– Не волнуйтесь, Мэри, – успокаивающе откликнулся Карр и похлопал ее по руке. – Совершенно нелепая история. Мелкая вспышка лихорадки. Богом клянусь, это пустяки. Я прослежу, чтобы вы ничем не рисковали.

Мэри слегка шевельнула рукой, глаза смотрели отчужденно.

– Рисковать или не рисковать – не имеет значения, – спокойно произнесла она. – С тобой просто что-то случается либо не случается. Это то, во что я верю.

– Разумеется, – согласился Карр довольно желчно. – Но я все-таки прослежу, чтобы с вами не случилось ничего плохого.

Харви молчал, но в душе у него все кипело. Он знал, что его неясные предчувствия абсурдны – всего лишь инстинкт ученого. Но однажды в порту Лондона он видел моряка-индийца, страдавшего желтой лихорадкой, и никогда не забудет то ужасающе разрушительное действие, которое производит эта болезнь – тяжелая, как холера, смертельная, как чума. И слушать теперь, как этот глупец и фанфарон называет ее пустяком, наблюдать за его дешевой невежественной бравадой… Это бесило. Повернув голову, он смерил Карра ледяным взглядом. Но прежде чем он успел заговорить, Мэри поднялась.

– Давайте попьем кофе снаружи, – предложила она. – Вот здесь, на террасе.

Все встали и направились на маленькую деревянную террасу, выходящую на юг, с оцинкованными столиками, которые прятались в тени. Кофе был подан в молчании. Лицо низенького официанта выражало огорчение, словно, по его мнению, гармония дня была нарушена.

– Спать хочется, – сказала Элисса, полузакрыв глаза.

Никто не ответил. Сказать присутствующим было нечего. Мрачный Харви сидел, вытянув ноги и засунув руки глубоко в карманы. Дибс, по обыкновению разинув рот от скуки, размышлял о том, что Карр, в сущности, скверный малый, как, кстати, и обед, который, кажется, тяжеленько лег на печень!

Лицо Мэри было печальным, удивленным и задумчивым – казалось, ее занимала некая тайна, одновременно озадачивающая и драгоценная. В какой-то момент она повернулась к Харви.

– Там, на плоту, – произнесла она мечтательно, – помните? У меня сейчас такое ощущение, словно я опять качаюсь на нем. – Ее взор, уже не пытливый и не отстраненный, лучился странной, незнакомой нежностью.

Держа в руке чашку с кофе, Карр мерил шагами террасу, элегантно изображая обиду, и остановился только для того, чтобы пнуть ящерицу, пробежавшую по доскам. Время от времени он бросал быстрые взгляды на затылок Мэри. На белую гладкую шею, которую щекотал завиток волос. «Она обращается со мной на редкость небрежно, пусть меня повесят, если это не так!» – думал Карр. Наконец он перестал дуться. Улыбка растянула его полные губы.

Он подошел к Мэри и придвинул стул, изготовившись к доверительной беседе. Но, отвергая доверительность, она холодно произнесла:

– Я бы хотела вернуться на судно.

Он стремительно наклонился и засыпал ее возражениями. Еще слишком рано; «Ореола» отплывет не раньше восьми; они могут прокатиться по морю вдоль Пуэрто – его катер ждет отплытия; и самое главное, она должна выпить чая в клубе. К Карру вернулось все его обаяние, и он снова был готов вступить в игривые отношения с жизнью и этой леди.

Но Мэри встала, в ее глазах опять застыло отстраненное выражение. Остальные могут еще здесь побыть, но она и правда должна уйти.

Однако остальные пожелали отправиться с ней. Они заплатили по счету и двинулись прочь, прошли по узкому перешейку к Пуэрто, где, как многозначительно подчеркнул ранее Карр, ждал его катер. Но на этот раз прогулка по морю не состоялась. Напустив на себя несчастный вид, Карр помог Мэри сойти по ступенькам, затем спустилась вся компания, зарычал мотор. Пока катер, пыхтя, пересекал бухту, Карр получил некоторое удовлетворение – он сидел рядом с Мэри и сквозь тонкую ткань ее платья ощущал тепло и мягкость ее тела. Он осторожно подвинул ногу. Но она смотрела вперед и вдаль. И все же он не огорчился. Может, все еще сложится. Кто знает этих женщин, их не поймешь. Удивительные создания.

Пять минут спустя они подплыли к «Ореоле». Карр галантно встал, чтобы помочь Мэри подняться по сходням, – никто не умел лучше его незаметно и многозначительно сжать женский локоток, – но стоило ему протянуть руку, как кто-то агрессивно толкнул его сзади.

– Это сделаю я, – произнес Харви с угрожающими нотками в голосе. – Слышите?

– Что… – заикнулся Карр, замешкавшись от удивления. – Что вы творите?

– Пропустите, – прошипел соперник, – или я столкну вас в воду.

Ошеломленный Карр на миг лишился дара речи, но что-то в этих пылающих глазах вынудило его отступиться. Все успели перебраться на судно, прежде чем он пришел в себя. «К черту этого типа! – подумал он. – Черт, почему я его не ударил?» Улыбка окоченела на его губах, он удерживал ее усилием воли.

Сняв шляпу, агент изящно помахал ею и крикнул:

– Не забудьте! Встретимся на следующей неделе.

Плюхнувшись на подушки в катере, он ругнулся и поклялся себе, что обязательно устроит следующую встречу.

Глава 11

В шесть часов вечера, когда солнце заскользило розовыми пальцами по вершинам Санта-Аны, Сьюзен и Роберт Трантер пришли на пристань – они вернулись последними, Коркоран уже давно прибыл. На их ботинках лежала пыль – из соображений экономии они отпустили повозку на Пласе. Плечи Сьюзен слегка поникли, Роберт смотрел холодно, всем своим видом показывая, что сегодня ему довелось скорее исполнить долг, чем развлечься.

Они медленно, в молчании поднялись по сходням, каждый казался погруженным в свои тайные мысли. Потом Сьюзен ступила на палубу и внезапно увидела Харви Лейта, расхаживавшего взад-вперед у кормового люка. Ее глаза немедленно засияли, плечи расправились, словно усталость и страх мгновенно испарились. Сердце пропело: «Он жив и здоров. Он жив и здоров». В ее плотном теле вдруг появилась непривычная легкость, луч вечернего солнца окрасил золотом тусклые волосы. Стараясь взять себя в руки, она постояла немного на площадке трапа, а затем последовала за братом по проходу.

– А приятно вернуться, Робби, – отважно заметила она. – Пожалуй, в конечном счете поездка была немного утомительной.

Он не ответил.

Ее глаза помрачнели, но она продолжила, не меняя тона:

– Наверное, пойду прилягу. Голова побаливает. К ужину у тебя все будет хорошо, дорогой.

Его осанка выдавала напряжение, а в голосе прорезались обиженные нотки безвинно оскорбленной добродетели, когда он бросил через плечо:

– Полагаю, у меня всегда все хорошо.

Вздернув подбородок, он вошел в свою каюту и громко хлопнул дверью.

Но хорошо ли ему было сейчас? Остановившись на мгновение перед зеркалом, он рассеянно взглянул на свое лицо, казавшееся бледным, незнакомым; потом в замешательстве присел на край диванчика, ладонью подперев лоб. Визит в Арукас, от которого в какой-то мере зависел успех миссии, на самом деле оказался утомительным и тоскливым. Мысли блуждали где-то далеко, Роберт почти не прислушивался к важному разговору о публикации брошюр на испанском и едва не забыл взять рекомендательное письмо для мистера Роджерса в Лагуне. Весь день напролет его занимала лишь одна мысль. Элисса! Это имя, даже не произнесенное, вгоняло Роберта в краску – такова была ее власть над ним. Но почему? У него нет причин краснеть. В этом-то все и дело. Конечно! Никто не сможет этого понять, кроме него. Сьюзен, прочие обитатели этого судна да и вся клевещущая вселенная, возможно, жестоко в нем ошибались, осуждающе указывая пальцем на его чувства. Он же знал, что все не правы, что его переживания благородны, прекрасны и чисты. Да, Роберт твердо верил: она прекрасна, эта великодушная страсть, и приближает его к Богу.

Элисса – она прекрасна! И что в том постыдного? Красота – дар Божий, врученный вместе с тем самым вдохом, который влил бессмертную душу в ожившую глину. А если Элисса была грешницей, разве он должен, подобно фарисеям древних времен, осудить ее и пройти мимо? Нет, нет! Перед лицом Господа, миллион раз нет! Он с самого начала сказал, что поможет ей – чудесной женщине, оступившейся, поддавшейся искушению. Сама мысль о том, что сегодня, отдалившись от нее, он потерял три драгоценных часа, причиняла ему сокрушительную боль. О да, сокрушительную – вот самое подходящее слово. Его снова охватило жаркое желание быть с ней, спасти ее. Видение Элиссы, спасенной, освященной, стоящей рядом с ним, пронеслось перед его мысленным взором – волшебное видение, исполненное трепетной путаницы красок и звуков: легкое хлопанье ангельских крыльев, трубный глас фанфар, в гармонии взмывающий к небесам, белые, незапятнанные одежды и мягкие, чистые, розовые губы, широко распахивающиеся золотые врата и грудь, на которую можно преклонить главу. О, это было слишком, слишком невыносимо для человеческого сердца!

Его ноздри трепетали, щеки горели. Сидя в уединении своей каюты, он внезапно воздел очи горе и звучно, выразительно воскликнул: «Все могу в укрепляющем меня Иисусе Христе!»[39]

Он посидел так немного, подняв глаза к небесам, словно в молитве, потом встал, умыл лицо и руки, надел чистый воротничок, вышел из каюты и поднялся на верхнюю палубу.

Он так сильно надеялся и так мало ожидал найти там Элиссу, что при виде ее, праздно сидящей в уголке под тентом, кровь неистово прихлынула к его сердцу. Неподалеку, позади палубной рубки, свернувшись в своем кресле, как бухта троса или какая-то другая часть судового снаряжения, притаилась мамаша Хемингуэй – бдительная, злобная, приметливая. Она весь день провела на корабле. Не заметив ее, Трантер просиял и устремился к Элиссе.

Та подняла взгляд.

– Вы куда-то пропали, – томно протянула она.

Лесть всегда доставляла ей удовольствие, и рабская преданность, написанная на лице Роберта, ненадолго напомнила ей о вежливости.

– Я должен был нанести визит, честное слово, просто должен был, – горячо объяснил он. – Но… право… мыслями я весь день возвращался к вам.

Она зевнула, без капли смущения открыв большой алый рот и демонстрируя крепкие белые зубы.

– Вы утомились, – поспешно заметил он. – У вас сегодня было слишком много дел.

Его забота была братской, но он, без сомнений, мог одарить хотя бы частичкой этого сострадания Сьюзен, с ее раскалывающейся от усталости головой.

– У меня был невыносимо скучный день. Просто отвратительный.

– Пожалуй, мой день тоже можно назвать скучным, – откликнулся он, облокотился о леер и улыбнулся, глядя ей в глаза. – Впрочем, вряд ли мне следует использовать это слово. И все же надлежит удовлетвориться чувством выполненного долга. Наш визит в Арукас может принести хорошие плоды. В смысле того, что касается успеха нашей миссии. Здесь пообещали финансово поддержать нашу затею. Нас порекомендовали самому влиятельному плантатору Лагуны. Теперь мы можем на всех парах устремиться к цели. – Он задумчиво помолчал. – Надо же, как это, в сущности, странно. Весь день мысль о перспективах работы не вызывала во мне энтузиазма, но сейчас, разговаривая с вами, я едва сдерживаю азарт. Полон бодрости! И это так много для меня значит.

– Почему?

– Всю свою жизнь я был предан работе. Я рано пришел к благодати. Да, я был спасен еще в детстве. И я из бедной семьи. Мне приходилось пробивать себе путь наверх, окончить теологический колледж, упорно сражаться, чтобы получить свою долю труда в Божьем винограднике.

Элисса подняла на него недоверчивый взгляд. «Он нереален, – подумала она, – таких не бывает». А вслух поинтересовалась:

– Вы рассказываете мне историю своей жизни?

– Нет-нет! – воскликнул он и приосанился. – Но такое чувство, что я должен рассказать вам все, абсолютно все о себе, о том, что я собой представляю. Попросту не могу удержаться.

Повисла пауза. Наконец любопытство перевесило, и Элисса спросила, капризно приподняв брови:

– Вы не имели никаких дел с женщинами?

– Никаких!

– Никогда?

Он покачал головой, глядя на собеседницу блестящими, широко распахнутыми глазами. Так собака смотрит на свою хозяйку.

– Ну и ну, – пробормотала она себе под нос. – Значит, это правда. И весь этот путь из Коннектикута…

– Простите, мэм?

– Я говорю, – ответила она, – что должна называть вас Иосифом.

Трантер жарко покраснел. Намека он не понял.

– Иосифом? – переспросил он, запинаясь. – Но меня зовут Роберт.

– Теперь я всегда буду думать о вас как об Иосифе. Для меня вы как бы родились заново под этим именем. И все же, пока не знаю… Еще не решила.

Она произнесла это мрачным тоном, но у Трантера возникло ужасное подозрение, что над ним потешаются. И он с патетической серьезностью провозгласил:

– Встреча с вами дала мне огромный опыт. Настолько огромный, что я не могу представить, как вы исчезаете из моей жизни, будто… – горячо взмахнув рукой, он изрек цветистую банальность: – Будто корабль, уплывающий в ночь. Такой исход выглядит бессмысленным. Ведь из нашей встречи должно что-то произрасти. Да, должно. Все наши разговоры наедине не могут вести в никуда. О, я отдал бы правую руку, чтобы стать орудием вашего спасения… – Его голос дрогнул и оборвался. Обуреваемый эмоциями, он умоляюще положил ладонь на руку Элиссы и елейным тоном произнес: – Я хотел бы дать вам кое-что. Это чувство, которое я к вам испытываю… Да, конечно, это так. И если вы примете мой дар, я хотел бы вручить вам нечто, для меня драгоценное. Книгу, принадлежавшую моей матери. Ничего особенного, просто маленькая книжка с добрыми словами. Я ношу ее с собой последние двадцать лет. Вы… вы примете ее?

Она подняла взгляд, потом торопливо отвернулась.

– Эта мерзкая женщина там, в углу, таращится на вас во все глаза, – заметила она небрежно. – Мне-то все равно, но, может, вы против.

Обернувшись, Роберт наткнулся на немигающие глаза-бусинки мамаши Хемингуэй.

– Нет-нет, – заявил он, – я не против.

Но слегка сбавил пыл и убрал руку.

– Вручите мне свой подарок после ужина, – внезапно предложила Элисса. – С наступлением темноты, когда мы выскользнем из гавани. Получится весьма таинственно и мило. Так сказать, завершит день.

Роберт в экстазе уставился на нее. На заднем плане мамаша Хемингуэй выбралась из кресла и, шаркая, двинулась в сторону трапа. Она увидела все, что хотела, и теперь ее охватила необычайная злобная радость. Ее жирный живот слегка колыхался от беззвучного хохота, пока она спускалась, осторожно переставляя маленькие ступни в туго зашнурованных ботинках.

– Ну и дела, вот потеха, – бормотала она себе под нос. – Санта-Мария, пускай меня вздернут, коли не так. Наш святоша добился своего. Чертов надувала. Лопни мои глаза, это слишком смачно, чтобы держать в себе.

Корчась от смеха, она проскакала по проходу, как маленькая черная жаба, и бочком протиснулась в свою каюту. Как и ожидалось, Сьюзен была там – отдыхала на своей койке, накрыв лоб влажным носовым платком.

– Але-але! – прокричала Хемингуэй с величайшим радушием. – Кемаришь, значит, потихоньку. Вот и правильно. Ты уж береги здоровьичко, а то гоблины заберут. Так-то вот. Не куксись, дорогуша, учись у братца, уж он-то на верхней палубе веселится напропалую.

Сьюзен приоткрыла один глаз. Наступила пауза.

– Мой брат? – наконец спросила она.

– Он самый! – чрезвычайно жизнерадостно воскликнула мамаша Хемингуэй, облокотившись о койку. – Он самый, наш красавчик, бла-ародный кавалерчик и на фисгармонии игрунчик. Ох, Санта-Мария, уж как он сейчас играет, как играет! Но я его не виню, ни чуточки. «От работы отупеешь, иди малость побалуй». Так-то вот. Это был девиз Хемингуэев почитай сотню лет.

Сьюзен открыла второй глаз:

– Что вы хотите сказать?

Мамаша Хемингуэй разразилась смехом:

– Ты только не мельтеши, утеночек. Все у него путем, у нашего мальца Робби. В конце концов, это в природе человеческой. Иначе зачем Бог придумал нижние юбки?

Сьюзен помолчала, потом опустила голову на подушку и закрыла глаза, едва скрывая отвращение.

– Может, немного помолчим? – попросила она. – У меня болит голова.

Но унять мамашу Хемингуэй было не так-то просто.

– Божечки, случается, и у меня башка трещит. Особливо как наклюкаюсь. Ну, не буду тебе мешать, утеночек. Я только подумала, тебе будет интересно узнать, что твой братец Боб вовсю развлекается с мистрис Бэйнем. За ручки держатся. Поцелуй в кружке и Джинни на пороге. – Она запрокинула голову, пропела делано чувствительным тоном:

Кружи меня в танце, Уилли, кружи,Вокруг, и вокруг, и вокруг.Пусть ноги мои не коснутся землиПод вальса волшебный звук. —

И продолжила обычным голосом:

– Любовь юных пташек и всякое такое. Силы небесные, у меня аж в глотке пересохло. – Небрежно отвернувшись, она глотнула воды из бутылки и принялась шумно полоскать горло над тазиком для умывания.

Сьюзен резко села, потрясенно и испуганно уставилась на приземистую лоснящуюся тушу соседки. Затем с выражением мучительной тревоги на лице медленно слезла с койки, открыла дверь и вышла. Мамаша Хемингуэй, которая, похоже, отслеживала каждое ее движение, словно у нее на затылке была пара хитрых глаз, крикнула вслед:

– Возьми мою шаль, дорогуша! Солнце садится, и там такая холодина, вся мурашками покроешься.

А потом рухнула на кушетку и, схватившись за свой сдобный бюст, зашлась в приступе визгливого хохота.

Сьюзен неуклюже поднялась на верхнюю палубу. От сомнительных предположений у нее голова шла кругом. Она быстро и нервно огляделась и поняла, что Роберта здесь нет – видимо, он ушел вниз. Однако миссис Бэйнем в странной задумчивости все еще сидела в кресле. Ослепительные лучи закатного солнца ярко освещали сзади ее крупную роскошную фигуру, отчего она обрела какой-то гипертрофированный вид. Сьюзен показалось, что она видит фантастическое чудовище. Ее губы сжались, на лице мелькнул легкий испуг. Но в ней жила непобедимая сила. Сьюзен подошла к этой женщине.

– Почему вы не можете оставить моего брата в покое? – прямо спросила она, говоря тихо и сосредоточенно.

Элисса взглянула на нее, потом отвернулась.

– Посплетничали в каюте? – пробормотала она. – Поговорили по-христиански с кокни-испанской подругой?

– Вам так просто от меня не отделаться, – непреклонно отчеканила Сьюзен. – Я уже довольно давно поняла, что мой брат потерял из-за вас голову.

– Тогда почему бы вам не поговорить с ним?

– Я с ним говорила. Но он ничего не понимает. Я никогда его таким не видела, он полностью и безнадежно сбит с толку.

Элисса начала пудрить нос.

– Хотите сказать, вы боитесь «полностью и безнадежно» потерять его. Это написано на вашем лице. Вы много лет тряслись над ним и теперь, когда он впервые обратил внимание на другую женщину, падаете в обморок от ужаса.

Сьюзен стиснула руки и сильно побледнела.

– Вы ошибаетесь! – воскликнула она дрожащим голосом. – Я всего лишь желаю Роберту счастья. Моя преданность ему совершенно бескорыстна. Никто не радовался бы больше, чем я, если бы он полюбил… хорошую женщину.

– О боже, – вздохнула Элисса, лениво закрывая пудреницу. – Я думала, подобные разговоры остались в далеком прошлом. Честное слово, это выше моих сил.

– Прошу прощения, – процедила Сьюзен сквозь зубы, – но вам придется найти в себе силы.

– Уходите, – томно взмолилась Элисса. – Пожалуйста, уходите. Я абсолютно измотана. Вы слишком давите. Картина из жизни ранних христиан – девушку бросают на растерзание львам. Это невыносимо.

– Легкомыслие вам не поможет, – хрипло откликнулась Сьюзен. Она задыхалась, словно ее душили. – Вы должны мне пообещать… сейчас же…

В один миг с Элиссы слетела вся ее томность, подобно упавшему к ногам одеянию. Она медленно подняла голову и устремила на собеседницу надменный, полный презрения взгляд.

– Проклятая дурочка, вы начинаете меня бесить! Неужели вы, святоши в юбке, не можете оставить все как есть и не цепляться к людям? Вы хотите, чтобы все походили на вас. Колоссальный эгоизм. И вы самая настоящая собственница! Вы что, запатентовали своего драгоценного Роберта как вторую версию Спасителя? Если так, на здоровье, мне все равно. Обращайте кого угодно, я не против. Но какого дьявола вас должно волновать, с кем я сплю?

– Да как вы смеете… – выдохнула Сьюзен, – как вы можете так говорить! Это ужасно.

Элисса коротко хохотнула, затем встала.

– Весьма приятно побеседовали, – бросила она с покровительственной грубостью. – Но, думаю, пора заканчивать. Я иду вниз. – И она грациозно проскользнула к трапу, волоча за собой перекинутый через руку плед.

Сьюзен замерла на месте, колени ее дрожали, тело ломило. Она вся горела. Казалось, что-то внутри ее съежилось и вяло провалилось в пустую темноту. Но она хотя бы высказалась. Да, она высказалась. Эта мысль ее утешила. Она обратила лицо к ослепительным небесам, чье величественное сияние, казалось, каскадами изливалось от самого престола Господня.

Господь! Да, там, наверху, есть Господь. Все хорошо, все правильно. Она может молиться. Почувствовав прилив сил и подняв голову к блистательным небесам, она беззвучно зашевелила губами в страстном призыве.

Внезапно колокол тихо прозвенел трижды – словно под сводами собора прозвучало «Господи помилуй». Внутри судна проснулась уже знакомая легкая и ровная дрожь. Плеснули по воде швартовы, заскрипели кранцы, пронзительные крики позади растворились в тиши. В недвижном прежде воздухе промчался внезапно поднявшийся бриз. «Ореола» снова отправилась в путь.

Глава 12

Ужин закончился. Трапеза, омраченная душевным смятением большинства присутствующих, прошла в неловком молчании; неотвратимость расставания нависала над столом как туча. Капитан, обычно приверженец застольных бесед, говорил мало. Что-то было у него на уме, возможно, мысль о том, что он потеряет пассажирку, к которой испытывал искреннее расположение. Или, возможно, какая-то другая, более глубокая мысль. Он часто посматривал на Мэри и наконец спросил:

– Вы все это время проведете в Оротаве, остано́витесь в отеле? – Услышав от нее подтверждение, помешкал, хотя нерешительность была не в его характере, потом сказал: – Милое местечко. Чистое, отдаленное. Идеальный курорт. И ветер всегда с моря. – Больше он ничего не добавил.

Харви вышел на верхнюю палубу, радуясь возможности после духоты кают-компании погрузиться в умиротворенность вечера. Неистовый закат угасал, пламенеющее солнце тонуло в море, а потом, будто с прощальным вздохом, исчезло из виду, и вокруг снова стало ясно и безмятежно – наступила спокойная ночь, сияющая зыбкой красотой под покрывалом бледного лунного света. За переплетенными снастями низко висела луна с ущербным краешком; она казалась воплощением слегка несовершенной прелести, как дева, что трепещет на пороге зрелости. Звезды с той же робостью мерцали в прозрачном высоком небе. По левому борту огни Лас-Пальмаса, тускнеющие, но более яркие, чем звезды, крохотными сверкающими иголками прокалывали чистый край неба.

«Ореола», слегка покачиваясь, неторопливо скользила вперед на скорости пять узлов, словно понимала, что расстояние будет коротким и якорь придется бросить до рассвета. Вода квохтала вдоль бортов и на корме, звук шел вверх, подобно серебристым пузырькам, лопающимся с тихим эхом.

Харви перегнулся через носовой леер и словно утонул в теплом забвении, окинув взглядом море, землю и небо, мирно слившиеся воедино. Но в его сердце мира не было.

Внезапно за спиной раздались шаги, на плечо легла рука. Он не пошевелился, не повернул голову, лишь спросил:

– Ну как, Джимми, провернул ты свое дельце?

Голос Харви под влиянием меланхолии звучал странно и сдавленно.

– Само собой! – вскричал Коркоран, и на фоне всеобщей безмятежности его радость выглядела преувеличенной. – А еще отправил телеграмму в Санта-Крус, и все такое. Старина Боб запляшет от восторга, когда ее получит. Говорю тебе, у меня все на мази для большого бизнеса.

– Ты очень загадочно отзываешься об этом своем бизнесе, Джимми, – безучастно заметил Харви.

– Да уж! – воскликнул Джимми. – Не годится раньше времени трепать языком, скажешь нет? Если разевать пасть на целую милю, приличных деньжат не заработаешь. – Он умолк, исподтишка поглядывая на мрачный, суровый профиль собеседника. Потом, изображая доверительность, лукаво заявил: – Но ты же мне друг, скажешь нет? Тебе-то я не прочь рассказать о том, что задумал.

– Как-нибудь в другой раз, Джимми, – торопливо отозвался Харви. – Я сейчас не готов к трогательной интимности.

– Ладно-ладно, – покладисто согласился Джимми. Он убрал руку с нарочито обиженным видом, театрально помолотил кулаками податливый воздух и, отдышавшись, взял понюшку табака. – Видишь? Вот так и надо. Всему свое время, говоришь ты? Годится, говорю я. Но ты сойдешь со мной на берег в Санта-Крусе и познакомишься с профессором, или я не Джимми К.

Наступила недолгая тишина, потом Джимми насторожился, выставив расплющенное ухо.

– Ты слышишь его? – спросил он с ухмылкой, невидимой и тем не менее выразительной. – Точно слон в посудной лавке.

Позади штурманской рубки раздалось торопливое шарканье Роберта Трантера. Он что-то мурлыкал себе под нос – очевидный признак обеспокоенности. Когда нерешительность одолевала его евангелический ум, Трантер напевал, и сейчас с полных, сложенных бантиком губ срывались шипящие звуки: «Тихо раскачивайся, прекрасная колесница»[40].

– Чтоб ему ни дна ни покрышки! – продолжил Коркоран. – Из этого недотепы кто угодно может веревки вить. Платон был прав, когда сказал, что уму-разуму ни в жисть не научишь. Ну и тупица, разгуливает тут, будто лунатик. Ей-богу, его сестра стоит шести таких, как он. – Джимми зевнул и с наслаждением потянулся, выбросив над головой сжатые кулаки. А потом с чрезвычайной небрежностью заявил: – Ну, я, пожалуй, пойду вниз. Поболтаю малость с мамашей Х. и Хэмблом. Всего лишь светские разговорчики, ты понимаешь. Не больше. До скорого. Пока, так сказать.

Тень улыбки некоторое время блуждала по лицу Харви – слишком нелепо Коркоран пытался замаскировать свои истинные намерения, – а потом исчезла. Он повернулся к леерному ограждению, ища уединения у моря, у внушительной тишины ночи. Но через мгновение его снова отвлекли – сбоку возник Трантер.

– Размышляете, доктор Лейт, как я погляжу. И впрямь, дивная ночь, для того чтобы беседовать со звездами. Да, сэр! Душноватая, впрочем. Немного влажно, не находите? Должен признаться, я весь взмок. – Фразы, произнесенные с чрезмерной любезностью, перемежались пыхтением. – Народ должен был высыпать на палубу, чтобы глотнуть воздуха.

– Народ волен делать то, что ему хочется, – отрезал Харви с угрюмым нетерпением.

Трантер рассмеялся. Взрыв его веселого, эмоционального смеха, сейчас звучавшего более весело и эмоционально, чем обычно, завершился судорожным всхлипом на грани истерики.

– Ха-ха! Конечно. – Он разговаривал так, словно пытался убедить в чем-то самого себя с помощью богатых обертонов собственного голоса. – Ну да. В каком-то смысле, так или иначе. Я только хотел сказать, что дамам наверняка было бы приятнее на палубе. Интересно, куда они подевались.

Харви отшатнулся, его замутило от слов Трантера, в которых ему почудились и бесхарактерность, и испуг, и вместе с тем настойчивость.

– Миссис Бэйнем сразу после ужина пошла в свою каюту, – бросил он через плечо. – Я слышал, как она говорила, что устала и собирается лечь спать. – Он резко развернулся и двинулся к трапу, смутно отметив выражение опустошенности, возникшее на лице Трантера.

Ушла, исчезла в ночи, в неприкосновенном святилище своей каюты! И это после всего, что она обещала Роберту! Жестокий удар. Мягкая книжка в кожаном переплете, оттягивавшая нагрудный карман, казалось, легла на сердце свинцовой тяжестью. Раздавленный, Трантер постоял немного, предаваясь самоуничижению, потом медленно заходил взад-вперед, склонив голову. Он больше не напевал.

Внизу Харви замешкался у прохода.

Может, тоже отправиться спать? Он чувствовал усталость, изнеможение, сам не зная почему. Скверное воспоминание о выражении, замеченном им на лице Трантера, засело в мозгу, впиталось в него грязной кляксой, разбудив беспричинную ярость. Это воплощение болезненной чувствительности, выставленной напоказ, лишь укрепило убежденность Харви в бессмысленности любви. Биологическая необходимость, животная реакция организма – жертвы отвратительных инстинктов. Не более того. Так он холодно рассуждал всегда. И все же сейчас повторение этой мысли поразило его глубокой печалью. Что произошло? Его чистая, ясная гордыня отшатнулась в омерзении, когда издевательски заговорил внутренний голос. А потом зазвучали иные голоса. Сбивая с толку тысячей поддразнивающих языков, его окружала красота ночи. Красота – то, чего он никогда не признавал, то, что лежало на противоположном полюсе от правды, несовместимое с его убеждениями.

Опечаленный, он двинулся вперед, миновал люк в носовой части. Корабль с непобедимой безмятежностью тихо плыл среди величавого покоя. Харви выбрался на нос. И вдруг, хотя его лицо оставалось бесстрастным, сердце распахнулось и забилось в бешеном темпе. Женская фигура, прямая и хрупкая, как волшебная палочка, предстала перед его глазами, словно окутанная дымкой тайной радости. И вот он уже молча стоит рядом с ней, облокотившись о леер и смотря в бесконечное пространство.

– Я чувствовала, что вы придете, – произнесла наконец Мэри, не глядя на него. – Теперь мне больше не грустно. – Ее голос звучал тихо, почти бесцветно, напрочь лишенный кокетства. – Сегодня был такой странный день, – заметила она. – Я в растерянности. А завтра я покидаю корабль.

– Вы не хотите этого? – спросил Харви. В его словах была болезненная холодность.

– Нет. Я не хочу покидать это суденышко. Оно мне нравится. Здесь так безопасно. Но я сойду на берег.

Он промолчал.

– У вас когда-нибудь возникало чувство, – продолжила Мэри в своей чудной, отстраненной манере, – словно что-то вас захватило и просто ведет за собой, как будто невидимые нити постоянно тянут, тянут вас вперед?

Харви хотел было насмешливо усмехнуться над безрассудностью ее замечания, но у него ничего не вышло.

– Кажется, всю мою жизнь так и было. Теперь меня тянет вперед это суденышко. К чему-то… я не знаю, к чему. И тем не менее я чувствую это. Смутно догадываюсь, но неспособна понять.

– Это довольно нерезонно, – глухо откликнулся он.

– О, я знаю, что это нерезонно. Но чувство есть. Вы посмеялись надо мной, когда я рассказала вам о своем сне. Вы считаете меня дурочкой, а возможно, и сумасшедшей. Но я ничего не могу поделать. Что-то преследует меня. Постоянно висит надо мной, как огромная птица. Не оставляет меня в покое. Я никогда не бывала на этих островах. И все же у меня смутное чувство, что я туда возвращаюсь. Я никогда не встречала вас прежде, и все же… о, я вам это уже говорила! Думайте, что хотите, но это правда, неотвратимая, как смерть. Сегодня там, на плоту, у меня возникло чудесное ощущение, что я знаю вас лучше, чем саму себя. – Она умолкла с легким вздохом, взлетевшим, словно белая птица, потерянная и испуганная, далеко от земли.

Он заставил себя сказать:

– На море в голову приходят разные причудливые фантазии. Они не имеют отношения к жизни. Через шесть недель вы вернетесь в Англию. Забудете все. И ваши «невидимые нити» весело потянут вас в элегантные рестораны, в оперу, на эти чаепития, о которых вы говорили недавно. Весьма привлекательная жизнь!

Она впервые повернула к нему голову. На ее лице, размытом, призрачном, до странного белом, выделялись скорбные темные глаза.

– Это всего лишь видимость, – печально отозвалась она. – Мне не нравится эта жизнь. Никогда не нравилась. Никогда. Я не на своем месте. Почему-то я не вписываюсь в нее. – В ее голосе прорезались нотки боли, она говорила все быстрее. – Вы думаете, я так и осталась ребенком, ничего не смыслю в жизни. Но это неправда, поэтому иногда все становится невыносимым, поэтому мне необходимо убежать… убежать прочь. Там все так тщетно, так шумно и суетливо. Никто не сидит на месте… вечеринки, еще вечеринки, коктейли, танцы, синематограф, бросаются то туда, то сюда… никогда не останавливаются… каждую свободную минуту заполняют джазом. Граммофон Элиссы – она без него умрет. Единственная мысль: как бы мне еще развлечься? Вы не поверите, там даже нет времени подумать. Вы считаете, что я глупа, что у меня нет чувства меры, чувства юмора. Но по моему мнению, ты получаешь от жизни лишь то, что в нее вкладываешь. А мои знакомые умеют только брать, постоянно брать. Снаружи все такое яркое и сверкающее, но внутри – ничего настоящего. И никто… никто этого не понимает. – Не в силах внятно сформулировать свои мысли, она оборвала себя и снова повернула печальное лицо к морю.

Он долгое время молчал в оцепенении, потом откуда-то изнутри пришел ответ.

– Вы замужем, – глухо выдавил он. – У вас есть муж.

Меланхолия, окружавшая Мэри нежной тенью, снова окрасила ее голос, когда она произнесла, словно повторяя затверженный урок:

– Майкл очень добр ко мне. Он ко мне привязан. А я очень привязана к нему.

В душе Лейта шла внутренняя борьба, и наконец он не выдержал. Слова прорвали все барьеры и яростно выплеснулись наружу.

– В таком случае у вас нет причин жаловаться. Муж любит вас, а вы любите его.

Все исчезло – корабль, море, ночь, – и мир застыл в неподвижности. Мэри беспомощно сжала руки. И прошептала:

– Ненавижу себя за то, что сейчас скажу. Но вы спросили. Я не могу… я никогда не любила. Никогда. Я пыталась… но напрасно. Словно все это отобрали у меня много лет назад.

Пролетали минуты. Оба молчали. Судно возобновило уверенное движение, на море снова поднялась легкая зыбь. Ветер уносил с собою страстные вздохи волн. Звезды трепетали в прозрачном небе, как распахнутые, чисто умытые глаза. Двое стояли рядом в темноте. Больше ничего не имело значения. Время и пространство исчезли. Что-то таинственное и сокровенное объединило мужчину и женщину. Корабль перестал быть кораблем, превратившись в божественную стихию, внутри которой некая сила мгновенно спаяла их в единое существо, невзирая на разделенные тела. Да, они стали единым целым, объединенные силой, которую невозможно постичь разумом. И все же она была здесь, непостижимая, но реальная. Вне прошлого, вне будущего, мистическая, подлинная. Сердце Харви безумно билось. Неземная сладость висела в воздухе, готовая влиться в его кровь. Дрожа, он желал только одного: узнать, что Мэри его любит. Больше ничего. Но он молчал – казалось, любое слово разрушит это мгновение. Наконец позади чуть слышно пробил колокол.

Мэри вздохнула:

– Я должна идти. Да, мне пора.

Он молча повернулся и последовал за ней. Каждое ее движение было драгоценно, исполнено смысла. В проходе они остановились и, не обменявшись ни единым взглядом, разошлись по своим каютам. Он не осмелился посмотреть на нее. Они даже не попрощались.

На судне воцарилась долгая тишина. Когда краешек солнца показался над морем, сливаясь с ним в чистой, незапятнанной красоте, к этой тишине примешалось нечто томительное, хотя и непорочное. Картежники тоже наконец разошлись. «Ореола», казалось, уснула.

Но тут, нарушив вездесущий покой, на верхней палубе раздались торопливые шаги Роберта Трантера. Все это время он провел в своей каюте. К счастью, Сьюзен видела, как он туда заходил. Но он должен был снова выйти. Ужасно жарко, просто нечем дышать. Нужно же человеку глотнуть воздуха, а там будь что будет.

Он очутился на верхней палубе, окруженный безмятежной красотой, – о да, красотой творения Создателя, – и беспокойно зашагал туда-сюда, туда-сюда. Надо же, как жарко! Он нервно ослабил ворот. Не стоит ждать от парня, что он в такую ночь останется взаперти. И все же он должен спуститься, да, сэр, нельзя же гулять всю ночь напролет. При этой мысли бледная улыбка мелькнула на его лице. Он, Роберт Трантер, исполнит партию Дон Жуана! Затем улыбку сменило выражение испуга.

Как же ему хотелось повидаться с миссис Бэйнем после ужина! Она обещала, да, пропади все пропадом, она обещала! Не в стиле Элиссы – да, почему бы ему не называть ее Элиссой, это ее имя, в конце концов, – так вот, не в стиле Элиссы нарушать данное ею слово. Он знал, что эта женщина исполняет свои обязательства.

Боже, как жарко! Его терзали внутренний огонь и волнение. Промокая лоб носовым платком, он отчаянно попытался взять себя в руки, но безуспешно. Она сказала, что примет книгу, так? После ужина. Но сразу ушла в свою каюту. Вывод, который он сделал раньше, напрашивался сам собой и теперь поразил его с удвоенной силой.

Должно быть, она подразумевала, что он придет в ее каюту и вручит книгу. Да, в самом деле, это она и имела в виду. Почему бы и нет? Он торопливо сглотнул и снова промокнул лоб. Да, почему нет? Разговор произошел сразу после десяти. А завтра она покинет судно.

«Завтра она покинет судно», – тихий шепоток, возможно его собственный, повторял и повторял эти слова.

О, он не позволит Элиссе уйти вот так. Нет-нет. Она подумает, что он забыл свое обещание или выкинул злобный трюк. Нет, сэр. Он не может выкинуть такой злобный, подлый трюк.

Внезапно он перестал вышагивать по палубе. В его застывшем, словно под гипнозом, взгляде появился страх. Он повернулся и медленно пошел по трапу. Осторожно приблизился к двери ее каюты. Трепеща, легонько постучал, неловко открыл дверь.

Элисса не лежала на койке, а, полуодетая, раскинулась на кушетке. Взгляд Роберта остановился на ее роскошно разметавшемся одеянии, но ослепило его другое – она сама.

– Право, – промолвила она совершенно спокойно, – долго же вы раздумывали.

Трантер не ответил. Испуг на его лице растворился в постепенно проступавшем выражении похоти. Он уставился на нее снова – на ее волосы, кожу, изгиб пышного бедра. В горле у него пересохло. Он забыл обо всем. Спотыкаясь, вошел в каюту. И закрыл дверь.

Глава 13

Так или иначе, ночь уступила очередь утру, и теплая красота тьмы опустилась в океан, как утомленная рука. Пришел рассвет, холодный и суровый, безжалостно разбрасывая по небу полосы света. «Ореола», стоявшая на якоре у Оротавы с семи часов, вольно покачивалась на серой зыби, у верхушек мачт клубился туман, влажный пар оседал на латунных деталях. С подветренной стороны та же густая дымка лежала на пляже, ползла белесыми щупальцами по городу и собиралась в мрачные облака вокруг Пика, заслоняя вид, и лишь в крошечных зыбких разрывах мелькали цветные пятна – желтая крыша, зеленое перышко пальмы, пурпурный взрыв соцветия, – вспыхивая и тут же исчезая с мимолетным, дразнящим очарованием. На черный вулканический песок глухо накатывали волны. Морские птицы, кричащие и плачущие над судном, пронизывали гул прибоя воплями одновременно безутешными и зловещими.

– Иов многострадальный, – заметил Коркоран, стоя на верхней палубе рядом с мамашей Хемингуэй и оглядывая окрестности. – Смотрю я на все это, и что-то не в восторге. Почти ничего не видать, а что видать, выглядит жутковато.

Не сводя глаз-бусинок с берега, его собеседница передвинула сигару из одного уголка рта в другой.

– Ты бы заткнулся, что ли, – пренебрежительно посоветовала она. – Просто заткни фонтан. Кто ты такой, чтобы судить? Что ты об этом знаешь? Когда туман разойдется, тут все цвета радуги заиграют. Да тут ступить некуда – кругом цветы. Помнишь, как пел Джордж Лэшвуд? «Каждое утро покупаю тебе фия-алки». Великий парень был наш Джорджи. Ну так вот, тут ему и покупать не пришлось бы. Да и тебе тоже. Они выпрыгивают отовсюду, как черти, прямо бьют по глазам. Хотя я ломаного гроша за них не дам, мне начхать, есть они или их нету. Ну такая я. Заруби это себе на носу.

– Все ясно, – хмуро откликнулся Джимми. – Уж ты-то никому ломаного гроша не дашь, поэтому тебе так дьявольски везет в карты. Когда отплываем?

– Скоро уже поднимем якорь. Как только сойдут наши шикарные пассажиры-задаваки. Вот тебе городишко не глянулся, петушок, а капитан терпеть не может эту гавань. И то сказать, так себе гавань. Вон там, с подветренной стороны, скалы. Чуть зазеваешься – в лепешку расшибет. Походил бы ты с мое по морям, сразу бы дотумкал, что это значит. Отплывем через полчаса, что угодно ставлю. К пяти будем в Санта-Крусе. Старый добрый Санта! Вот тогда только ты и видел старуху Хемингуэй. Она сразу, presto pronto[41], побежит в свой домишко. И там – ноги на циновку, локти на стол и давай поглощать comida[42]. Если до тебя не дошло, это значит подкрепляться как следует. А то как-то противно мне тут столоваться. Торчит напротив этот чертов старый богатей, будто кол проглотил, мне и кусок в рот не лезет. Все равно что ужинать рыбой напротив Букингемского дворца. Вульга-арно, жуть как вульга-арно, но это чистая правда. – Внезапно она полуобернулась и бросила на собеседника лукавый взгляд искоса. – Кстати, раз уж мы о правде заговорили. Ты чем собираешься заняться в Санте?

– Дельце у меня там, – ответил Джимми, поглаживая подбородок. – Фартовая деловая встреча.

Хемингуэй недоверчиво прыснула:

– Давай начистоту. Ты меня не одурачишь. Дельце у него, поглядите-ка. Рокфеллер тут выискался. Ты на мели. Знаю я, куда ты двинул вчера в Лас-Пальмасе. Галстучную булавку свою закладывать, чтобы огрести деньжат на партейку в рамми. И все продул старухе Хемингуэй. – Она самодовольно хлопнула по сумке, лежащей на ее бюсте. – Теперь всё тут. В частном сейфе. А ты снова зубы на полку.

Пораженный ее дьявольской интуицией, Джимми раскрыл рот. Если бы он не был так расстроен, то, наверное, покраснел бы.

– Что за мерзкую чепуху ты несешь? Разве меня не поджидает работа, как только я сойду с этой посудины? Разве все не подготовлено? Разве мой друг профессор Синнот не ждет меня с распростертыми объятиями, чтобы взять в партнеры?

Хемингуэй в невероятном изумлении уставилась на собеседника. И засмеялась. Сначала тихо, будто смакуя шутку. А потом не выдержала и загоготала, схватившись за леер обеими руками, чтобы не упасть.

– Синнот! – взвыла она. – Старикан Боб Синнот, он еще держит развлекательное заведеньице рядом с ареной для корриды. Божечки! У него всего-то и есть, что тошнотный тир для негров и старая кляча – катать бамбинос. Ох, помоги мне нечистый, вот это смак. Знаю я старикана Синнота. Никакой он не профессор. Он развалина. Чертова развалина наш Боб, я тебе говорю. Еле-еле на ногах держится. Его заведение вот-вот рассыплется на части, и, клянусь, следом рассыплется он сам. И этот деляга, значит… этот деляга, значит, берет тебя в партнеры? – Она снова зашлась хохотом.

Джимми недоверчиво и растерянно уставился на нее.

– Чепуха сплошная, – запинаясь, промолвил он. – Просто чушь собачья. Дельце верное, мы с Бобом были корешами в Колорадо, он мне написал и позвал сюда.

Мамаша Хемингуэй смахнула слезы с глаз, сладострастно затянулась сигарой.

– Вот погоди – и сам увидишь, – заявила она уверенно. – Просто погоди. Старикан Боб Синнот задолжал всем в округе. Да он за любую соломинку ухватится. У этого пьянчуги ничего нет, даже медяка потертого.

Мертвое молчание.

– Ах, – слабо пробормотал Джимми. – Ты ошибаешься.

Она жизнерадостно покивала:

– Говорю тебе, петушок, ты поставил не на ту лошадь. Скоро сам ко мне прибежишь, принесешь новости мамаше. Мол, боже мой, помогите мне, мэм, поделитесь хоть корочкой хлеба. Но ты не куксись. Я тебе с голоду подохнуть не дам. У Хемингуэй сердце на правильном месте. Старое и уродливое, но золотое. – Она стрельнула в собеседника лукавым взглядом. – Калле-де-ла-Туна, сто шестнадцать. Мой домишко все знают. Почтение без предпочтения. Скажи «заведение мамаши Хемингуэй» и прикинься простачком. Можешь хоть у полисмена спросить, если вздумается. – Она еще раз с наслаждением втянула носом сигарный дым. – Да не бери ты в голову, петушок. Выше нос. Будь как мистрис Бэйнем. Вот уж кого с толку не собьешь. – Кажется, Хемингуэй всерьез вознамерилась подбодрить собеседника. – Ты ее видел? Разгуливает тут как кошка, объевшаяся сливок. А хочешь знать почему? – Она интригующе вскинула брови и прыснула, явно наслаждаясь моментом. – Ты ничего не заметил? Транти нашего все утро не видать. Молельными бдениями забавлялся во внеурочное время. Стели гладко, спи сладко, прекрасная колесница. Заляг на дно, фисгармонщик сладкий, если боишься напороться на свою же песенку.

Коркоран недоверчиво посмотрел на нее, нахмурив брови.

– Может, хватит уже? – сказал он наконец, все еще безутешный. – Всегда думаешь о людях самое плохое.

– Самое плохое? – запальчиво вскинулась она. – Я ли не видела, как он топчется перед ее каютой и блеет, будто потерявшаяся овца, чтобы его впустили? Я ли не приметила его… – Она внезапно осеклась, впившись взглядом в Сьюзен Трантер, которая вышла из-за штурманской рубки.

– Вы не видели доктора Лейта? – спросила Сьюзен.

– Нет, – елейным тоном пропела мамаша Хемингуэй. – Мы его не видали, дорогуша. Стоим тут, треплемся о погоде, цветочках и всяком таком. Прекрасные розы цветут весной, тра-ля-ля. Есть такой госпел, спроси вот у Рокфеллера, если не знаешь. Но médico[43] ни единым глазком не видали. Сидит в своей каюте как пить дать. А зачем он тебе сдался, дорогуша?

– Не имеет значения, – довольно жизнерадостно ответила Сьюзен. – Это не так важно.

– Твой братец никакой хворобой не мается, надеюсь? – заботливо поинтересовалась мамаша Хемингуэй. – Ничем не огорчен, надеюсь и молюсь?

– Он и в самом деле выглядит неважно, – признала Сьюзен. – Но это ничего, правда.

– Ах, – мягко выдохнула Хемингуэй. – Наверное, у него несварение, дорогуша. Беспокойная, видать, выдалась ночка.

Все умолкли. Потом, словно для того чтобы нарушить эту тишину, в зачарованном воздухе раздался скрип уключин, и из тумана выплыл баркас. Управляемый восемью босоногими мужчинами, которые выстроились в два ряда вдоль бортов, он медленно приближался к «Ореоле».

– А вот и лодка, – внезапно сказал Джимми. – Они сходят на берег, эти трое, остаются в Оротаве.

– Ну и скатертью дорога! – воскликнула мамаша Хемингуэй, отправляя за борт окурок, зашипевший в воде. – Когда они попрощались за завтраком, я и слезинки не уронила. Маленькая леди еще ничего, годится, это я признаю. Так-то вот. «Мэри, Мэри, сумасбродка, что растет в твоем саду?» Хочешь не хочешь, а почувствуешь к ней симпатию. Но двое других! В общем, против натуры человеческой не попрешь, но, убейте меня, от таких, как они, лучше держаться подальше.

Трое на верхней палубе умолкли, с разными эмоциями наблюдая за приближающейся лодкой. Тем временем на палубе ниже Харви Лейт, приоткрыв дверь каюты, тоже уставился на баркас, но казалось, его мрачный сосредоточенный взор был прикован не к танцующему суденышку. Мыслями Харви витал далеко, поглощенный одной навязчивой идеей. На лице под недавно обретенным загаром проглядывала странная бледность. Лейт будто разом лишился всех своих способностей, и его разум с каким-то тупым изумлением отстраненно созерцал эту фигуру – чужую, неузнаваемую.

Баркас, движимый тяжелыми ритмичными взмахами весел, подплывал все ближе и наконец исчез из виду за кормовым подзором «Ореолы». Теперь, он, наверное, качается у борта.

У Харви тяжело перевернулось сердце. Туманная даль опустела, он был окружен прозрачной дымкой одиночества, капельки влаги падали с притолоки, как слезы.

Он вяло прислушивался к скрежету багажа, который волокли по трапу, к топоту, голосам. Но все это доносилось до него смутно, без содержания и формы. Внезапно он поднял голову. В проходе стояла Мэри, одетая по-дорожному, серьезно смотрела на Харви, ее лицо было странно напряжено.

– Ну вот я и ухожу, – произнесла она, и Харви едва ее расслышал.

Он уставился на нее, как во сне. Она уходит.

– Я попрощался с вами… со всеми вами… за завтраком.

– Знаю, но я пришла, хотя в этом не было необходимости. Лодка у борта.

Он выпрямился:

– Да, я видел, как она прибыла.

Он умолк. Заторможенно, без всякой причины, взглянул на часы. Руки у него дрожали.

– Уезжать в такую морось – просто сказка, – пробормотала она все тем же тихим голосом. – Все кажется необычным. Но завтра… завтра, наверное, солнце выйдет снова. И все изменится, правда?

– Да, все изменится.

Они взглянули друг на друга. Ее глаза сияли испуганно и печально, щеки горели, белая фигурка казалась невесомой и хрупкой.

Перед его внутренним взором вспыхнуло видение ласточки, утомленно порхавшей над палубой. Внезапно Мэри показалась ему похожей на усталую птичку.

– Как только вы окажетесь на берегу, все у вас наладится, – решительно произнес он. – Я знаю, грустно покидать корабль.

– Конечно. – Она попыталась улыбнуться, но вместо этого вздохнула, словно у нее перехватило сердце. Крупная слеза повисла на ресницах и медленно поползла по щеке. – Не обращайте внимания, – пробормотала она едва слышно. – Это пустяки, правда. Я довольно часто выставляю себя дурочкой, ничего не могу с этим поделать.

– С вами все хорошо?

– О да, – выдохнула она. – Все хорошо. Не беспокойтесь об этом.

Наклонив голову и отвернувшись, подобно испуганной птице, ищущей убежища под собственным крылом, она застыла без движения. Внезапно протянула руку:

– Что ж…

Он взял ее теплую маленькую ладонь, сердце сжалось от невероятной боли.

– Я не пойду провожать баркас, – произнес он заплетающимся языком.

– Нет… не ходите.

Боль в сердце вынудила его дать ненужное пояснение:

– Другие… они будут там.

– Да.

– Так что это… это действительно прощание.

Мэри эхом повторила последнее слово, будто оно ее ужаснуло. Постояла еще секунду неподвижно и сиротливо, а потом вся пустота необъятного пространства поднялась волной и нахлынула на Харви. Ее рука уже не касалась его руки, ее блестящие глаза больше не всплывали перед ним навязчивым видением. Она ушла.

Он безучастно опустился на кушетку и обхватил голову руками, словно не находя сил посмотреть в лицо реальности. Он не видел, как лодка отошла от судна и заскользила обратно, к затянутому туманом берегу. Никогда прежде Харви не чувствовал себя таким одиноким – одиноким до ужаса. Ведь он долго жил настоящим отшельником, абсолютно не осознавая этого. А теперь все эти годы уединения прокатились по нему единым, вырвавшимся на свободу шквалом неослабевающей, невыносимой боли. Он увидел себя со стороны – сурового, чужого для всех, не обладающего даром дружбы, неспособного внушить любовь. Злая судьба оторвала его от работы, сделала парией на этом судне, пригнала к незнакомым берегам, где он на мгновение остановился, будто на пороге новой жизни, и душа его затрепетала от удивления и восторга. Но удивление умерло, мгновенный восторг рассеялся, и на этом корабле – орудии и символе его судьбы – он в унынии возвращался тем же путем, каким пришел сюда. От ужасной, нарастающей горечи сдавило горло. Сверху на него обрушился топот ног по палубе, слух резанули выкрики отдающих команды и тяжелый скрежет напрягшейся лебедки, неустанно накручивающей канат якоря на барабан. Но он ничего не слышал, сидя в каюте, и полными смертельной тоски глазами смотрел прямо перед собой.

Дождь усилился, пронизывая серый промозглый воздух, с унылой монотонностью капая с мокрых вант. Неожиданно с океана налетел ветер, его внезапные шумные порывы требовательно толкали судно к берегу, увенчивая волны гребешками лопающихся пенных пузырьков.

Кричали и плакали морские птицы, кружили и ныряли, кружили и ныряли, снова и снова, потерянные и одинокие. Опустошенностью, а еще одиночеством и забвением веяло с беспросветного неба. Возможно, завтра выглянет солнце и легкий бриз запляшет над расцвеченной яркими красками землей, но сейчас, когда «Ореола» билась боками о тяжелые волны открытого моря, там, позади, царила лишь печаль и трагическая безысходность. Корабль, сражаясь с волнами, уходил прочь. Прочь.

Глава 14

Но вскоре дождь прекратился.

Короткий путь до Санта-Круса подошел к концу, и «Ореола», залитая лучами солнца, пришвартовалась у изогнутого мола.

Бросив последний взгляд на город, лежавший, как сверкающий цветок, на груди горы, Сьюзен вбежала в каюту брата.

– Мы приплыли, Робби! Наконец-то приплыли!

Она была в приподнятом настроении, охваченная волнением прибытия. Вдобавок ее не покидало чувство облегчения, оттого что Элисса осталась в прошлом. Но в следующую минуту, отвернувшись от двери, Сьюзен внезапно замерла.

Стоя к ней спиной, Роберт склонился над своим сундуком и возился с ремнями. Его волосы были растрепаны – похоже, он поспешно встал с постели и теперь притворялся, что занят.

Сьюзен распахнула глаза от удивления – упаковкой вещей брата всегда занималась она.

– Что такое? – воскликнула она. – Я все-таки забыла что-то уложить?

– Да пряжку надо поправить, – пробормотал Роберт, не поднимая головы. – Кажется, ремень держался не так крепко, как следует.

Сьюзен не ответила, с подозрением наблюдая, как брат неловко подтягивает ремень. Наконец Роберт, покрасневший от усилий, выпрямился и повернулся к ней.

– Сейчас ты чувствуешь себя лучше? – медленно спросила она.

– Да.

– Я немного беспокоилась за тебя этим утром, – настойчиво продолжила она, и в ее голосе звучало сомнение. – Подумывала, не попросить ли доктора Лейта тебя осмотреть.

Роберт покраснел еще сильнее.

– Нет-нет, – поспешил отказаться он. – Я не могу… не хочу его видеть.

– Тогда что происходит, Робби? – умоляюще спросила Сьюзен, пытаясь поймать его взгляд.

Но безуспешно. Он отвернулся к иллюминатору и воззрился на порт:

– Ничего не происходит. Ничего.

Они помолчали.

– Ладно, – наконец произнесла Сьюзен с неожиданной живостью. – Надо было тебе выйти со мной на палубу и посмотреть, как судно заходит в гавань. Большой город. Думаю, тебе понравится. Я видела краешек Лагуны высоко на холме, будто на полпути к небу. Здесь ужасно красиво. Зеленые долины и леса, плантации, множество пальм. Никогда не думала, что пальмы могут вырасти такими высокими. Совершенно незнакомая земля. У меня предчувствие, что она сыграет большую роль в нашей жизни, Робби. Оно появилось в тот момент, когда я все это увидела. Произойдет что-то очень… о да, очень важное. Такое вот у меня возникло ощущение. Некоторые уже сошли на берег, – тараторила она. – Эта тетка Хемингуэй испарилась как дым. На пристани ее встречали две девушки… очень странного вида, знаешь ли, и просто повисли у нее на шее. Представляешь, ну и сцена была. Это совсем никуда не годится, должна я заявить. – Она сделала паузу. – Мистер Коркоран тоже сошел на пристань, весь разодетый, в новом галстуке. Выглядел щеголем, но попрощался наскоро. Видно, куда-то спешил. – Она снова помолчала. – А теперь, наверное, пришло время поспешить и нам.