядела она довольно рассеянной.

Комната снова стала разноцветной, шнур между банками вернулся к стандартной для вечеринки длине в 0,4 метра, по горлу покатился холодный и прозрачный грог.

– Наверное, они писают в специальное ведёрко, – сказал Мартин.

Никакой спешки. Лучше подождать. Сейчас она поговорит с каким-нибудь знакомым, выпьет, возможно, потанцует, а потом, когда она начнёт разочаровываться и думать «ну-вот-опять-вечеринка-ничем-не-отличающаяся-от-других-дурацких-вечеринок», вот тут-то и состоится его выход. Он поднёс к губам бокал, но понял, что содержимое уже выпито до капли.

Он мужественно направился в кухню, готовый встретиться с ней, что, пожалуй, требовало нового плана. Но кухни теперь не избежать. Кухня – это та территория, где есть шанс раздобыть какой-нибудь мешанины.

Я должен кое в чём признаться, скажет он. С нашим другом фон Гартманом я никуда не продвинулся. Или что-нибудь в таком духе.

Но Сесилии там не было. А Шандор Лукас был. Он поприветствовал Мартина исполненным драматизма жестом и на вопрос, как дела, начал рассказывать, как поссорился с Виви. По его словам, это вообще была никому не нужная фигня, но она развернулась и ушла, а он теперь хочет основательно напиться, чтобы поехать к ней домой или, как вариант, встать под её окнами и орать, и цель в любом случае напиться, даже если она его не пустит. В общем, девушки – это кошмар.

Шандор говорил без перерыва, и от него было не отвязаться. Мартин искал глазами Сесилию и, кажется, заметил её в столовой, но из-за приглушенного света уверен не был. На мгновение он отвлёкся, а когда снова посмотрел туда, её уже не было. В гостиной громче зазвучала музыка, может, она там, танцует под «Kids in America», уже пьяна и ей не надо поддерживать разговор о том, что Америка – это большая империалистическая свинья.

Шандор ушёл искать телефон, а Мартин подсел на диван к незнакомой компании. Сказал им, что пишет роман. Слова сорвались сами собой, хотя это должно было быть тайной (никакого прессинга, никаких ожиданий), но произносить эти слова было так приятно, что, едва слетев с губ, они унеслись вверх, как воздушные шарики, и заняли почти весь потолок.

Ой, с уважением отозвался кто-то, а о чём? А сколько ты уже написал? А сколько всего будет страниц?

Проходивший мимо Густав заверил присутствующих, что если кто-то из гостей и умеет писать, так это Мартин Берг.

Выбравшись с дивана, Мартин пошёл за пивом, и в тот момент, когда он прищурился, чтобы понять, не она ли стоит на террасе, он на неё и натолкнулся. Ей пришлось опереться о его плечо рукой, которую она тут же убрала.

– О, привет!

– Вот так! Сесилия. Поборница мёртвых немцев.

– Что?

– Ничего. Как дела?

– Хорошо. А у тебя?

– Я бы сказал, просто супер.

– Даже так. – Она улыбнулась, рассматривая свой бокал. – Кажется, я видела тебя здесь раньше.

– Мы поздно пришли.

– И чем же ты был так занят? – Вежливый разговор. Она выглядела усталой, ей как будто требовалось усилие, чтобы поддерживать беседу.

– Ну… я приготовил простой ужин, состоявший из рыбных палочек и спагетти. За выпивку отвечал Густав. Мы послушали Die Walküre [48], а соседка снизу стала стучать в потолок, чем нарушила наш прошловековой покой и включила эту, ну, ты знаешь, там ещё та-та-та-та-та-та-таааа…

– «Total eclipse of the heart»?

– Точно. Она врубила её на максимальную громкость, открыла окна и всё такое, и мы подумали: ладно, уходим. Густаву всё равно надо было отвезти пару картин какому-то галеристу, который уже продал все его работы со студенческой выставки, ну, и мы двинули к Стигбергторгет, Густав, картины и я. Но у галериста там оказалась девушка. Я подчёркиваю, мы сразу сказали, что мы только на минуту и сразу уходим, а он такой: нет, заходите, просто выпейте по бокалу, ну, мы зашли на «по бокалу»… ну, Мартин и выпил… а эта девушка явно повеселела. Мне кажется, до этого у неё было не такое праздничное настроение, как при нас с Густавом. В любом случае, поскольку в социальном плане мы оба относительно компетентны, мы действительно задержались там только на один бокал. Это чёртов галерист был бы не прочь и дальше обсуждать – это цитата – «возможности сюжета в постмодернизме» и до утра пить шампанское, но мы сказали, что нам пора. Мы не можем вечно скрашивать своим присутствием их светское мероприятие. Потом выяснилась одна очень неприятная вещь: у нас кончились сигареты.

– Вот как.

– «Домус» был закрыт, и нам пришлось отправиться в сигаретную одиссею на Майорну, чтобы найти там открытый киоск. В трёх первых не оказалось «Голуаз», и я сказал, ладно, давай возьмём «Мальборо», давай возьмём «Кэмел», да хоть «Лаки страйк» давай, нафиг, возьмём, но ты же знаешь Густава, ему позарез нужны только «Голуаз», и мы потащились до того места на Мариаплан. А потом мы пришли сюда. А у тебя что сегодня было?

– Ну, у меня…

– Подожди! Густав! – Густав выходил из кухни и, казалось, избегал смотреть в сторону Мартина.

– Густав, иди сюда. Познакомься с Сесилией!

Густав покорно развернулся, улыбнулся Сесилии и пожал ей руку.

– Очень приятно, – сказал она.

– И мне, – ответил он.

Они втроём замолчали, тишина затягивалась. Первым нашёлся Густав – спросил, откуда Сесилия знает хозяина вечеринки. Сесилия ответила, что это знакомый её знакомого. И у нас так, сказали они. Все снова замолчали.

– Кажется, здесь не курят, – заметил Густав и спросил, не хотят ли они выйти с ним покурить на улицу.

– Конечно, – одобрил идею Мартин. Возможно, тем самым сжигая мосты. Но провидение его не оставило, Сесилия пошла с ними и, стоя на террасе в одних носках, они передавали друг другу зажигалку.

Теперь он видел её целиком: чёрные брюки и пиджак, белая рубашка, так одевается человек, который идёт на ответственную работу. Он услышал, как его собственный голос рассказывает о «Синематеке», как им повезло, что она есть, что это просто источник, утоляющий интеллектуальную жажду и не позволяющий мозгу высохнуть, без «Синематеки» у них остался бы только «Хагабион» [49] с его тупым Голливудом и депрессивными документальными фильмами о какой-нибудь деревне в Румынии. В самый разгар этой тирады Сесилия с лёгкой улыбкой потушила недокуренную сигарету и сказала, что ей нужно в туалет.

Густав ничего не сказал – ничего такого в духе: а, это та самая знаменитая Сесилия. Просто переключился на рассказ о каком-то киноклубе – Мартин толком не слушал, – как будто после ухода Сесилии надо было продолжать тот же разговор.

Потом кое-что произошло. Как из-под земли вырос Шандор и решил в шутку побороться с Густавом, но оба не устояли на ногах и рухнули на землю, и Мартину пришлось помогать им подняться. Потом через целую вечность он их всё-таки оставил под предлогом того, что ему надо пописать, и минут пять простоял в очереди у туалета за двумя девицами, которые тихо, но энергично обсуждали что-то, что ему даже подслушивать не хотелось; он смотрел на дверь в полной уверенности, что сейчас увидит Сесилию, но из туалета вышла незнакомая девушка. Своей очереди он ждать не стал и направился на кухню. Сесилии там не оказалось, но там был Густав. Забей на Сесилию, зачем тебе Сесилия, Густав обнимал его за шею и стоял очень близко, Мартин попробовал посмотреть на него и что-нибудь сказать, но ему почему-то было трудно открыть глаза.

– На вот, выпей, – сказал Густав. Стакан с прозрачной жидкостью. Водка? Вода? А какая разница! Это была вода. Открытый кран. Ещё. В раковине плевки снюса и размокшие чипсы.

– Ты в порядке?

– Oui. Я бы сказал даже tout va bien.

– Чёрт, отлично. Тогда давай выпьем.

– Пить больше нечего.

– Сейчас мы всё организуем. – Густав открыл холодильник и вытащил чьё-то пиво, ну и пусть, что чужое, пиво, оно, так сказать, всегда пиво. Вокруг них собралась толпа. Одна из многочисленных кухонь, которую они покинут, как ракета покидает стартовую площадку. На место, где стояла ракета, будут смотреть и думать: неужели она тут была? Они уйдут из этой кухни, и кто-то когда-то расскажет о вечеринке, куда пришли Мартин Берг и Густав Беккер, тогда они были такие молодые, что даже не верится, что те и нынешние – это одни и те же люди. Но, конечно, уже тогда можно было понять, увидеть зерно и проблеск будущего. У кого-нибудь есть фотоаппарат?

– Я сейчас в туалет и вернусь.

Тот, что в коридоре, занят. Надо было дождаться очереди. Те девицы торчали бы там целый год. Мартин пошёл к двери на веранду, надел чьи-то туфли, которые были ему велики, и вышел в сад. Тёмные ветки яблонь, свежий воздух, он поставил пиво рядом на траву и расстегнул ширинку, от мочи шёл пар.

Она, видимо, ушла домой. Домой или с кем-нибудь наверх.

Всё равно.

Деревья покачивались, наверное, ему надо отдохнуть, посидеть немного на диване, пару секунд подремать. Пару секунд, не больше.

Кто-то взял его за руку. Женская чёлка, раньше была кудрявая и длиннее, теперь короче, он её знает, но имя забыл. Она бывает в «Спрэнгкуллене». Она смеялась, проснись, Мартин, идём, у нас там танцы. Комната сначала накренилась, но потом выровняла курс, он должен налить себе вина из чужой бутылки в чужой бокал, она держала его за руку, носки легко скользили по паркету, он так её вращал, что юбка развевалась. Идём, сказал он, на веранду покурим. Она пошла за ним, но курить не захотела, и хорошо, потому что в пачке осталась одна сигарета. У неё были голые руки, и она обхватила себя за плечи, он перевесился через перила и пролил вино, зажёг сигарету… а она тёплая… он потушил окурок в цветочном горшке и поцеловал её, непривычное ощущение, как будто в воду нырнул, но привыкаешь быстро. Она прижалась к нему. Всё снова качалось.

– Слушай, мне надо… – Её рука на плече. Он её сбросил. – …надо в туалет.

– Мартин! – Прямо перед ним появился Густав. – Последний трамвай через пять минут.

– Чёрт.

– Мы успеем. Или ты остаёшься?

– Нет, дьявол. – Он нашёл только один свой ботинок, второй надел просто похожий, быстро вышел на улицу, на него обрушилась ночь, музыка умерла, он видел, как в жёлтом свете фонарей идут вперёд его ноги, из мрака вынырнул трамвай, с визгом и скрипом открыл свои недра – вперёд к свету и свободным местам. Так тепло, он погрузился в воду на глубину и, убаюканный, уснул – им не скоро выходить. Положил голову Густаву на плечо и что-то сказал, сам не разобрав, что именно.

– Мартин? Мартин? – Его легко трясут за плечи. Ступени, он падает вперёд, руки в траве, всхлипывает, горло горит, и его выворачивает наизнанку. Рука убирает волосы с его лба.

– Ты всё, проблевался? Ещё надо?

Он качает головой.

– От дряни лучше сразу избавиться, ты же знаешь.

Новый спазм сотрясает его изнутри. Возвращается голос, вместе с желчью, надо всё выплюнуть.

– Просто отдохни немного.

– Конечно. Ложись. Да не на спину, придурок. Вспомни Джима Моррисона. – Густав помогает ему лечь на бок, убирает его руку. Как будто он ребёнок. Кто-то всё устроит. Качели в темноте. Он летит вниз.

– Слышишь, Мартин? Мартин. Ты можешь идти? Мы не можем здесь уснуть. Будет дико холодно. Давай я помогу.

Его рука на плече, земля летит мимо ног.

– Я должен написать об этом.

Густав смеётся:

– Ты этого не будешь помнить.

– Я помню всё.

– Конечно. И что же ты напишешь?

– Слушай, это и напишу. Вот это вот всё.

– Я знаю, что напишешь.

– Конечно, напишу, да?

– Да, конечно. Ты должен. Осторожней, тут поребрик.

– Я действительно так считаю. Что я должен.

– Само собой, ты должен писать, я должен рисовать.

– Доказанный факт.

– Точно.

– Слушай, а это хорошее название… Факт… Кажется, меня опять вырвет.

Согнутые ноги, руки на коленях. На него вызывающе смотрит асфальт.

– Больше нечем. Мы скоро придём?

– Через две минуты.

– Я обещаю, что я это сделаю.

– Напишешь?

– Да.



Лицо Густава в красках рассвета. Он улыбается и сжимает руку Мартина, пожалуй, слишком крепко, у Густава сильные пальцы, но это обещание, его нужно как-нибудь закрепить, и Мартин так же сильно жмёт руку Густава в ответ. Что-то тёплое разливается под веками, Мартину нужно посмотреть в сторону и несколько раз моргнуть.

10

Распахнув дверцу холодильника, Ракель чертыхнулась при виде пустых полок. Это будет самый скудный завтрак года – чашка чёрного растворимого кофе и два хрустящих хлебца с маслом.

Она умудрилась начисто забыть о сегодняшнем семинаре по психоанализу, что само по себе уже подвиг. В предыдущих случаях она несколько раз читала текст, делала заметки, формулировала вопросы, смотрела, если надо, дополнительную литературу и не пила накануне. Большинство семинаристов учились на последнем курсе психфака и либо готовились к аккредитации, либо уже её прошли и активно ссылались на «клинику», всех интересовал анализ. Ничего не зная о «клинике», Ракель знала немецкие глаголы, чем и снискала некоторое уважение, хоть и была новичком.

За пять минут съев жалкое подобие завтрака, Ракель принялась искать одежду и бумаги. А ведь она даже говорила о семинаре с однокурсником, который тоже собирался пойти. Но потом это просто вылетело у неё из головы. Начало через три часа, а она ничего не прочла, ни о чём не подумала и даже чистую рубашку найти не может.

Спустя полчаса она сидела у окна в «Сигаррен». По телевизору показывали бега. Завсегдатаи кафе переместились за столики на улице, зимний сезон закончился, фонтан снова работал, и струи воды искрились на утреннем солнце. Ракель разложила на столе своё имущество: IX том Gessamelte Werke [50], записную книжку, механический карандаш и зачем-то уже изрядно потрёпанную Ein Jahr der Liebe с «собачьим ухом», которое было по-прежнему загнуто на двадцать первой странице.

На самом деле необходимости в тщательной подготовке не было. К семинару всегда предлагали прочесть специфический текст, который потом обсуждался вместе с приглашённым гостем, им чаще всего становился какой-нибудь психолог или психоаналитик старшего поколения. Группа большая, около тридцати человек, среди них можно спокойно затеряться. Она вообще не обязана ничего говорить. Но халтурить Ракель не умела чуть ли не физически. Она дважды перечитала текст, выпила вторую чашку кофе, кое-что записала, сформулировала несколько вопросов, которые, возможно, не решится задать.

К Лагерхусет шла медленно, чтобы прийти прямо перед началом и избежать болтовни со знакомыми. Заняв одно из стоявших полукругом складных кресел, она вспомнила ещё одну вещь: приглашённым гостем сегодня будет Макс Шрайбер. В чёрном свитере, скрестив руки на груди, он сидел за столом, на котором лежала стопка книг, и мрачно смотрел перед собой. Он был одним их тех, кто восклицал «а, дочь Сесилии» и говорил, что помнит её ребёнком. Но воспоминания Ракели о кафедре истории идей и методологии науки были фрагментарны и недостоверны – автомат со сладостями в длинном коридоре, открытое окно и узор на развевающихся шторах, текстура диванной обивки, неограниченный доступ к какао в пластиковом стаканчике – и очень редко дядечки в твидовых пиджаках и очках. Хотя Макса она помнила.

– Итак, Ракель, – сказал он, спускаясь со своей огромной высоты и присаживаясь рядом с ней в каком-то углу кабинета Сесилии, – твоя мама утверждает, что ты специалист по греческой мифологии. Может, расскажешь мне что-нибудь?

Уже откровенно немолод. Серьёзное сдержанное выражение лица. Взгляд сквозь блики стёкол круглых очков в металлической оправе. Ракель надеялась остаться незамеченной, но аккурат когда заговорил ведущий – молодой человек в модном пуловере, которого она немного знала и который всегда хотел поговорить о вкладе издательства «Берг & Андрен» в то, что он именовал областью гуманитарных наук, – Макс увидел её и с улыбкой кивнул.

Потом начался двухчасовой разбор текста Фрейда. «Пуловер» давал участникам слово, некоторые задавали толковые вопросы, другие, как обычно, сначала развёрнуто пересказывали какой-нибудь абстрактный тезис, а потом предлагали «сказать что-нибудь по этому поводу». Кто-то хотел обсудить отношение Фрейда к женщинам. Кто-то категорически не хотел обсуждать отношение Фрейда к женщинам. Один юноша начал подробно объяснять какой-то текст Лакана, который никто, кроме него, не читал. «Пуловер» тоже не смог устоять перед шансом продемонстрировать собственную начитанность – ушёл от темы, затеяв малопонятную двадцатиминутную дискуссию, в которой слово «желание» повторилось дюжину раз, и ни один из дюжины высказавшихся толком сам не понимал, что он хочет сказать. Макс откашлялся, и преданный букве протокола «пуловер» вернулся к теме семинара.

Через какое-то время Ракель отложила ручку. Потом всё закончилось, заскрипели кресла, народ начал потягиваться, а внутри у неё развернулась борьба между вежливостью и нежеланием общаться. Вежливость победила. Она подошла поздороваться с Максом.

– Ракель, – произнёс он с теплотой, ослабившей её стремление поскорее сбежать, – как я рад тебя видеть!

Ей захотелось заплакать, глупо и иррационально.

– И я рада. – Голос, к счастью, не сорвался.

Они немного поговорили об учебной программе у психологов и ещё о чём-то. Макс показал на книгу, которую она прижимала к груди:

– Вижу, ты читаешь в оригинале. Уроки Сесилии, да?

Ракель не помнила, когда в последний раз имя матери произносилось вслух и с такой уверенностью. Она кивнула.

– От неё по-прежнему ничего нет? – спросил он.

Она снова кивнула. Макс надел пиджак. Он совсем не такой высокий, каким ей когда-то казался.

– У неё всё и всегда было сверх меры, – сказал он. – Это очень необычный поступок – вот так исчезнуть.

– И не вернуться, – вырвалось у Ракели. – Это тоже очень странно.

Рядом появился «пуловер», поблагодарил Макса и предложил Ракели пойти с ним в «Пустервик» выпить пива. Ракель промямлила что-то про «следующий раз» и ушла.

* * *

Когда спустя некоторое время она зашла в холл квартиры на Юргордсгатан, то оказалась свидетелем перепалки между двумя другими носителями фамилии Берг. Папа решил, что Элис обязан присутствовать на семидесятипятилетии бабушки. Элис протестовал, во-первых, потому что считал, что никто не должен решать за него – он, как известно, уже совершеннолетний, – но, во-вторых и главных, потому, что бабушкин юбилей выпадал на Вальпургиеву ночь. Мартин говорил, что Элис обязан соблюдать правила, поскольку он пока ещё живёт в этом доме и не обеспечивает себя сам. Тут крыть было нечем. Деньги – вопрос щекотливый.

– Не понимаю, зачем она решила праздновать именно в Вальпургиеву ночь, – прошипел Элис со злостью и, захлопнув дверцу посудомоечной машины, скрылся у себя в комнате, где через несколько минут зазвучали отрывистые и затягивающие как воронка звуки «Le poinçonneur des Lilas» Генсбура.

Мартин вздохнул.

– Ты хоть придёшь? – спросил он. – Ингер прислала приглашение ещё месяц назад.

В воображении Ракели нарисовалась гора неразобранных конвертов, растущая рядом с почтовой щелью у неё в прихожей.

– Конечно, – ответила она.

Отец жестом показал на стол. Поставил перед ней прибор и тарелку.

– Думаю, надо подарить ей что-нибудь из Svenskt Tenn [51], то, чего у неё нет. Как думаешь? Или скучно? – Он вытащил остатки обеда: французский картофельный салат и жирного копчёного лосося, и только теперь Ракель ощутила в желудке сосущую пустоту.

– Отличная идея, – ответила она с набитым ртом.

Мартин сел напротив.

– Я подумываю вернуться к биографии, – легко произнёс он.

О намерении создать Великую Биографию Уильяма Уоллеса Ракель уже слышала раньше, и сейчас ей пришлось выслушать все выкладки в пользу этого проекта ещё раз. Raison d’être [52] для этой биографии может служить следующий «совершенно абсурдный факт» – «адекватного жизнеописания» британского писателя до сих пор не существует, хотя сам писатель уже больше шестидесяти лет как мёртв. И Мартин не верит, что это зависит только от того, что автор уже принадлежит прошлому, passé. Он считался writer’s writer – писателем для писателей, не получившим признания в широких читательских кругах. Большая слава не пришла к нему, потому что он никогда не был на одной волне со своим временем.

– В Штатах его творчество считалось слишком детерминированным, и это, конечно, сыграло свою роль в том, что его настоящий прорыв там так никогда и не состоялся…

– А где-нибудь в другом месте он состоялся?

– …но его описания человека всегда психологически заряжены, что, возможно, проистекает из его интуитивного и скорее теоретического понимания человека. Уоллес, к примеру, довольно много занимался психоанализом. В «Фуге» есть забавный эпизод, когда та страдающая пианистка, Фанни, попадает к мозгоправу, сама не понимая зачем, и…

– Хочешь чаю?

– Нет, спасибо. Как бы там ни было… Ты же читала «Фугу для Фанни»?

– Да. Ты мне дарил её два года назад. Первое издание.

Ракель поставила тарелку в посудомойку и включила чайник. Ракель и Элис Берг со строгой периодичностью получали книги Уоллеса в подарок на Рождество или день рождения в комплекте с небольшой речью о «значении Уоллеса для современной прозы». О том, что год назад эта речь уже произносилась, Мартин, похоже, забывал. Они разворачивали бумагу и восклицали: «Уильям Уоллес! Какой сюрприз!» Ракель даже одолела безнадёжно экспериментальную «Время и часы, наручные и настенные» – прочла все восемьсот пятьдесят страниц, отметив на полях карандашом все удачные, но необязательно понятные абзацы. Она даже подумала, пройдя весь путь до кинематографического THE END – это было последнее слово в книге, – возможно, она смогла бы это перевести, несмотря на то, что роман считался непереводимым. Когда все в один голос говорят, что некий текст непереводим, что это значит – помимо того, что все так говорят? Эксперимента ради она попыталась перенести роман с фонтанирующего словами английского на самоуверенный шведский. Получилось так себе.

Пока отец разглагольствовал, чай потемнел. Ракель почувствовала сильную усталость. Ноги подкашивались от одной мысли, что надо ехать домой на Фриггагатан.

– Я останусь до завтра, – сказала она, когда речь уже велась о «профеминистской», как её называл Мартин, теме другого романа Уоллеса. Она может провести вечер, читая в своей узкой девичьей кровати, надев всегда свежевыстиранную фланелевую пижаму, она рано ляжет спать – ей казалось, что она проспит сутки.

Папа быстро съехал на рельсы другой своей любимой темы: что мы будем есть на ужин.

– Ради меня не старайся, – сказала Ракель, но Мартин уже вовсю листал «Французскую кухню», всю в пятнах от жира и соуса, которая всегда открывалась на рецепте говядины по-бургундски, и бормотал что-то про coq au vin [53], и можно ли сейчас найти в «Хемщёп» свежего цыплёнка из экофермы, и что закончился лук-шалот. Обычный ужин мог у Мартина раздуться до пятичасового проекта. Несколько лет назад он отремонтировал кухню, и царивший здесь в детстве Ракели полный хаос сменился безупречным порядком. Теперь здесь была широкая рабочая столешница из мрамора, мягко закрывающиеся дверцы, современная плита (на самом деле он хотел установить газовую, наверное, потому что такая была у них в Париже, но у него не хватило сил переупрямить управление кондоминиума), ну, и сам Мартин в фартуке поверх чёрных джинсов и футболки. Поскольку он всегда делал минимум два дела сразу: одновременно с приготовлением еды обычно разговаривал по телефону, надев на ухо беспроводной наушник, как Борг из «Звёздного пути», или слушал канал «Культура», или выкрикивал разные команды детям, если те случайно оказывались поблизости.

Сейчас, проинвентаризировав содержимое холодильника, он с радостью констатировал, что нужно идти в магазин. «Салухаллен» ещё час будет работать. Ракель хочет чего-нибудь особенного? Нет? Точно? Может, оливки? Или грюйер? Что, неужели даже пралине от «Фликкурна Канольд» не хочешь?

Ракель покачала головой, а Элис выглянул из-за двери и сказал:

– Пралине можешь смело купить мне.

Далее завертелась неразбериха с логистикой – Элис должен был встретиться с приятелем и никак не мог найти свой кошелёк, который Мартин обнаружил на комоде, Элис вернулся в холл, прыгая на одной ноге, чтобы не снимать уже зашнурованный ботинок, Мартин потерял холщовую сумку для продуктов – но наконец они ушли, ввязавшись при этом в бурную дискуссию о том, нужен ли Элису завтра урок вождения или нет. Ракель подошла к окну эркера, чтобы понаблюдать за ними на улице. Они довольно долго стояли на перекрёстке рядом с припаркованным велосипедом Мартина. Отец жестикулировал, брат смотрел в землю. Потом Элис что-то говорил, а Мартин кивал. Расставаясь, каждый похлопал другого по плечу. Элис шёл медленно и свернул на Карл-Юхансгатан, а Мартин скрылся в конце Алльмэннавэген.

В гостиной была узкая дверь, обрамлённая перегруженными книжными полками. Ракель открыла её, затаив дыхание. Сразу за дверью шла вверх крутая лестница. Каждый шаг по ней сопровождался громким скрипом. Она вела на маленький чердак с квадратным окном, у которого стоял письменный стол. Пустой. Пустая столешница, и в ящиках ничего, кроме мелочей, которые обычно притягиваются туда сами: выцветшие билеты в кино, скрепки и старые проездные. Вдоль одной из стен тянулись пустые книжные полки. На другой – бабочки в застеклённых рамках. Под каждым экземпляром латинское название, выведенное рукой Ларса Викнера.

Ракель села на стул с решетчатой спинкой, подтянув колени к подбородку. Она помнила доносившийся отсюда стук пишущей машинки. Если наступала тишина, это значило, что скоро она услышит, как мать спускается по лестнице. А если в кабинете раздавался новый клавишный каскад, возможно, никем, кроме Ракели, не замечаемый, ожидание продолжалось.

11

Мартин нырнул. Потом поднялся на поверхность, убрал волосы со лба и моргнул, стряхивая капли с век. Перед ним простирался бассейн «Валхаллабадет» с хорошо просматриваемым кафельным дном и чистой хлорированной водой.

Он надеялся плаванием утопить весь этот ужасный день, давивший на лобную кость. Мозг казался перегревшимся, как будто слишком много думал на слишком большой скорости. Если мозг доходит до такой стадии, охладить его почти невозможно. Нельзя «просто успокоиться, пойти домой и посмотреть какой-нибудь фильм», как наивно предлагал ему Амир, когда по непонятной причине у Мартина завис почтовый ящик и длинное письмо исчезло безвозвратно, и даже Амир не смог ничего сделать.

– Дьявол, – прошипел Мартин и пнул ногой корзину для мусора. Он потратил не меньше часа на то, чтобы всё объяснить автору чернового варианта романа о мрачном поэте, страдающем от бессмысленности существования. Если реферативно, то издавать роман они не хотят, но у него есть некоторые достоинства, и его можно доработать. Только вот, думал Мартин, пялясь в монитор, ни сам роман, ни его гипотетически более удачная версия не вызывают у него ни проблеска интереса. И нет ни малейшего желания вникать в сюжет и сопереживать персонажам этой убогой рукописи. Будь его воля, так пусть бы этот несчастный поэт утопился в ближайшем водоёме, освободив от себя всех причастных.

Санна прочитала и тоже опустила большой палец вниз.

А потом всё вдруг пропало, все его утешительные фразы и тщательно сформулированные критические замечания. Мартина охватила горячая злость. Амир сказал, что это «стресс», которым сейчас называется практически любое душевное состояние, и, чтобы от него избавиться, достаточно просто пойти домой и «успокоиться». Увы. Мартин Берг не может просто «успокоиться». Мартину Бергу нужно составить список приглашённых на двадцатипятилетний юбилей, потому что он не может поручить Патрисии искать людей, которых нет в социальных сетях. Ему нужно связаться с одним редактором-консультантом, который должен был выйти на контакт ещё на прошлой неделе. В связи с юбилеем он обещал дать телефонное интервью одной газете. Он должен забронировать прачечную и постирать вещи или, как вариант, заплатить за это Элису. Надо сообщить Ракели, что пора определиться с немецким романом. Ридер не может бесконечно писать отзыв. То, как она с этим затягивает, явный знак, что издательство её вообще не интересует.

И надо поговорить с Пером о предложении, которое им сделали. Они должны вместе решить, как ответить. Это, разумеется, честь для нас, но… Мартин Берг не может предать свою с горем пополам, но успешную компанию. Мартин Берг не может оставить взрослых детей и престарелую мать, с которой видится реже, чем следует. Благодарю, но это, увы, невозможно.

С другой стороны, продажи у них далеко не блестящие. И никогда такими не будут. Случалось, конечно, они вспыхивали бенгальским огнём, к примеру, когда у них вышла Книга Лукаса Белла «Одно лето в аду», но насколько велик шанс, что подобное повторится? Возможно, продолжать их относительно скромную издательскую деятельность – это идиотизм. Есть ли у них будущее? Сколько человек купят новое издание дневников Витгенштейна? Сотни две-три бедолаг, которых по неведомым причинам интересует внутренний мир философов? В перспективе пара тысяч как максимум. И это достойный результат. Подготовить нового Витгенштейна непросто. И Сесилия сделала отличный перевод.

На краю бассейна шумела орава школьников. Привыкший к тихой и спокойной атмосфере «Хагабадет», Мартин послал им убийственный взгляд. Видимо, это цена за возможность плавать в пятидесятиметровом бассейне. Мартин увеличил скорость и обогнал тётю в купальной шапочке.

И Густав. Он так и не ответил. Мерзавец. Думает, что может исчезать и появляться в жизни других, когда ему хочется. Звонит после нескольких месяцев молчания и рассказывает, какой потрясающий человек такой-то и как он ездил сначала сюда, а потом туда или ещё о каком-нибудь грандиозном событии, в котором ему довелось поучаствовать. А ты ходил кругами и слушал безответные гудки. Если ты тревожишься, он злится. Если ты не тревожишься, он тоже злится. И Пер со своими намёками на эту, как там её… поэтессу. Утончённую Марию Мальм.

– Плохо, что ты так рано ушёл. Бла-бла-бла. – Что он придумает дальше? Ещё один ужин? Билет в театр, который внезапно окажется лишним? Ты не хочешь?..

Он доплыл до короткого борта бассейна. Оттолкнулся ногами от кафеля и поплыл вперёд, не экономя силы.

* * *

Элис лежал на диване в типичной манере подростка: словно, упав с большой высоты, он застыл в той же позе, в какой приземлился, и, даже здороваясь, сын умудрился не пошевелиться. Он подключил компьютер к телевизору и держал в руке пульт, рядом лежал телефон. Экран то и дело вспыхивал, извещая о новом эсэмэс.

Когда Элис начал одеваться в стиле 50-х, его домашний гардероб тоже изменился. Исчезли мягкие штаны и застиранные футболки, в которых он ходил по полдня. На смену пришли клетчатая фланелевая пижама, уютная кофта с декоративными заплатками на локтях и зелёный халат хорошего качества, который Элис с нескрываемой радостью извлёк из комода; этот халат Мартин получил в подарок на сорокалетие, но ему больше нравился старый. Следующим этапом, видимо, должен стать шлафрок. Даже носки Элис теперь носил особенные, высокие, из мериносовой шерсти или чего-то подобного. С тех пор как Элис с отчаянием на лице вытащил из машинки носок детского размера и закричал: «Ты что, не понимаешь, что их нельзя сушить в машине!», стирку носков Мартину больше не доверяли. Сын стирал их сам и развешивал сушиться над ванной.

На экране телевизора мужчина с массивным подбородком беседовал с женщиной в шляпке-таблетке.

– Как в школе?

– Хорошо.

– Выучил что-нибудь новое?

– Да не особенно.

– А чем тогда занимался?

Элис изловчился и пожал плечами, не выходя из позы полного расслабления:

– Делал доклад.

– О чём?

Элис вздохнул, что-то пробормотал и ответил:

– О Китае. Мы готовили в группе, дополнительно.

– И как прошёл доклад?

– Нормально.