Увидеть же Кари, если хуторянин не ошибся, можно было на следующем Альтинге.

– Примерно такое впечатление о дяде Мариусе осталось и у меня, – произнес Хьединн, его тихий голос заглушали завывания ветра за окном. – Человек он был добродушный, но слабохарактерный. Говорил мало и предпочитал держаться в тени. Я думал, что он изменился, потеряв жену, но, возможно, он таким и остался. Люди не сильно меняются с возрастом.

Если уж мои воспоминания имеют целью — во всяком случае, так мне представляется — исправить некоторые ошибки, допущенные славным Адамом Бременским в его истории и географии известного мира, то и следует мне, очевидно, сказать кое-что об Альтинге, ибо сомневаюсь, слыхал ли вообще сей бременский клирик об этом примечательном учреждении. Ибо нигде больше не встречал я в моих странствиях ничего подобного. Альтинг — это такой способ народоправства у исландцев. Каждый год первейшие хуторяне каждой четверти, а сей остров поделен на четыре четверти — западную, северную, восточную и южную — сходятся на местные тинги, где они обсуждают события, представляющие общий интерес, и улаживают споры между собой. Все существенные вопросы и все неулаженные тяжбы затем выносятся на Альтинг, всеобщий сход, который всегда имеет место в июле по десятой неделе лета. Истинными вершителями законов и судов справедливости здесь становятся богатые хуторяне, годи и вожди кланов. Простой же народ лишь смотрит и поддерживает своих покровителей, когда его призывают к этому. Однако же это сходбище — столь привлекательное сочетание ярмарочной площади, судебного собрания и лавочки сплетен, что каждый исландец, способный одолеть путь до Тингвеллира, является туда. Законоговорение — зрелище великолепное. Истцы и ответчики либо их представители являются перед присягнувшими судьями из равных им и взывают к обычаям своей страны. Вот здесь-то законоговоритель играет важнейшую роль. Он действует как третейский судья и решает, правильно ли были проговорены и применены обычаи. В итоге тяжба зачастую уподобляется словесному единоборству, и исландцы, собравшись толпой, слушают говорящих и разборчиво судят, кто более искусен в выворачивании закона наизнанку, себе на пользу, или в умении перехитрить противную сторону. Они ждут таких уловок от законников и редко бывают разочарованы.

– Тут ты прав, – вмешалась Делия. – Мне до сих пор кажется, что мне двадцать лет. Ничего не поменялось, кроме отражения в зеркале. – Эти слова несколько разрядили обстановку.

Кто-то может сказать, что Альтинг — неблагоразумный способ ведения государственных дел, и подумает, что предпочтительнее власть одного мудрого правителя, будь то король или королева, император, владелец поместья или регент. Коль единоличное правление невозможно, то малого совета из пяти-шести человек более чем достаточно. И то правда, весьма странным кажется, что дела исландцев разбираются множеством жителей, раз в году собирающихся на травянистом склоне. Однако таково их установление с той поры, как остров был заселен, и тому уже двести лет, а на деле их способ правления немногим отличен от королевских советов, где землевладельцы и знать составляют противоборствующие союзы, соревнуясь за конечный приговор или льготу. Разница же состоит только в том, что в Исландии нет единовластия, и это позволяет союзам самим сводить между собою счеты, когда законные способы исчерпаны. Именно тогда оружие берет верх над словесами.

Ари заговорил вновь:

– Интересно сопоставить портрет Мариуса с образом его свояка Гвюдмюндюра. Многие считают, что Гвюдмюндюр был полной противоположностью Мариуса: сильный духом, решительный, настойчивый.

Тингвеллир, где ежегодно проходит Альтинг, — достопамятное место. На юго-востоке острова, днях в пяти верхом от Фродривера — там моя мать провела свои последние дни, — есть поросшее травой поле у подножия длинного разрушенного утеса, где среди разбросанных скальных останцов хватает удобных мест для палаток и временных хижин. Одна же, особенная скала, именуемая Скалой Закона, представляет собой природную кафедру. Стоя на ее вершине, законоговоритель открывает судопроизводство, произнося по памяти свод законов и обычаев страны перед собравшейся толпой. Он должен вспомнить столько законов, что их возглашение может продлиться и два, и три дня, и когда я был там, то слышал, как священники Белого Христа толковали, что проще было бы записать эти законы и справляться с ними при необходимости — это, мол, сберегло бы время. Само собой, священники прекрасно понимали, что в таком случае именно они, священники, сведущие в книжном знании, станут властвовать, равно как и трактовать законы. Но пока что изустное памятование не заменилось рукописанием, и, к великому недовольству клириков, законоговоритель в первый день Альтинга, как всегда, подъехал к реке Оксар и бросил в воду железный топор — жертвоприношение исконным богам.

– Абсолютно верно. Отец не умел гнуть спину и всегда добивался того, чего хотел. Своего никому не уступал, – не без гордости заметил Хьединн.

– Вот-вот, – подтвердил Ари. – Но в то же время ему была не чужда и определенная чувствительность, которая, по правде говоря, не совсем сочетается с тем образом Гвюдмюндюра, что сложился у меня.



– Что вы имеете в виду? – резко спросил Хьединн.

Сторонники поджигателей прибыли с великой торжественностью. Их был целый отряд, человек сорок верхом на низкорослых и крепких исландских лошадках. И все вооружены до зубов, ибо остерегались, как бы Кари не устроил на пути засаду. Вел же их Флоси, сын Торда. Именно он замыслил и устроил нападение с поджогом, хотя и не похвалялся этим так, как иные другие поджигатели, приехавшие на Тингвеллир, торжествуя по случаю смерти Ньяля и хвастая завершить это дело, прикончив тоже и Кари, коль он посмеет показаться им на глаза. Флоси же, напротив, предпочитал работать головой, а не размахивать руками, ибо понимал, как слабы доводы поджигателей для оправдания их поступка перед судом Альтинга. Посему он прибег к обычному способу: ради оправдания поджигателей решил подкупить лучшего в Исландии знатока законов и положиться на его изворотливость.

– Я имею в виду, что он был необычайно заботлив по отношению к свояченице и ее мужу.

– И что в этом необычного? – удивился Хьединн.

Законник, которого он выбрал, Эйольв, сын Бельверка, считался самым лукавым и пройдошливым по всей стране. Эйольв уже прибыл на Тингвеллир, и Флоси стал искать встречи с ним. Однако он должен был соблюдать осторожность, дабы не говорить с Эйольвом прилюдно, ибо, по исландскому обычаю, судебное разбирательство не может вести тот, кто напрямую заинтересован в исходе, или кто-либо иной, состоящий в известных отношениях с тягающимся, будь то родство или долг чести. Не должен законник действовать из выгоды или по найму. Эйольв же ранее никак не был связан с поджигателями и, похоже, не верил в их невиновность. Однако Эйольв был известный скареда и, как и многие законники, с удовольствием продавал свое мастерство за достаточно высокую плату. По этой причине поначалу он наотрез отказал Флоси, ответив, что не будет говорить в его пользу. Ибо должен содействовать суду, и советы его должны быть непристрастны. Однако когда Флоси тайком отвел его в сторону и предложил запястье из чистого золота, Эйольв принял мзду и согласился содействовать, заверив Флоси, что только ему известны все ходы-выходы и окольные тропинки обычаев, и что он найдет путь, как поджигателям избежать наказания.

– Может, и ничего.

– Так что он сделал, Гвюдмюндюр? – осторожно вклинилась в разговор Делия, словно пытаясь ослабить напряжение, возникшее между Ари и Хьединном.

Я сам это слышал, поскольку был там — меня послали следить за Флоси.

Когда поджигатели прибыли на Альтинг, Кари, сын Сель-мунда, уже четыре дня как был там, неприметно проскользнув на Тингвеллир. Молва твердила, что Кари — грозный воин, но, судя по его внешности, я бы этого не сказал. Среднего роста, довольно худощавый, и на вид казалось, что ему не по силам размахнуться боевой секирой, как должно. Лицо узкое, с длинным носом, маленьким ртом и близко посаженными карими глазами. Бороду свою он содержал в порядке, что необычно для воина, а волосы подрезал и повязывал темно-серой повязкой. Повязку эту он снимал только перед боем, и тогда великолепная копна волос распускалась воинской гривой. Однако, даже будь он одет иначе, не по-воински, все едино движения выдали бы его. Он был гибок, как борец, всегда быстрый и подвижный, и всегда настороже, точно зверь на охоте. Человек, стоявший рядом со мной, указал мне на Кари, когда тот направлялся к палатке одного из своих возможных союзников. Я пошел следом, так, чтобы он не мог меня видеть. И все же он ощутил мое присутствие, внезапно круто повернулся ко мне и опустил руку на рукоять короткого меча, висевшего на поясе. Увидев же всего лишь безоружного юнца, успокоился.

– Во-первых, он подыскал Мариусу работу в Сиглуфьордюре, а потом пригласил их с женой присоединиться к этой авантюре по покорению Хьединсфьордюра, за что, как я полагаю, он им заплатил, – объяснил Ари. – А во-вторых, Гвюдмюндюр вызвался принять их новорожденного сына в свою семью, вместо того чтобы отдавать его на усыновление чужим людям. Обнаружилось отправленное им Мариусу письмо, в котором он упоминает об этой возможности. Но насколько я могу судить, мальчика все-таки усыновили какие-то неизвестные люди из другого региона страны. Йоурюнн хотелось избежать случайной встречи с сыном, и я полагаю, что, отдав мальчика в чужую семью, она так с ним ни разу и не увиделась – как, вероятно, и Мариус.

— Ты Кари, сын Сельмунда? — спросил я.

— Да, — ответил он. — А ты, малый, кто? Кажется, я не видел тебя раньше.

– А мог бы я взглянуть на это письмо? – решительным тоном спросил Хьединн.

— Я — Торгильс, сын Лейва, хотя, наверное, точнее было бы назвать меня Торгильсом, сыном Торгунны.

Вид у него стал, мало сказать, более чем удивленный.

– У вас будет такая возможность, – кивнул Ари. – Однако теперь вернемся в Хьединсфьордюр. – Он невольно взглянул на стену, на которой совсем недавно сменяли друг друга кадры, так живо отобразившие место действия его рассказа. Кинопроектор все еще отбрасывал на стену круг света.

— Торгунны-вед… — Он замялся. — Торгунны, которая приехала из Ирландии ко двору ярла Сигурда?

— Да, я вырос в Гренландии и на западе и приехал сюда недавно. Надеялся, что ты расскажешь мне что-нибудь о моей матери, если сможешь.

– 1955 год. Хьединсфьордюр в полном запустении, но Гвюдмюндюр, Гвюдфинна, Мариус и Йоурюнн решают испытать судьбу и переезжают на ферму к западу от лагуны. Место это живописное, но опасное, у подножия внушающей трепет горы. Никакого объяснения этому поступку я так и не нашел, разве что считать причиной дух авантюризма, присущий Гвюдмюндюру. Судя по всему, он был довольно обеспеченным человеком, так что, возможно, дело было лишь в желании богача бросить вызов природе. В этом я, однако, далеко не уверен – думаю, что причина крылась в другом, и вот здесь-то и лежит разгадка.

— Ну-ну, значит, ты сын Торгунны. Правда, я знал твою мать, по крайней мере с виду, хотя мы сказали друг другу не слишком много слов, — ответил Кари. — Но сейчас мне некогда болтать о тех днях. У меня много дел здесь, на Альтинге, однако, коль хочешь, будь со мной, может, у меня и найдется время немного рассказать тебе о том, что тебя интересует.

Опустив глаза, Ари немного помолчал, а потом взглянул на Хьединна:

Остаток этого дня и весь следующий я ходил за Кари, а он переходил из одной землянки в другую, разговаривая с годи, которые знали его убитого тестя. Иногда ему везло, и он заручался их поддержкой в деле против поджигателей, но столь же часто ему отвечали, что это только его дело, потому что поджигатели, мол, слишком могущественны и всякий, кто станет помогать Кари, станет их жертвой. В одной палатке мы обнаружили высокого, довольно худого человека, который лежал на кровати, и правая нога у него была забинтована. Тот хворый человек был Торхалль, сын Асгримма, приемный сын Ньяля.

– Год спустя родились вы – в мае пятьдесят шестого. – Тот кивнул, и Ари продолжил: – Осенью хозяева наняли работника, чтобы он помогал им на ферме. Им оказался подросток из Хусавика. Звали его Антон.

– Антон? Это тот паренек, что встретился мне в Хьединсфьордюре? – спросила Делия.

– Верно.

– Так его звали Антон? – тихо сказал Хьединн. – Его уже нет в живых?

– Уже нет, – ответил Ари.

– А это как-то связано… Он что, умер в Хьединсфьордюре?

– Не волнуйтесь, – успокоил его Ари. – Ваши родственники не имеют никакого отношения к смерти Антона. Наоборот – ваш отец очень хорошо к нему относился. Он даже оплатил его учебу за границей.

Это известие явно поразило Хьединна.

– Ничего себе! – воскликнул он, чуть не подскочив на стуле. – Даже так? А с чего вдруг?

– Думаю, у него была веская причина, чтобы отправить парня учиться; она же объясняет и его щедрость в отношении Йоурюнн и Мариуса, – сказал Ари, в голосе которого появились мрачные нотки. – В ту зиму Мариус сделал фотографию, с которой все и началось. Как вы знаете, на ней Антон держит на руках Хьединна. Отсюда возник вопрос о личности никому не известного молодого человека, которому доверили держать малыша. Вопрос этот снялся сам собой, когда стало понятно, что Антон находился на ферме в качестве наемного работника. Он, видимо, жил там уже несколько недель или месяцев на тот момент, когда был сделан снимок. В рождественскую пору во фьорд пешком добралась молоденькая девушка из Сиглуфьордюра, чтобы запечатлеть на кинопленку красоту зимней природы. – Ари перевел взгляд на Делию. – Она единственная из нас, кто встречался с Антоном.

– Да, но не забывай Хьединна, – вмешалась Кристина.

Ари улыбнулся:

– В твоих словах что-то есть. Скажу по-другому. Делия – единственная, кто с ним встречался и помнит об этой встрече.

– Да-да, – кивнула Делия. – Наш разговор… с этим Антоном. Он врезался в мою память навсегда, – задумчиво произнесла она.

– Вы, в частности, обсуждали с ним, каково это – жить в таком уединенном месте, верно? – спросил Ари.

– Да, действительно, – подхватила она. – Мне показалось, что в том фьорде обитают призраки. Было что-то мистическое в окружавшей нас тьме.

– Призраки? – усомнился Хьединн. – Это вряд ли. Родители никогда ни о чем подобном не упоминали… Впрочем, они мало рассказывали о своей тамошней жизни, если уж говорить начистоту.

Делия продолжила:

– Антон сказал, что видел там что-то неестественное. Мне даже показалось, что он напуган. А потом его окликнул Гвюдмюндюр – он был не особенно рад моему визиту. По крайней мере, у меня сложилось такое впечатление.

– Я поднял эту тему в беседе с близким приятелем Антона, – сказал Ари. – Он вспомнил, что и ему Антон говорил нечто подобное, и связано это было, как ни странно, с грудным вскармливанием.

– Вот как? И что-то удалось прояснить? – спросила Делия.

– Никаких дальнейших разъяснений от его друга я не получил, но это замечание идеально вписывается в картину случившегося, как ее представляю себе я.

– И как же вы ее себе представляете? – полюбопытствовала Делия, которую продолжение истории, казалось, занимало больше, чем Хьединна.

Последний, вероятно, испытывал растерянность или даже страх перед тем, что ему предстояло услышать. Вполне вероятно, что он предпочел бы и не знать правды.

– Немного терпения, – произнес Ари, наслаждаясь прикованным к его персоне вниманием.

Он чувствовал себя сказочником, который исчезнет, как только его повествование закончится. В тот же момент он осознал, что такой возможности у него, видимо, не будет. После разговора с Томасом он пообещал себе не думать о будущем, а вместо этого просто расслабиться и поразмышлять о том, стоит ли ему подавать заявку на должность начальника полиции Сиглуфьордюра, – может, надо сделать это как-нибудь в другой раз. Однако будущее уже наступало на пятки, и совсем скоро Ари предстояло принять это важное решение. Как бы то ни было, ему удалось усилием воли отвлечься от этих раздумий и сконцентрироваться на настоящем моменте.

– Сначала я поподробнее расскажу вам об Антоне, – произнес он, мысленно возвращаясь в Хьединсфьордюр. – Когда скончалась Йоурюнн, его не было на ферме. Да и вообще, Гвюдмюндюр позаботился о том, чтобы как можно меньше людей знало о пребывании Антона в Хьединсфьордюре той зимой.

Ари уловил тяжелое дыхание Хьединна.

– Полагаю, что Антон покинул ферму в январе или феврале, – продолжил Ари. – Уехать его попросил Гвюдмюндюр, все же заплатив ему до весны.

– Чем же он провинился? – насторожился Хьединн.

– Ничем. Просто ваш отец захотел от него избавиться и даже оплатил его учебу в Норвегии, после того как скончалась Йоурюнн. И билет на корабль он ему купил, и плату за обучение внес за всю зиму, – сказал Ари.

Воцарилась тишина; казалось, даже ветер затих за окном.

– Гвюдмюндюр захотел избавиться от своего работника? – едва слышно спросила Делия.

– Именно так. Сначала его выслали из фьорда, а после убийства Йоурюнн полумерами было уже не обойтись. Так что самым оптимальным вариантом было отправить парня за границу.

Хьединн вздрогнул и ухватился руками за край стола.

– Что вы сказали? После убийства Йоурюнн? – срывающимся голосом прохрипел он.

– Да. Ее убили. У меня нет никаких сомнений.

– И кто же ее убил? – Во взгляде Хьединна читался неприкрытый страх.

– По крайней мере, я могу сказать вам, Хьединн, – торжественно произнес Ари, – что ни ваша мама, ни ваш отец не виновны в этом злодеянии.

48

Атмосфера была наэлектризована до предела. Хьединн что-то едва слышно пробормотал и умолк. Делия не произносила ни слова. Кристина отпустила руку Ари, но теперь уже он сам сжал ее кисть в своей ладони – ее теплые пальцы передавали ему ощущение безопасности, в котором он внезапно почувствовал необходимость.

Наконец Хьединн встрепенулся и, придав голосу решительности, произнес:

– То есть вы полагаете, что это Мариус убил свою жену? – В его интонации смешались удивление и едва заметное облегчение.

Прошло несколько долгих секунд, прежде чем Ари ответил:

– Нет. Мариус ее не убивал.

– О чем вы, черт возьми, вообще говорите? – еще больше распалился Хьединн. – Вы что же, намекаете, что этот… как его… Антон вернулся в Хьединсфьордюр и убил Йоурюнн?

– Совсем нет. Он абсолютно невиновен. Просто он оказался не в то время и не в том месте и знал слишком много.

– Ну… тогда я вообще ничего не понимаю, – произнес Хьединн. – Там ведь больше никого не было!

– Ну да… – тихо сказала Делия. – Кроме самого Хьединна.

Хьединн резко поднялся на ноги, с грохотом отодвинув стул, и в тот же самый момент очередной порыв ветра налетел на дом, заглушив все остальные звуки.

– Нет, черт возьми! Эту ересь я выслушивать не намерен! Мне ведь тогда и года не исполнилось.

Ари спокойно поднялся с табурета и, положив руку на плечо Хьединна, сказал:

– Успокойтесь. Разумеется, я не собираюсь утверждать, что вы совершили убийство в возрасте десяти месяцев.

Хьединн опустился на стул.

Ари тоже снова занял свое место, а Делия дрожащими губами прошептала:

– Это был призрак.

Ари на ее реплику никак не отреагировал.

– Давайте кратко обобщим факты, которые привлекли мое внимание, – деловито произнес он. – Начав изучать материалы этого дела, я поговорил с руководителем Общества уроженцев Сиглуфьордюра. В его понимании сестры Йоурюнн и Гвюдфинна имели схожие характеры, и ни та ни другая не являлись любительницами погруженных во тьму фьордов, они обе выросли в Рейкьявике. При любом упоминании о смерти Йоурюнн, все сходятся на том, что она обладала весьма хрупкой психикой. Я прослушал запись беседы с Никюлаусом касательно этого дела и поначалу воспринял его слова как лишнее тому подтверждение. Буквально он сказал…

Ари достал из кармана записную книжку и открыл ее на той странице, где в преддверии сегодняшнего вечера сделал некоторые заметки. Затем он продолжил:

– Никюлаус считал, что Йоурюнн лишила себя жизни. По его словам, он никогда в этом не сомневался. Буквально он сказал: «Мариус не раз на это намекал: мол, это тамошняя мгла так на людей влияет». После того как у меня появился иной взгляд на события в Хьединсфьордюре, я решил поподробнее расспросить Никюлауса об этом его замечании. Сегодня я позвонил в дом престарелых и попросил одного из работников задать ему несколько вопросов, поскольку с возрастом Никюлаус стал тугим на ухо и общаться по телефону с ним лично не представляется возможным. Как бы то ни было, он смог разъяснить свое суждение. Мариус, конечно, говорил о том, как трудно было привыкнуть к новым обстоятельствам Йоурюнн, но то же самое касалось и Гвюдфинны.

– С тобой она никогда это не обсуждала? – спросила Делия, глядя на Хьединна.

Ари примолк в ожидании ответа.

– Нет, не обсуждала, – понурил голову Хьединн.

– Пребывание во фьорде сказалось на ней не лучшим образом? – Делия перевела взгляд на Ари. – Я это вполне могу понять. Сама там жить я ни за что бы не согласилась.

– Да, Никюлаус посчитал, что пребывание в Хьединсфьордюре отразилось на Гвюдфинне еще хуже, чем на Йоурюнн. Гвюдфинна наверняка страдала от бесконечной темноты и оторванности от мира, но об этом почти не упоминалось. Возможно, сохранить это в тайне было желанием Гвюдмюндюра. Отношение к людям с психическими заболеваниями было в те времена намного более негативным, чем сейчас.

– Вы абсолютно правы, – согласилась Делия. – В наше время о таком даже не заикались.

– Подозреваю, что Антон знал о ее психическом состоянии. Его приятель по имени Торвальдюр, о котором я уже упоминал, из объяснений Антона понял, что хозяйка дома день ото дня вела себя все более странно. Я посчитал само собой разумеющимся, что Антон имел в виду Йоурюнн. Однако, чтобы не оставалось сомнений, перезвонил Торвальдюру и выяснил, что на самом деле Антон говорил о Гвюдфинне, поскольку «хозяйкой дома» он воспринимал именно ее.

– Такие условия могут плохо сказываться на психике, – заметила Кристина. – Они могут вызвать клиническую депрессию, которая подлежит немедленному и комплексному лечению.

– Так или иначе, – продолжил Ари, – Гвюдмюндюр, должно быть, хотел, чтобы состояние его жены не стало предметом досужих пересудов, и готов был ради этого на все.

– Вы говорите, он отправил этого парня учиться в Норвегию? – спросила Делия.

– Совершенно верно. У него были на это средства. Кроме того, Антон знал правду не только о состоянии Гвюдфинны. В общем, у Гвюдмюндюра были веские основания послать его за границу, – улыбнулся Ари.

Хьединн снова вскочил на ноги, чуть не опрокинув стул.

– Вы на что это, вообще, намекаете, молодой человек? – воскликнул он. – Мой отец был порядочным человеком.

– Ну будет, будет, – прервала его Делия, вспорхнув со своего места. – Хотите еще? – Она подлила кофе в чашки, которые и без того стояли почти нетронутыми.

– Поаккуратнее, – шепнула Ари Кристина.

– Я лишь предполагаю, что у Гвюдмюндюра были свои причины на то, чтобы материально поддерживать Антона во время учебы и помогать Йоурюнн и Мариусу, которые жили в нищете, до того как он взял их под свое крыло, – сказал Ари.

Снова наступила тишина, которую никто не осмеливался нарушить. Делии было явно не по себе, – видимо, она уже мечтала о том, чтобы гости поскорее ушли. Хьединн был мрачнее тучи и продолжал стоять как вкопанный.

– Ну а что касается Мариуса, – заговорил наконец Ари, – то у него имелась свободная от долгов квартира, а также деньги на сберегательном счете, к которым он не прикасался годами и которые в результате съела инфляция. Я попросил кое-кого внимательнее почитать бумаги Мариуса, в том числе его банковские выписки, а также все доступные документы о покупке недвижимости. Обнаружились две вещи. Первая – это тот самый платеж, вышеупомянутые сбережения Мариуса, поступившие на его счет летом 1956 года. Откуда они поступили, выяснить невозможно, но я почти не сомневаюсь, что от Гвюдмюндюра.

– Довольно. Хватит бесконечных инсинуаций в адрес моего отца, – перебил его Хьединн. – Счастливо оставаться.

С этими словами он двинулся в сторону двери.

– Подождите, – окликнул его Ари, и Хьединн застыл на пороге. – Мы также обнаружили документ о передаче прав на квартиру в Рейкьявике. Изначально она принадлежала закрытому акционерному обществу с адресом в Сиглуфьордюре, которое, как выяснилось, отказалось от прав на нее в пользу Мариуса. Это случилось уже после того, как из затеи вести хозяйство в Хьединсфьордюре ничего не вышло, однако никаких указаний на то, что покупку квартиры Мариус оплатил, не имеется. – Ари снова заглянул в свою записную книжку и прочел вслух название акционерного общества.

– Черт, – с тревогой на лице проговорил Хьединн, – это была одна из фирм отца.

– Так я и думал, – кивнул Ари. – Возможно ли, что ваш отец был в таком огромном долгу перед Мариусом, что перевел на его счет такую значительную сумму? Как я понимаю, по тогдашнему курсу деньги были очень большие. А потом еще и передал ему право собственности на квартиру в Рейкьявике? Справедливости ради надо заметить, что, судя по всему, Мариус теми деньгами так ни разу и не воспользовался; как я уже сказал, они просто лежали у него на счете, пока из-за инфляции не превратились в бесполезные бумажки.

Ари сделал паузу, потом продолжил:

– Есть еще два пункта, которые мне хотелось бы упомянуть. Во-первых, я пытался отыскать некролог Йоурюнн, но не обнаружил ничего, кроме коротенькой заметки о ее смерти. Фотографии покойной там не было. Более того, я не обнаружил изображения Йоурюнн ни в одном из сообщений о ее кончине. Само по себе это не так уж и странно, но мне показалось, что такая подача была выгодна Гвюдмюндюру. Он, видимо, стремился к тому, чтобы после смерти Йоурюнн ее фото не публиковались.

– Но почему? – спросила Делия.

Пропустив ее вопрос мимо ушей, Ари продолжал:

– Я также должен рассказать вам о Бьорг. – Он перевел взгляд на Кристину. – Мы с Кристиной съездили сегодня к ней в Оулафсфьордюр… Да, кстати, Хьединн, Бьорг будет рада, если вы ее навестите.

– Я? А кто это? – спросил Хьединн, по-прежнему стоя в дверях и, видимо, поменяв решение немедленно покинуть дом.

– Это акушерка из Оулафсфьордюра. Именно она принимала роды у вашей матери, когда вы появились на свет. Она до сих пор жива и неплохо себя чувствует, несмотря на преклонный возраст.

– Как вы сказали? Она до сих пор жива? Да ей, должно быть, лет сто, – отозвался Хьединн.

– Еще как жива, – кивнул Ари. – Но почему Гвюдмюндюр обратился к ней, а не к акушерке из Сиглуфьордюра? К чему такие сложности? Сиглуфьордюр ближе, да и добираться туда легче через горный перевал. Бьорг посчитала, что ее коллега из Сиглуфьордюра не решилась переходить через Хестскард, что, в общем-то, возможно. А как там оно было на самом деле, знать нам не дано, поскольку эта акушерка давно уже скончалась. Но объяснение могло быть и другим: Бьорг с обитателями фермы была незнакома и впоследствии вряд ли с ними когда-нибудь встретилась бы.

Взгляды всех присутствующих были устремлены на Ари, сердце которого билось все сильнее.

– Гвюдмюндюр связался с Бьорг, сообщив, что у его жены начались схватки, – продолжал он. – Акушерка рассказала нам, что роды были трудными и матери Хьединна пришлось целый день оставаться в постели. Сама Бьорг вернулась в Оулафсфьордюр лишь на следующие сутки. Я не сразу осознал важность этой детали, но потом все встало на свои места.

Ари посмотрел в глаза Хьединну. Тот сохранял каменное выражение лица, пока постепенно не начал понимать глубинный смысл, содержащийся в словах Ари.

– Послушайте… Нет, этого просто не может быть, – наконец пробормотал Хьединн.

– Именно. Здесь какая-то нестыковка. Конечно, можно предположить, что Бьорг говорит неправду, но только зачем ей это делать? Возможно, она что-то путает, хотя, как мне показалось, она помнит подробности тех событий довольно отчетливо. Ты ведь можешь это подтвердить? – Ари перевел взгляд на Кристину.

– Конечно, – тихо сказала та.

– Объясните мне, в чем тут дело, – решительно вмешалась в разговор Делия. – Какая здесь нестыковка?

Ари снова взглянул на Хьединна:

– Вы сами объясните это Делии?

Пару мгновений поколебавшись, Хьединн заговорил:

– Да… Я рассказывал Ари во время нашей первой встречи о том, почему мне дали такое имя. По словам матери, в тот день, когда я родился, она спустилась к лагуне Хьединсфьордюра. Погода стояла солнечная, и она решила, что назовет меня Хьединном.

– Думаете, она говорила неправду? – спросил Ари. – Ее слова совершенно не стыкуются с рассказом Бьорг о том, что роженице пришлось целый день пролежать в постели после тяжелого разрешения от бремени.

– Нет, она говорила правду, – ответил Хьединн, хотя и с долей сомнения. – Она часто об этом рассказывала. О том, что в тот день, когда я родился, стояла замечательная погода. Я вообще не понимаю… – Он осекся, уставившись в пустоту.

– Ответ лежит на поверхности: Гвюдфинна не ваша мать, Хьединн, – отрезал Ари, повергнув всех присутствующих в шок.

– Что?.. Да быть такого не может, – отчаянно запротестовал Хьединн. – Этого не может быть… – Его голос надломился.

– Может. Это и есть единственное возможное объяснение, – твердо сказал Ари. – Я уже упоминал, что это дело сопряжено с такими… обстоятельствами, которые в те времена считались едва ли не постыдными; более того, наши парламентарии до сих пор не пришли к единому мнению по этому вопросу. Я имею в виду суррогатное материнство.

– Суррогатное материнство? – удивилась Делия. – На что вы намекаете?

– Этот термин, конечно, вошел в обиход не так давно, но, по сути, это именно то, что произошло в данном случае. Договоренность с женщиной, чтобы она выносила ребенка для других людей. У Гвюдмюндюра и Гвюдфинны детей, кроме Хьединна, не было. В те времена такое редко случалось. Кроме того, у нас есть доказательства, что они предлагали усыновить ребенка Йоурюнн и Мариуса за несколько лет до того, как родился Хьединн. Что, если они решились на такой шаг, потому что были не способны зачать собственного ребенка, а не только для того, чтобы облегчить жизнь Йоурюнн и Мариусу?

– Вы говорили, что Йоурюнн хотела, чтобы мальчика усыновили чужие люди? – вмешалась Делия.

– Именно. Она хотела передать его совершенно незнакомым людям, чтобы никогда больше с ним не встретиться. Тогда она настояла на своем и не позволила Гвюдфинне стать матерью ее сына. Гвюдмюндюр же со своей женой наверняка не оставляли попыток стать родителями, но их старания не увенчались успехом. Искусственного оплодотворения в те годы еще не существовало, так что решить их проблему не представлялось возможным. – Ари взглянул на единственного в их компании врача, как бы ища подтверждения своим словам. Кристина кивнула, и он продолжил: – Вероятно, они консультировались с доктором, который предположил, что проблемы с зачатием скорее у Гвюдфинны, а не у Гвюдмюндюра. И вот в какой-то момент последнего осенила идея – возможно, еще до того, как он пригласил Мариуса и Йоурюнн в Хьединсфьордюр. Те испытывали трудности с деньгами, а Мариус, как нам известно, был человеком легко поддающимся влиянию. Видимо, в материальном плане им с женой стало совсем невмоготу, и Гвюдмюндюр решил этим воспользоваться. Он перевез их на север и подыскал Мариусу работу. Таким образом они оказались перед ним в долгу. Впоследствии Гвюдмюндюр сделал им предложение, от которого они не смогли отказаться. Оно заключалось в том, чтобы Йоурюнн родила им с Гвюдфинной малыша.

– Я этому не верю! – рассвирепел Хьединн.

Но Ари не останавливался:

– Йоурюнн и Мариусу было обещано хорошее вознаграждение, как показывает сумма, поступившая на счет Мариуса. Платеж был проведен только летом, после того как родился Хьединн. Вероятно, все договоренности были достигнуты заранее, чтобы избежать рисков, если Йоурюнн, родив ребенка, вдруг передумает. Но никто не должен был знать правды – никто не должен был увидеть, что на самом деле беременной ходила Йоурюнн и что именно она кормила ребенка грудью в первые месяцы его жизни. Гвюдмюндюр нашел этой проблеме решение: они переехали в необитаемый фьорд под предлогом ведения там фермерского хозяйства. Не зря же кое-кто называл Гвюдмюндюра авантюристом – и в данном случае его это более чем устраивало.

– Вы, должно быть, сошли с ума! – чуть ли не прокричал Хьединн.

– Значит, именно поэтому мне был оказан такой холодный прием, когда я очутилась во фьорде, чтобы поснимать там на кинопленку? – проговорила Делия.

— Слава богам, и ты добрался сюда, — сказал Кари, явно обрадованный.

– Предполагаю, что именно так оно и было, – ответил Ари. – Когда возникла необходимость в дополнительных рабочих руках, они пригласили на ферму подростка из Хусавика, что оказалось ошибкой. Похоже, он стал невольным свидетелем того, как Йоурюнн кормит грудью малыша, и крайне удивился, поскольку считал матерью Хьединна Гвюдфинну. Гвюдмюндюра данный факт, безусловно, расстроил.

— Путь был нелегкий, но мне удалось его одолеть короткими переходами, — ответил Торхалль. — Заражение столь сильно, что я едва хожу.

– А кто же… – начала Делия и осеклась, но Ари сразу понял, что ее интересует. – А кто же был отцом ребенка? Отцом Хьединна, я имею в виду.

Он размотал повязку и показал свою правую лодыжку. Она распухла и стала в три раза толще обычного. Большой гнойник словно пульсировал от жара в середине опухоли. В середине нарыва я увидел средоточие заражения: черное Пятно, похожее на пагубный грибок в бахромчатой кайме злой красноты.

Ари ответил, обращаясь к Хьединну:

— Судебное дело против поджигателей будет, наверное, объявлено послезавтра. Как думаешь, ты сможешь присутствовать? — спросил Кари.

– Я не предполагаю ничего иного, кроме того, что вашим отцом был Гвюдмюндюр.

— Едва ли, разве только нарыв к тому времени прорвет, — ответил Торхалль. — Но коль сам не приду, то смогу следить за ходом дела отсюда, с этого ложа, и давать советы, коль скоро ты будешь ежедневно извещать меня о подробностях.

– Но как же так получилось?.. – смутилась Делия.

— Я благодарен тебе, но не могу воздать как должно за то, что ты приехал на Альтинг, — сказал Кари.

– Это, видимо, было не так и сложно – он оплодотворил сестру своей жены традиционным способом. Это, скорее всего, тоже являлось частью договоренности, – объяснил Ари. – После чего им оставалось только ждать. Йоурюнн забеременела и наконец родила. Видимо, они надеялись, что прибегать к профессиональной помощи при родах им не придется. Однако во избежание рисков все-таки были вынуждены вызвать акушерку.

— Хотя бы этим могу быть полезен, — сказал Торхалль. — Твой тесть Ньяль научил меня едва ли не всему, что я знаю о законе, и я желаю, чтобы с его убийцами поступили по закону. — Он замолчал и немного подумал. — На самом деле, моя немочь тоже может пойти на пользу. Мало кто знает, что я здесь, лежу безвылазно в палатке, и я полагаю, пусть оно так и будет. Мы можем застать их врасплох. — Он взглянул на меня. — Кто этот юноша?

– И поэтому они обратились к акушерке из Оулафсфьордюра, – подытожила Делия. – В Сиглуфьордюре все друг друга знают, так что обвести вокруг пальца местную акушерку им бы не удалось.

— Он только что приехал из Гренландии, рос там да еще в месте, которое называют Винланд.

– Вы правы, – подтвердил Ари. – Гвюдмюндюр наверняка представил Йоурюнн Гвюдфинной и надеялся, что обман останется нераскрытым. Не следует забывать, что сестры были очень похожи, – стоит только взглянуть на фотографию, с которой все началось. – Он извлек из записной книжки копию снимка и показал ее присутствующим. – Обратите внимание, что основное отличие между сестрами в том, что одна из них более худощавая – и это Гвюдфинна, которая вроде как совсем недавно стала матерью. Крошечная деталь, но в то же время и важный фрагмент пазла, который встраивается в единое панно. Я, кстати, еще раз съездил к Бьорг, чтобы показать фотографию, но, как и следовало ожидать, столько лет спустя она не смогла с уверенностью сказать, у какой именно из двух женщин она принимала роды.

Торхалль фыркнул.

— Что ты знаешь о том, как собираются Флоси и его поджигатели защищать себя на суде?

– Вот так история, – протянула Делия, явно обескураженная тем, что услышала. – Значит, в этом и кроется причина того, что после смерти Йоурюнн не было опубликовано ни одной ее фотографии?

— Говорят, будто они хотят поручить защиту Эйольву, сыну Бельверка.

– Совершенно точно, – убежденно кивнул Ари. – Было бы неоправданным риском публиковать фотографии Йоурюнн, учитывая, что акушерка могла заметить, что женщиной, у которой она принимала роды, была именно погибшая, а не ее сестра.

В этот момент голосом, полным тоски, заговорил Хьединн:

— По сути ему не следует заниматься этим делом, — сказал Торхалль, — но зная, как он жаден до денег, полагаю, его купят. Полезно было бы выяснить, выступит ли он против нас. — Он взглянул на меня. — Может, этот паренек нам пособит. Едва ли его здесь кто-нибудь знает, и он не будет выделяться из толпы.

– Так кто же все-таки убил Йоурюнн?

– Гвюдфинна, конечно, – сказал Ари.

После чего, обратясь прямо ко мне, спросил:

– Да что вы несете?! – взорвался Хьединн. – Вы же совсем недавно утверждали, что ни мой отец, ни мама не имеют к ее смерти никакого отношения… – Он внезапно затих, видимо окончательно осознав, что имел в виду Ари.

Не успел тот и рта раскрыть, как суть дела облекла в слова Делия:

— Готов ли ты кое-что сделать для нас? Коль тебе покажут Флоси и его ближайших, как думаешь, сможешь ли ты подобраться к ним и выяснить, как они приобретают себе союзников на законоговорении?

– Ну да… потому что Гвюдфинна – тетя Хьединну, а не мать.

– Все, больше я этого слушать не могу. Вы что, хотите, чтобы я поверил, что моя мать на самом деле не моя мать?

Впервые мне выказали такое доверие, и я был польщен. — Не менее важно и то, что предложение Торхалля совпало с моими представлениями о себе. Я уже говорил, что Один — бог притворства, подслушивающий у двери, крадущий тайны, бог, чей нрав и повадки весьма привлекательны для меня. Я был один в чужой стране, и меня попросили стать соглядатаем в деле по-настоящему важном. Принять это предложение значило уважить Одина, а заодно и завоевать доверие человека, который мог рассказать мне о моей матери.

Ари подумал было закончить на этом свой рассказ, но все же решил объяснить присутствующим еще кое-какие детали.

Вот так оно и получилось, что тремя днями позже я затаился в расселине скалы, скорчившись и едва дыша. Не более чем в десяти шагах от меня был Флоси, сын Торда, вожак поджигателей, вместе с двумя своими ближайшими сторонниками, которых, как я узнал позже, звали Бьярни, сын Бродд-Хельги, и Хальбьерн Сильный. С ними же был знаменитый знаток закона Эйольв. Узнать его было нетрудно, ибо он был щеголь и любил расхаживать по Альтингу в ярком алом плаще и с золотой повязкой на голове, да еще нося при себе отделанный серебром топор. Все происходило неподалеку от Ущелья Сходок, там, где нас не могли видеть снизу, с Поля Тинга. Ясное дело, что четверо мужчин отправились в это пустынное место, чтобы поговорить наедине, решив, что лучшего для свободного разговора не найти, коль скоро поставить своих людей на страже. Я же, заметив, как они пустились от кучно устроенных землянок на поле Альтинга по тропинке, ведущей на утес, догадался, куда они идут, и поперед них вскарабкался наверх и бросился на траву, чтобы не быть замеченным на фоне неба. Переведя дыхание и дождавшись, когда стихнет стук крови в ушах, я осторожно приподнял голову и глянул вправо. И тут же в страхе заполз в это свое убежище, стараясь зарыться поглубже. Четверо мужчин решили усесться в опасной близости от меня и приступили к беседе. На мое счастье, утес Тингвеллира сложен из камня, который исландцы называют hraun. Камень этот истекает из земли огненным потоком, когда боги гневаются, а потом, остывая и затвердевая, образует расселины и трещины. В одну из таких щелей я и проскользнул. Я находился слишком далеко и не слышал ничего, кроме обрывков разговора, когда кто-нибудь из них повышал голос, но что идут какие-то переговоры, было ясно. И закончились они обоюдным согласием, ибо снова со всей осторожностью выглянув из своего убежища, я увидел, как Флоси снял со своей руки тяжелое золотое запястье и надел его на руку Эйольву. А запястье это, судя по тому, как оно сверкнуло в бледных лучах солнца и как Эйольв любовно провел по нему пальцем, было недешевое. Потом Эйольв натянул запястье повыше, под рукав одежды, чтобы его не было видно.

– Помните, что сказал вам отец, Хьединн? Что у вас была тетка, которая «смогла лишить жизни». Я много думал над этими словами. Он, безусловно, говорил о Гвюдфинне – вашей тетке, которая лишила жизни вашу маму.

– Я сказал вам это по секрету, черт возьми! – выпалил Хьединн.

До того я представить себе не мог, сколь важно это соглашение. Четверо встали и двинулись вспять по тропинке, где ниже ждали их люди, а я, затаив дыханье, долго еще ждал, прижавшись к земле, пока не понял, что все ушли. Тогда я крадучись спустился и проскользнул в палатку, где совещались Кари с Торхаллем. И рассказал все, чему был свидетелем. Кари нахмурился и пробормотал что-то, мол, нужно постараться, чтобы Эйольв недолго радовался полученной мзде. Торхалль же, лежа на своей постели, остался невозмутим.

Делия поднялась на ноги:

– Время уже позднее. Думаю, на сегодня достаточно.

— Эйольв — хитрейший законник, — сказал он, — но и этого законника можно победить, хотя сам он так не считает.

Но Хьединн, судя по всему, придерживался другого мнения:

– А зачем ей понадобилось убивать Йоурюнн? Скажите-ка на милость.

Судебное разбирательство, которого все ждали с таким нетерпением, началось на следующее утро. Все собрались и ждали. Сторонники Кари один за другим, встав у подножья Скалы Закона, в очередь произносили обвинения. Для того были избраны самые речистые из них, и слова закона возглашались громко и четко. Флоси, сына Торда, и его союзников обвиняли в том, что они причинили смерть сыновьям Ньяля «раной внутренностей или костей, или мозга» и требовали, чтобы обвиняемым «не давали ни пропитания, ни помощи, не указывали дороги, не укрывали», но прокляли как изгоев. Затем было выдвинуто требование, чтобы все добро и собственность обвиняемых были отобраны в счет виры родственникам убитых и людям, живущим на их земле. Только тут я и приметил, что толпа собравшихся разбилась на отдельные кучки. Не будь я приезжим, я бы сразу определил, что союзники поджигателей держатся поодаль от сторонников Кари и друзей сына Ньяля. А между ними, разделяя их, стоит большая толпа явно ничейных людей. И это было правильно, ибо люди Кари, как и поджигатели, явились к Скале Закона во всеоружии и при своих оберегах — лентах и амулетах на одежде, говорящих об их верности и готовности к бою.

– Я, конечно, не могу знать этого наверняка, но тот факт, что психика Гвюдфинны пошатнулась, сомнений не вызывает. Видимо, то же самое касалось и ее сестры. Положение, безусловно, было незавидным для них обеих. Йоурюнн родила ребенка для своей сестры и была вынуждена лицезреть его каждый день…

– А Гвюдфинна терзалась от того, что ей приходится делить кров с женщиной, которая вступала в интимные отношения с ее мужем, – добавила Делия.

Впрочем, обе стороны на некоторое время согласились в том, что разбирательство должно идти своим путем. Весь первый день суд слушал людей Кари, предъявлявших поджигателям обвинения в убийстве или заговоре об убийстве. Второй и третий день суд был занят резонами, по которым он имел власть вынести решение и решить, кто виновен. Эйольв оправдал свою славу увертливостью. Он прибег ко всяческим уловкам, чтобы умалить или отвергнуть обвинения, и даже предъявил несколько совершенно новых толкований. Кроме того, он придирчиво ссылался на мелкие нарушения в ходе разбирательства, которые, как он заявил, делают судоговорение неправомочным. Он отвергал свидетелей по самым пустяшным внешним поводам и, приводя не менее загадочные причины, принудил дать отвод стольким судьям, что сторонникам Кари пришлось вызвать и внести в список чуть ли не дюжину судей взамен. Эйольв гнул и корежил закон так и сяк, и законоговорителя, человека по имени Скафти, то и дело призывали вынести свое решение. И он неизменно соглашался с хитроумным Эйольвом.

– Да, вероятно, в Гвюдфинне взыграла ревность, а возможно, ее преследовал страх, что, покидая Хьединсфьордюр, Йоурюнн заберет у нее малыша. Не исключено даже, что Йоурюнн высказывала ей подобные угрозы. Как бы то ни было, не подлежит сомнению, что оторванность от мира сыграла с ними обеими злую шутку. Поведение Гвюдмюндюра после кончины свояченицы говорит в пользу того, что он стремился защитить близкого себе человека – свою жену, которая совершила убийство. Он отказался от квартиры в Рейкьявике в пользу Мариуса, отправил его на безопасное для себя расстояние и в определенном смысле купил его молчание. Принимая во внимание слова его брата, Мариус, видимо, был убежден, что его супруга совершила самоубийство. Наверняка именно поэтому он смолчал, поддержав версию о несчастном случае. Йоурюнн действительно была не в лучшей форме, так что Гвюдмюндюру оказалось несложно убедить Мариуса в том, что она наложила на себя руки. Вполне вероятно, что всей правды не знал никто, кроме Гвюдмюндюра и Гвюдфинны. Однако все трое, включая Мариуса, сговорились солгать полиции, показав на допросе, будто Йоурюнн якобы подтвердила, что выпила яд по ошибке. Гвюдмюндюр с Гвюдфинной поступили так для того, чтобы скрыть правду, а Мариус, вероятно, для того, чтобы скрыть то, что он считал правдой.

– А Гвюдмюндюр еще и Антона отправил за границу, – заметила Делия.

И каждый день люди, встречавшие довольным ропотом всякий новый крючок в законе, к вечеру полагали, что поджигатели берут верх. Однако на другое утро им приходилось менять свое мнение, ибо они ничего не знали о тайном советчике Кари, Торхалле, который лежал в своей землянке и возился со своим чудовищным нарывом. Я же постоянно бегал к Торхаллю и сообщал ему о всяком новом повороте в разбирательстве. Он слушал меня, морщился от боли, и слезы текли по его щекам, и лицо его было красно. А я говорил, хотя судебные словеса были столь замысловаты, что сам я и половины не понимал. Потом Торхалль взмахом руки отпускал меня, я возвращался на суд, а сам он, ожидая от меня новых вестей, обдумывал предыдущие. Вечером они с Кари все обсуждали, а на утро Кари или его представитель появлялись перед законоговорителем и предъявляли доводы Торхалля, спасавшие их от поражения и позволявшие суду продолжить дело. Законоговоритель не раз замечал, что не видел еще человека, столь сведущего в законе. По сей день мне памятны прения по вопросу о том, имеет ли человек, владеющий одной дойной коровой, право заседать в суде как имеющий собственность. Понятно же, что имеет.

– Да, ведь кому, как не ему, было знать о довольно-таки странном состоянии, в котором той зимой пребывала Гвюдфинна, а также о неприязненных отношениях между сестрами. Антон мог стать опасным свидетелем, – сказал Ари. – Вероятно, он знал и о том, что фигурирующее в полицейском отчете утверждение, будто крысиный яд хранился в банке, похожей на ту, где был сахар, является стопроцентной ложью.

Сделав паузу, Ари огляделся. Ему показалось, что в кухне стало темнее, а потом заметил, что одна из свечей на подоконнике погасла.

Все молчали, и он заговорил вновь, чтобы нарушить тишину:

После четырех дней блуждания по запутанным тропам дело наконец завершилось вынесением приговора. Несмотря на все увертки и уловки, Эйольву не удалось выиграть его, и сорока двумя судьями поджигатели были признаны виновными. И вот тут-то Эйольв нанес мастерский удар: приговор не имеет силы, заявил он, ибо число судей превышено. Их должно быть тридцать шесть, а не сорок два. Кари и его сторонники попались в ловушку, которую с самого начала расставил им Эйольв. Таков был его замысел — упорно оспаривать состав судей до тех пор, пока Кари с его сторонниками не превысят их численности. По такому поводу дело против поджигателей провалилось. А Эйольв тут лее повернул его в свою сторону. Он сказал, что иск Кари был злонамеренным, и теперь он обвиняет Кари и его сторонников в облыжном обвинении и требует, чтобы их, а не поджигателей, объявили вне закона.

– Стоит заметить, что эта фотография говорит сама за себя. – Он положил копию снимка на стол. – На лицах Гвюдмюндюра, Гвюдфинны и Йоурюнн совершенно безрадостное выражение, и обратите внимание, на каком расстоянии друг от друга стоят сестры: одна – на одной стороне, другая – на противоположной, а ребенка держит посторонний человек.

Кристина поднялась со своей табуретки, – очевидно, ей не терпелось уйти. Ари встал следом за ней, но продолжал говорить:

– Это предприятие наверняка изначально было обречено на провал, но закончилось все еще хуже, чем можно было предположить. Мариус принял в дар квартиру, чтобы не остаться без крыши над головой, но полученных от Гвюдмюндюра Иудиных денег так и не коснулся – тех самых денег, которые им заплатили за участие в воплощении плана, стоившего Йоурюнн жизни. Единственным светлым пятном во всей этой истории явилось, конечно, рождение Хьединна. – Ари сделал очередную попытку вернуть расположение Хьединна, робко ему улыбнувшись, но тот лишь сверкнул на него глазами. – Нам с Кристиной пора. Ей нужно вернуться в Акюрейри, пока погода совсем не разбушевалась… – солгал Ари.

На этот раз в землянку Торхалля вместе со мной поспешил Кари, чтобы сообщить о своем поражении. Только-только перевалило за полдень, и когда мы уходили, толпа зрителей окружила Эйольва и его поджигателей и, ликуя, поздравляла их с победой. Кари откинул дверную завесу и в кратких словах изложил Торхаллю суть случившегося. Торхалль лежал навзничь на своем ложе. Он громко выругался, сел и опустил больную ногу на землю. Никогда я не видел человека в таком гневе. Торхалль пошарил под ложем и вытащил короткое копье. То было, как сейчас помню, превосходнейшее оружие — острое, как бритва, лезвие выложено тонким серебряным узором. Подняв копье обеими руками, Торхалль обрушил его на огромный гнойник на своей лодыжке. Раздался тошнотворный хлюпающий звук, и я, можно сказать, услышал, как брызнули кровь и гной. Толстый ошметок гнойника шлепнулся на землю, и по земле расплескалась черная кровь. Торхалль охнул, проткнув гнойник, но мгновение спустя он уже был на ногах и с копьем в руке — на копье так и остались куски его плоти — он выбежал за дверь, даже не хромая. Он шел так быстро, что я с трудом поспевал за ним. Я увидел, что Кари, шедший бок о бок с Торхаллем, сорвал с головы повязку, тряхнул волосами и надел шлем.

Хьединн отошел от кухонной двери, чтобы их пропустить.

– Вам решать, верна моя догадка или нет, но сам я не сомневаюсь, что так все и было, – сказал Ари на прощание.

Торхалль ворвался в толпу сторонников поджигателей сзади. Первым ему попался один из родичей Флоси, человек по имени Грим Рыжий. Он едва успел заметить разъяренного Торхалля с копьем в руке и прикрыться щитом. Торхалль же, не останавливаясь, вонзил копье в щит с такой силой, что старый, из невыдержанного дерева щит треснул надвое. Рожон копья прошел сквозь тело Грима так, что кончик вышел из спины между лопатками. Едва Грим пал наземь, как со стороны друзей Кари кто-то крикнул:

Настроение у него испортилось, хотя, казалось бы, он должен радоваться тому, что сумел разгадать тайну давно минувших лет. Когда они с Кристиной вышли из дома под струи дождя, в голове у него крутились тягостные мысли. Стоило ли ему докапываться до истины? Он пролил свет на события прошлого, но кому от этого легче? Хьединну теперь придется жить с мыслью, что женщина, которая его воспитала, вероятно, убила его биологическую мать, и он будет терзаться сомнениями до конца своих дней. В лучшем случае он сможет познакомиться с единокровным братом – конечно, если только сумеет обнаружить следы сына Йоурюнн и Мариуса, да и то при условии, что тот еще жив.

— Торхалль! Не позволим ему в одиночку мстить поджигателям!

49

И началась яростная рукопашная. Обе стороны выхватили оружие и бросились в бой. Так я познал, как оно в конце концов решает дела, это исландское правосудие.

Интуиция Исрун не подвела: скандал, из-за которого Лауре пришлось оставить свою должность, не оказал значимого влияния на положение премьер-министра. Его политический авторитет нисколько не пострадал, и он по-прежнему внушал симпатию и доверие. Он согласился на одно-единственное телеинтервью по поводу Снорри, но честь пообщаться с ним выпала другой телекомпании, что Исрун не удивило. Поскольку именно она разворошила осиное гнездо, в число любимчиков Мартейнна Исрун не попала.

А еще я понял, как заработал Кари свою воинскую славу. Он сошелся лицом к лицу с двумя поджигателями — Халльбьерном Сильным и Арни, сыном Коля. Хальбьерн был могучий детина, приземистый и ширококостный. Он был вооружен мечом и ударил понизу, по ногам Кари. Но был он слишком неповоротлив. Кари высоко подпрыгнул, прижав колени к груди, и меч прошел под ним, не причинив ему вреда. Кари же, вновь утвердившись на земле, ударил своей боевой секирой о двух лезвиях Арни, сына Коля, и удар был нацелен столь точно, что попал в уязвимое место между плечами и шеей, проломил ключицу и разрубил грудь. Арни упал замертво. Кари успел повернуться к Хальбьерну, готовому нанести второй удар, сделал шаг в сторону и наискось полоснул секирой. Лезвие скользнуло вниз по краю щита Хальбьерна и отсекло большой палец на левой ноге. Хальбьерн закричал от боли и отпрыгнул назад. Тут подоспел один из друзей Кари, он обрушил на Хальбьерна копье с такой силой, что этот могучий человек рухнул наземь. С трудом поднявшись, он захромал, припадая на раненую ногу и оставляя на каждом шагу кровавый следок.

В интервью Мартейнн показал себя с весьма привлекательной стороны: он решительно осудил методы тех, кто распустил слухи, не подвергая, однако, слишком резкой критике Лауру, и отмел всякие инсинуации в свой адрес с улыбкой на устах, и весьма убедительно.

Дальше же я стал свидетелем такого, подобное чему видел не более пяти раз в своей жизни, хотя довелось мне участвовать во многих битвах. Стоя чуть позади Кари, я увидел летящее копье, которое метнул в него один из поджигателей. Кари был без щита, но, ступив в сторону, левой рукой поймал копье на лету. Тогда я понял, что Кари одинаково хорошо владеет обеими руками. И я говорю, он поймал копье, повернул его и метнул вспять прямо в толпу поджигателей и их сторонников. Он ни в кого не целил, но бросил его не глядя. Копье вонзилось в толпу и кого-то убило.

Прошло две недели. Внимание журналистов и блогеров переключилось на другие темы, и общественность потеряла интерес к скандалу в правительстве – новость перестала быть актуальной.

Теперь уже противники сошлись в кучу, секлись мечами, топорами и кинжалами, метали щиты в лица друг другу, били по головам, схватывались врукопашную. То была схватка не между обученными воинами, блюдущими порядки, искусно владеющими оружием. То была безобразная, хотя и не менее опасная, драка между разъяренными хуторянами.

Исрун краем уха слышала, что Лаура и Мартейнн стали парой, однако никакого официального подтверждения тому не было – они тщательно оберегали свою личную жизнь от любопытных глаз. И можно было не сомневаться, что Лаура продолжит во всем поддерживать Мартейнна, а кроме того, ей не придется опасаться, что ее действия будут иметь юридические последствия: за распускание слухов никто ее в тюрьму не посадит.

Миновала неделя с тех пор, как Исрун позвонил ее врач.

Поджигатели и их друзья стали отступать в беспорядке, и когда они попятились, Кари, опытный воин, начал охоту. Он выискал тех людей, которых я называл ему, тех, что подкупили Эйольва на встрече у ущелья. Один — Хальбьерн Сильный, — раненный в ногу, уже получил свое, другой был Бьярни, сын Бродд-Хельге. Увидев Бьярни среди бьющихся, Кари напал на него. В тесноте схватки Кари не мог пустить в ход секиру. Но он, опять-таки левой рукой, схватил копье, кем-то брошенное и воткнувшееся в землю, и просунул его в щель между двумя людьми. Противник же успел подставить свой щит и отразить удар, иначе копье проводило бы его. При этом Кари пришлось податься вперед, и Бьярни воспользовался этим. Он ударил мечом по ноге Кари, едва тот раскрылся. И вновь замечательное проворство Кари спасло его. Он отдернул ногу, повернулся, как танцор, на пятке, и опять ударил копьем. Спас Бьярни от смерти один из его людей, бросившийся со щитом наперерез. Копье пробило щит и распороло этому человеку бедро столь глубоко, что он остался калекой на всю жизнь. Кари отклонился назад, чтобы ударить в третий раз. Он бросил наземь секиру и, ухватив копье обеими руками, ударил прямо в Бьярни. Тот отклонился, пал на землю, и копье прошло поверху, а поджигатель вскочил на ноги и бросился наутек.

– Здравствуйте, Исрун, – с теплотой в голосе сказал он, и она тут же почувствовала, как у нее сводит живот от страха.

Теперь битва стала опасной и для зрителей. Отступающие поджигатели должны были пройти между палатками нескольких годи, друзей Ньяля. Эти годи и их люди нарочно перегородили дорогу, встретив злосчастных поджигателей тычками и насмешками. Тычки вскоре превратились в удары, и казалось, что весь Альтинг вот-вот втянется в общую битву. Человек по имени Сельви, который не держался ни чьей стороны, стоял рядом со своей палаткой, мимо которой бежали поджигатели. Сельви готовил пищу, большой котел с кипящей водой висел над огнем. Он неразумно укорил поджигателей в трусости, как раз когда Халльбьерн Сильный проходил мимо. Халльбьерн, услышав обидное слово, схватил того человека и сунул головой в котел.

– Здравствуйте, – промямлила она, во рту было так сухо, что ничего больше произнести она не смогла.

Кари и его союзники прогнали поджигателей через палатки и дальше до самого берега реки Оксар. Обе стороны уже понесли потери. Флоси направил копье, убившее одного из сторонников Кари; кто-то вырвал это копье из трупа и метнул его в Флоси, ранив его в ногу, хотя и не сильно. Но среди всех отличался Кари. А из тех, кто унизил его на суде, главным был Эйольв-законник. Кари жаждал отмщения. Когда поджигатели, ища спасения, пустились вброд по отмелям, Торгейр Ущельный Гейр, который сражался на стороне Кари, заметил алый плащ законника.

– Вот, пришли снимки, – сообщил врач. – Все выглядит замечательно.

У Исрун перехватило дыхание, и пару мгновений ей казалось, что у нее остановилось сердце. Она не ослышалась?

— Вон он, отплати ему за запястье! — крикнул Торгейр, указывая на Эйольва.

Наконец ей удалось выдавить из себя одно-единственное слово:

– Что?..

Кари выхватил копье у человека, стоявшего рядом с ним, и бросил его. Копье летело низко и попало Эйольву в живот, и убило его.

– Все выглядит замечательно, – повторил врач. – На снимках ничего не обнаружено – никаких новообразований. Все обстоит наилучшим образом, Исрун.

У нее словно гора с плеч упала. Болезнь, конечно, непредсказуема, но новости, которыми с ней поделился врач, несомненно, давали повод для оптимизма.

В последующие дни она вновь и вновь размышляла о том, стоит ли ей обсуждать проблемы со здоровьем с родственниками и коллегами.

После смерти Эйольва бой стал затихать. Противники обессилели, и сторонники Кари не хотели идти за реку и на подъеме драться с поджигателями. Было брошено еще одно, последнее, копье — никто не видел, кто его метнул — и оно попало в еще одного поджигателя. Подошли несколько главных годи, среди них Скафти Законоговоритель со многими своими сторонниками. Они разделили сражающихся и велели им прекратить бой. Довольно проливать кровь, сказали они. Пора заключить перемирие и попытаться уладить ссору.

Отец Исрун Орри переступил через свою гордыню и позвонил Анне, которая по-прежнему находилась на Фарерских островах. Исрун пообщалась с ними обоими и услышала две разные версии их телефонной беседы. Было, впрочем, очевидно, что возникшая между ними стена дала трещину. Исрун не сомневалась, что родители снова сойдутся еще до того, как наступит лето. Ей представлялось неразумным тревожить их в такой момент разговорами о своей болезни, тем более что она, судя по всему, отступила. Поэтому Исрун решила оставить пока все как есть.

Тогда я удивился, узнав, что раздор и убийство в Исландии можно оценить в деньгах. Полдюжины годи собралось перед Скалой Закона и образовали на скорую руку суд, чтобы посчитать, кто кого убил, сколько стоит погибший и кто должен выплатить возмещение. Совсем как купцы, торгующиеся о цене мяса.

То же касалось и ее коллег. Что она выиграет от того, что сообщит им о состоянии своего здоровья? Это была не та информация, которой хотелось делиться в профессиональной среде. Конкуренция за самые интересные редакционные задания была жесткой, да и место выпускающего редактора стало для нее вполне реальной перспективой. А для того, чтобы его занять, ей было необходимо оставаться сильной – как внутренне, так и внешне.

Усталые воины, только что рубившие друг друга, теперь стояли, опираясь о свои щиты, или сидели на земле, отдыхая и слушая, как годи ведут подсчет. Убийство такого-то человека приравнивалось к убийству другого на другой стороне, такая-то рана оценивалась во столько-то марок серебра, но затем эта сумма приравнивалась к ранению с противоположной стороны, и так далее. Под конец годи решили, что потери, понесенные поджигателями в битве на Альтинге, равны смертям, которые они причинили сторонникам Кари, и что обе стороны должны заключить мир и отказаться от прав на возмещение. И с тем небывалым событием, которым все началось, — сожжением Ньяля и его семьи — было тоже улажено. За смерть Ньяля следовало уплатить виру, равно и за смерть его жены, а поджигатели были объявлены вне закона. Флоси на три года запрещалось возвращаться в Исландию, а четверо самых неистовых из поджигателей — Гуннар, сын Ламби, Грани, сын Гуннара, Глум, сын Хильдира, и Коль, сын Торстейна, — изгонялись безвозвратно. Однако ради мира приговор об изгнании вступал в силу не ранее следующей весны, чтобы главные совершители зла могли за зиму устроить свои дела, прежде чем навсегда покинут Исландию.

Все эти соображения, однако, не стоили ничего по сравнению с новостями, которыми Исрун обрадовал врач. Она порхала от счастья.

– По поводу вашего будущего я настроен оптимистично, – заключил он.

Единственный, за кого никто не платил и не требовал виры, был Эйольв. Все согласились, что из-за его нечестных поступков о суде пошла дурная слава. Один за другим воинственные хуторяне обменивались рукопожатиями, и так завершилась самая ужасная во всех отношениях битва, какая когда-либо имела место перед Логбергом — Скалой Закона.

И в этот раз Исрун была склонна ему поверить.



ГЛАВА 11

Роберт не раз и не два пробовал дозвониться до Сюнны, но она так и не ответила. А потом ее номер вообще был деактивирован. Роберт, конечно, понимал, что вернуть Сюнну у него уже не получится, но кто мог запретить ему продолжать эти попытки? Ведь он по сути своей достойный человек, разве нет? Просто в какой-то момент наркотики полностью подчинили его себе.

— Изгнание на три года — с этим я могу согласиться, однако такая жизнь не для тебя, парень, — заявил Кари тем же вечером.

После того как выяснилось, что Эмиль считал его убийцей Бильгьи, общественный суд признал его виновным, и Роберта в очередной раз вызвали на допрос – исключительно для проформы, поскольку никаких улик против него по-прежнему не имелось. Тюрьмы он избежал, а вот избавиться от воспоминаний о несчастной девушке, которая истекала кровью, после того как он ударил ее, а потом долго и мучительно умирала, ему было не суждено.

Роберт уехал из Исландии, махнув рукой на учебу. Родители сделали вид, будто верят ему, но не было никаких сомнений, что правда им известна, как и всем остальным.

Он вспомнил обо мне после побоища и позвал меня в свою землянку. Там он рассказал мне все, что мог припомнить о жизни моей матери Торгунны на Оркнеях — в том числе и подробности, мною уже рассказанные, — а теперь старался объяснить мне, почему я должен позаботиться сам о себе. Когда годи объявили свое решение у Скалы Закона, один только Кари не согласился с их суждением. Он отказался признать, что убийства и членовредительство, случившиеся в этой схватке, могут быть приравнены к убийствам Ньяля и его семьи, совершенным поджигателями.

Теперь ему предстояло начать все с чистого листа вдали от дома. И сделать это было непросто.

— Перед лицом знатнейших годи этой земли я объявил, что продолжу мстить поджигателям, — продолжал он. — Это значит, что рано или поздно меня приговорят к изгнанию и заставят покинуть Исландию. Если приговор будет мягким, меня изгонят на три года. Если же я вернусь до истечения этого срока, приговор станет жестче, и меня изгонят до конца жизни. Тот же, кто объявлен вне закона, но находится в Исландии, считается преступником. Всякий человек ему враг, если только его друзья не рискнут взять его под защиту. Его молено убить, и убивший имеет право завладеть его имуществом. Такая жизнь не для тебя.

А кроме того, Роберта терзали кошмары. Они не оставляли его ни на одну ночь – стоило лишь сомкнуть веки.

Я упрашивал Кари позволить мне и дальше служить ему. Но он отказал мне. Ему не нужны ни помощники, ни спутники. Мстить он будет один, а тринадцатилетний паренек станет ему помехой. Однако есть у него предложение: мне следует отправиться на Оркнеи, ко двору ярла, и самому узнать побольше о своей матери.

50

— Если кто и знает что-нибудь о твоей матери, так это мать ярла, коль она еще жива. Эйтни ее имя, они с Торгунной очень неплохо ладили. Обе родом из Ирландии и часто просиживали часами, переговариваясь по-ирландски.

Ари и Кристина сидели на кухне у него дома на Эйраргата. Ари отхлебывал чай, рассеянно глядя из окна на горы. Утром он, вместо того чтобы пойти в бассейн, совершил пробежку, после чего принял душ и теперь чувствовал себя обновленным человеком – духовно и физически. Погода как нельзя лучше подходила для таких занятий: слабо моросящий дождь, а в воздухе аромат весны.

К тому же он обещал, что возьмет меня с собой, коль скоро сам когда-нибудь окажется на Оркнеях. Так я был вознагражден за соглядатайство на Альтинге.

После того как карантинные ограничения были сняты, Кристина стала частой гостьей в Сиглуфьордюре, да и Ари периодически навещал ее в Акюрейри.

Теперь, когда ему удалось вернуть ее расположение, он не мог позволить себе ни одного неверного шага.

Сообщение Кари о том, что на Оркнеях от самой матери ярла я могу узнать что-то верное о моей родной матери, совершенно изгнало из мой головы прежнее, не слишком обдуманное намерение прилепиться к Гудрид и Торфинну. До закрытия Альтинга оставалось еще шесть дней, народ разъезжался по домам, а я провел эти шесть дней, переходя от землянки к землянке самых зажиточных хозяев в поисках работы. Я предлагал себя в работники, надеясь провести осень и зиму на каком-нибудь хуторе, занимаясь теми же скучными делами, какими занимался в Гренландии. Я получил бы стол и кров, а по весне скромную плату. Я понимал, что расплатятся со мной скорее всего товаром, а не звонкой монетой, но и того бы хватило, чтобы уплыть на Оркнеи. С виду я был щупловат, и хозяева хуторов не зарились на меня. Зимой лишние руки не нужны, а лишнего работника нужно кормить из зимних запасов. Да еще беда — ведь никто не знал, кто я такой. В плотно сбитом обществе исландцев это большой недостаток. Ибо там о каждом все известно — откуда родом и кем слывет. Люди же, к которым я обращался, знали только, что рос я в Гренландии и некоторое время провел в Винланде, о котором мало кто слышал. Смущал их и мой разговор, не как у обычного работника — за это следует благодарить Гудрид, — и что явно я не раб по рождению, хотя порою замечали, что зелено-серые глаза выдают во мне чужеземца. Цвет глаз, полагаю, унаследовал я от Торгунны, но сказать им, что я сын Торгунны, никак не мог. Это было бы крушением всех надежд. Я пытался исподволь вызнать о своей матери, не говоря, зачем мне это нужно. И ничего хорошего в ответ не получал. Собеседники обычно отпускали замечания насчет «иноземных ведьм» и говорили о чем-то, именуемом «привидениями». Не желая казаться чрезмерно любопытным, я не стал продолжать расспросы. Так что за исключением Кари никому я не открыл своего происхождения.

– Как погода, ничего? – поинтересовалась Кристина.

– Очень даже ничего.

– Возможно, я когда-нибудь и привыкну к Сиглуфьордюру. – Она издала звонкий смешок, который так нравился Ари.

Так моя безымянность, которая помогала мне следить за поджигателями, теперь стала помехой. И я встревожился, что не найду пристанища на осень и зиму. Однако некий человек догадался, кто я такой, и не сводил с меня глаз.

– Ну что ж, место для тебя в этом доме найдется, – заметил он.

– Не спеши, Ари. Тут надо подумать. С тех пор как появился туннель, нет никаких проблем, чтобы жить в Акюрейри, а работать в Сиглуфьордюре. Может, это тебе лучше ко мне переехать?

То был сам Снорри Годи, могущественный вождь рода, чья сводная сестра Турид, дочь Барка, украла постельный полог моей матери во Фродривере.