Нора Робертс

Сюрприз для Айседоры

Пролог

Нет, он не мог оставаться здесь. В этом старинном респектабельном доме Джед чувствовал себя словно в западне.

Повсюду, казалось, затаились призраки, и, чтобы изгнать их, недостаточно было просто накрыть мебель чехлами, запереть двери и уйти. Комнаты, даже пустые, хранили слишком много воспоминаний.

– Капитан Скиммерхорн?

Черт побери! Уже неделю он не капитан полиции, и за эту неделю устал объяснять всем, что вышел в отставку.

Джед посторонился. Огромный гардероб красного дерева плавно проплыл через величественный холл в промозглое утро.

– Да?

– Похоже, мы вынесли все, что вы хотели отправить на склад. Может, проверите?

– Хорошо.

Джед поднялся на второй этаж. В конце концов, в его жизни было столько обязанностей, эта – всего лишь еще одна.

Что-то подтолкнуло его к комнате, в которой он жил в детстве и позже, когда остался один. Он остановился в дверях и, сунув в карманы крепко сжатые кулаки, приготовился к шквальному огню воспоминаний.

В этой комнате он плакал тайком, стыдясь своих слез. Мужчине из рода Скиммерхорнов не подобает открыто выказывать слабость. А потом, когда слезы высыхали, он всякий раз вынашивал мщение. Беспомощное детское мщение, неизменно обращавшееся против него самого. В этой комнате он научился ненавидеть. Но это всего лишь комната. Всего лишь дом. Он убедил себя в этом задолго до того, как вернулся сюда уже взрослым мужчиной. И все встало на свои места. Ему даже нравилось жить здесь…

До того, как это все случилось с Элейн.

– Джедидая.

Джед вздрогнул. Правая рука рванулась к пистолету, но он вовремя осадил себя. Прежде никто не смог бы незаметно подобраться к нему сзади. Именно поэтому он теперь не носит оружие.

Джед расслабился и оглянулся. Его бабушка, Онория Скиммерхорн Роджерс, в норковом манто, со скромными бриллиантами в ушах, с аккуратно уложенными белоснежными волосами, казалась бы беззаботной состоятельной вдовой, если бы не тревожное выражение ее синих глаз.

– Мне казалось, я убедила тебя подождать, – тихо сказала бабушка, тронув его за плечо.

Джед отпрянул. Как истинный Скиммерхорн, он не терпел, когда его трогали.

– Не было причин ждать.

– А для этого ты нашел причину? – Бабушка показала на оголенную комнату. – Нашел причину опустошить дом, избавиться от своих вещей?

– В этом доме нет ничего моего.

– Глупо!

– Что глупо? Поражение? Или то, что я еще жив? Если бы она так сильно не тревожилась, его резкий ответ вызвал бы не менее резкий выговор.

– Дорогой, не может быть и речи о поражении. Или о чувстве вины. – Онория физически ощутила, как внук отдаляется от нее, и погладила его по щеке, хотя – верь она, что это поможет, – с большим удовольствием хорошенько встряхнула бы его. – Тебе просто нужно время.

Джед собрал всю силу воли, чтобы не отпрянуть от прикосновения бабушкиных пальцев.

– Я выбрал такой способ.

– Отказаться от семейного дома?

– Семья? – Его смех прозвучал резко, и холл ответил насмешливым эхом. – Мы никогда не были семьей. Ни здесь, ни в каком другом месте.

Ее взгляд, до этого ласковый и сочувственный, стал жестким.

– Отказываться от прошлого так же скверно, как и жить в нем. Что ты делаешь? Отшвыриваешь все, что заработал, все, чего достиг? Признаю, я не была в восторге от твоего выбора профессии, но это был твой выбор, и ты добился успеха. Став капитаном полиции, ты сделал для прославления имени Скиммерхорнов больше, чем все твои предки с их деньгами и властью.

Колин Маккалоу

– Я пошел в копы не для того, чтобы прославить свое чертово имя.

Слишком много убийств

– Конечно. Ты сделал это ради себя, несмотря на огромное семейное давление… включая мое. И мне оставалось лишь удивляться, откуда у тебя столько сил.

Онория с тревогой смотрела на Джеда. Как любая бабушка, она волновалась из-за того, что он сильно похудел в последние месяцы, но, как женщина, не могла не признать, что его осунувшееся лицо под взъерошенными светлыми, с золотистым отливом волосами стало еще интереснее. Высокий, широкоплечий, очень мужественный, несмотря на обманчиво мягкие чувственные губы. А в ярко-синих глазах, таких же, как и ее, сейчас дерзких и одновременно затравленных, она видела мятущегося подростка, которого так хорошо помнила.

* * *

Однако того мальчика уже нет, а этому мужчине она вряд ли могла чем-то помочь.

Апрель 1967 г.

– Я не приветствовала твое возвращение сюда после смерти родителей, но и это твой выбор. А сейчас ты явно совершаешь ошибку. Продажа дома и отказ от карьеры – не ответ на трагедию. Ты разочаровываешь меня, Джедидая.

3 апреля 1967 г.

Ему стало больно. Бабушка редко так говорила, и эти ее слова жалили сильнее, чем когда-то злобные оскорбления отца.

М-ру Пью

– Лучше разочаровать тебя, чем взять на себя ответственность за жизнь даже одного полицейского. – Джед вынул руки из карманов, с трудом разжал кулаки. – Я не могу командовать. Может, никогда больше не смогу. А что касается дома, его надо было продать давным-давно. После смерти родителей. И я продал бы его, если бы Элейн согласилась. – Он сглотнул горький комок в горле. – Теперь ее тоже нет, и я сам принял решение.

Парацельс-колледж Университет Чабба

– Да, сам. Но неверное решение.

Холломен, Коннектикут

Ярость вскипела в нем. Захотелось ударить кого-нибудь, кого угодно. Такое желание накатывало на него теперь слишком часто. И именно поэтому он был теперь гражданским лицом, а не капитаном Д. – Т. Скиммерхорном из полицейского департамента Филадельфии.



– Как ты не понимаешь? Я не могу жить здесь. Я не могу спать здесь, я задыхаюсь. Я должен убраться отсюда хоть к черту.



– Тогда переезжай ко мне. На праздники. Хотя бы до первого января. Отдохни, пока не совершил непоправимую глупость. – Ее голос снова смягчился. – Джедидая, прошли месяцы с тех пор, как Элейн… как Элейн была убита.

Уважаемый мистер Пью!

– Я знаю, сколько времени прошла. – Да, он точно знал момент смерти своей сестры. В конце концов, ведь это он убил ее. – Я глубоко тронут твоим приглашением, но у меня свои планы. Сегодня я еду смотреть квартиру. На Саут-стрит.

Признаю свое поражение. Сто тысяч долларов находятся в вашей комнате, как вы требовали в письме от 29 марта. Я позаботился о том, чтобы мое присутствие в колледже не показалось подозрительным. Прошу вас не требовать от меня больше. Мои карманы пусты. Искренне ваш,

– Квартиру. – Онория вздохнула. – Господи, Джедидая, ну что за чепуха! Купи себе другой дом, если уж не можешь жить в этом, попутешествуй, но не хорони себя в какой-то убогой комнатенке.

Говорун.

Джед с удивлением обнаружил, что еще может улыбаться.

– В объявлении говорится, что квартира тихая, просторная и в хорошем районе. Мне это не кажется убогим.

Бабушка, – он сжал ее руки, не давая возразить, – хватит спорить.

Онория снова вздохнула, признавая свое поражение.

Глава первая

– Я хочу только лучшего для тебя.

Дрожащими руками Эван Пью достал из своей почтовой ячейки простой белый конверт с именем и адресом, отпечатанными, как и само письмо, на машинке. Темный квадрат ячейки пустовал с самого утра, всякий раз, когда Эван проходил по вестибюлю между завтраком и обедом. И вот, наконец, в половине третьего ответ появился!

– Как всегда. – Джед с трудом справился с нервной дрожью, чувствуя, как стены наступают на него. – Прошу тебя, уйдем отсюда.

По пустому коридору Эван направился к винтовой лестнице. Парацельс-колледж, новое здание, спроектированное выпускником университета, ныне всемирно известным архитектором, поражал безупречностью изогнутых линий. Впрочем, суровый, аскетический стиль его создателя сказался и здесь: белые мраморные полы и стены, крошечные застекленные сады камней, белый свет, льющийся из матовых светильников, минимум декора. На верхнем этаже, где находилось общежитие Эвана, белый мрамор уступал место серой краске стен и серому резиновому покрытию пола — очень практично, при этом просторно и светло. Это же относилось и к комнатам, за что обитатели Парацельс-колледжа обожали своего архитектора. В свое время ему пришлось ютиться в крохотной келье общежития, построенного еще в 1788 году, и потому в новом здании жилого пространства и ванных комнат было вдоволь.

Эван прошмыгнул по пустому коридору второго этажа, скользнул в комнату и окинул ее быстрым взглядом — что, если его сосед, Том Уилкинсон, не ушел на занятия вместе с другими второкурсниками, населявшими это крыло общежития подготовительного факультета медицинского колледжа? Студенты-медики — люди серьезные, но даже они нет-нет, да и прогуливают. Однако в комнате никого. Все в порядке.

Как ни странно, комната не была захламлена. Оба парня имели автомобили, поэтому велосипедов в комнате не наблюдалось. Пол не загромождали кучи коробок, которые так любят накапливать студенты. Два письменных стола перед окнами разделял высокий, до потолка, книжный шкаф. По обе стороны от входной двери стояли две большие односпальные кровати. В боковых стенах справа и слева тоже по двери. Уилкинсон, жизнерадостный юноша, украсил свои стены плакатами с сексуальными кинозвездами. Стены на стороне Эвана Пью оставались голыми, за исключением пробковой доски с приколотыми напоминаниями и несколькими фотографиями.

Глава 1

Эван направился к своему столу, открыл по очереди выдвижные ящики и просмотрел их содержимое, раздумывая, какого размера должен быть сверток. «Зависит от достоинства банкнот», — заключил он, закрывая последний ящик, в котором, как и в предыдущих, не нашлось ни единой банкноты и никакого, даже маленького свертка. Эван окинул взглядом свою постель — клубок простыней и одеял, подошел к ней и с ожесточением перерыл сверху донизу. Ничего. Ни на кровати, ни под кроватью.

В театре «Либерти» – как всегда перед Рождеством – шла генеральная репетиция инсценировки диккенсовского «Святочного рассказа с привидениями».

Затем с тем же результатом проверил книжные полки и застыл на месте, удивляясь, почему он такой болван. Откуда его жертве знать, какая половина комнаты принадлежит Эвану? Или что она вообще поделена?

В любом зрительном зале без публики – с игрой света и костюмов на сцене, с гулкими голосами актеров – есть особая магия: магия волшебства, невероятных превращений, пульсирующей энергии безудержных амбиций.

Том не отличался аккуратностью, однако самый тщательный обыск не помог найти сверток.

Айседора Конрой стояла за кулисами не в силах оторвать взгляд от сцены. Волнение окрасило легким румянцем ее матовую кожу, улыбка тронула чувственные губы. От восторга ее карие глаза широко распахнулись, оттенив нежное, с тонкими чертами лицо. Темные с золотистым отливом волосы придавали ей особое очарование и живость. Театр был у нее в крови – она впитала его магию с самого детства.

Остались шкафы. На этот раз Эван начал со шкафа Тома и, не добившись успеха, перешел к собственному. В этих больших, во весь рост, шкафах гений архитектора сказался особенно ясно, ибо он принадлежал к тому роду людей, которые не забывают своего прошлого и знают, как много хлама способны накопить студенты (и студентки!) за год проживания в комнате. Встроенные шкафы, почти в метр глубиной, занимали целую стену. С краю были выдвижные ящики, затем шли открытые полки и, наконец, добрая половина шкафа оставалась свободной. Только освещение подкачало — декан боялся пожара. Лампочки на двадцать пять ватт, не больше! Дверцы на пружинах, открытыми оставить нельзя — еще одна причуда декана, который ненавидел беспорядок и полагал, что открытые дверцы создают опасность для жизни.

Происходящее на сцене Айседора переживала почти как реальность. Наблюдая за отцом, бряцающим цепями и произносящим нараспев зловещие пророчества, она готова была поверить в призраков. И сейчас он был для нее скрягой Марли, навечно закованным в цепи собственной жадности.

Эван щелкнул выключателем и ступил в шкаф. Дверца захлопнулась, но в этом не было ничего необычного. Эван сразу увидел сверток: на веревке, под потолком. Юноша нетерпеливо бросился к добыче, не удивившись, что жертва вздумала запрятать ее в глубину шкафа, причем туда, где не было ни выдвижных ящиков, ни полок. Эван не взглянул на потолок, он смотрел лишь на сверток. Сквозь прозрачную упаковочную пленку даже в тусклом свете слабой лампочки были ясно видны банкноты — стодолларовые, новые, необтрепанные, плотно уложенные одна к одной в толстый брикет.

Вдруг Марли громко потребовал изменения мизансцены, став Квентином Конроем, актером и директором театра.

Подбежала Офелия, сестра Айседоры.

Эван, уже потянувшийся за пачкой, на мгновение застыл, наслаждаясь моментом. Как ловко он все провернул! Жаль, нельзя поделиться триумфом — если он собирается и дальше шантажировать Говоруна. А он собирается? В конце концов, деньги ему не нужны… Не в деньгах дело. Они всего лишь орудие, благодаря которому он, Эван Пью, обычный девятнадцатилетний второкурсник Чабба, способен доставить другому человеческому существу сильнейшие душевные страдания. Какое славное чувство! Разумеется, от Говоруна он не отстанет!

– Дора! Мы отстаем от графика на двадцать минут.

Пальцы Эвана коснулись обертки, он потянул сверток. Веревка не пускала. Эван дернул сильнее. Сверток полетел вниз, руки дернулись следом, не желая выпускать трофей.

– У нас нет никакого графика, – прошептала Айседора, одобрительно кивая: сцена неуловимо изменилась и стала совершенной. – Я никогда не составляю графиков для коммерческих поездок. Посмотри, Ли. Разве не чудесно?

В ту же секунду раздался громкий звук — не то рев, не то свист; предплечья и грудь Эвана охватила жуткая боль; мелькнула мысль, что его укусил тираннозавр. Парень бросил брикет денег и попытался схватить то, что в него вцепилось. Пальцы коснулись холодной стали — не одного, а целого ряда кинжалов, вонзившихся в его плоть между костей.

Офелия перевела взгляд на сцену.

У Эвана перехватило дыхание, потом он закричал — пронзительно и хрипло, не понимая, почему его рот вдруг наполнился пеной. Он кричал, кричал, кричал…

– Да. Хотя один бог знает, как ему удается год за годом с таким успехом возобновлять один и тот же спектакль.

Вопль проник в комнату, но услышать его было некому. В коридорах по-прежнему стояла тишина — архитектор знал толк в звукоизоляции, а бюджет позволял на нее не скупиться. В самом деле, не могут же Парсоны позволить, чтобы дарованные ими скульптуры работы Родена и Генри Мура ютились в каких-нибудь бараках.

– Традиция, – просияла Дора.



Покинув театр, она не перестала любить его, не перестала восхищаться отцом, научившим ее блистать в любой, самой невыигрышной роли. Она сотни раз видела перевоплощения отца на сцене, была свидетелем его триумфов и провалов, но никогда Квентин Конрой не забывал о своем предназначении: развлекать.

Эван Пью умирал два часа. Кровь медленно покидала его тело, ноги отказывались служить, дыхание становилось все более прерывистым. Перед тем как сознание покинуло Эвана, он успел подумать, что, по крайней мере, полиция найдет рядом деньги и письмо Говоруна.

– Помнишь маму с папой во «Сне в летнюю ночь»? Титания и Оберон!



Ли восхищенно закатила глаза и улыбнулась.



– Как это можно забыть? Мама неделями не выходила из образа. Нелегко жить с королевой фей и эльфов. И если мы сейчас же не уберемся отсюда, эта королева начнет перечислять, что может случиться с двумя одинокими женщинами, рискующими отправиться на машине в Виргинию.

— Не может быть! — воскликнул капитан Кармайн Дельмонико. — А день еще не кончился. Скажите кто-нибудь, ради Бога, который час!

Дора обняла Ли за плечи.

— Полседьмого скоро, — донесся из шкафа голос Патрика О’Доннелла. — И тебе это хорошо известно.

– Успокойся. Я ее нейтрализовала, а у папы через минуту перерыв.

Кармайн вошел в дверцу — пружину с нее уже сняли, — и его глазам предстала сюрреалистическая композиция вроде тех, что выставляют в восковом музее ужасов. Патси поместил в шкаф два небольших «солнечных» прожектора взамен тусклой декановой лампочки, и первое, что увидел Кармайн в их пылающей белизне, было свешивающееся с низкого потолка обмякшее тело парня, плечи и грудь которого безжалостно сжимало нечто напоминавшее челюсти белой акулы, только не из плоти, а из ржавой стали.

И точно. Ровно через минуту актеры разошлись, и Дора вбежала на сцену.

– Папа, ты был великолепен.

— Господи! — выдохнул Кармайн, осторожно осматривая тело, насколько это позволяло пространство шкафа. — Патси, ты когда-нибудь видел что-то подобное? Что это такое, черт меня подери?

– Спасибо, дорогая. – Он величественно поднял руку, и изорванный саван заколыхался вокруг него. – По-моему, грим лучше, чем в прошлом году.

— Здоровенный медвежий капкан, по-моему, — предположил Патси.

И действительно. Казалось, что красивое отцовское лицо вот-вот начнет разлагаться.

— Медвежий капкан в Коннектикуте? По эту сторону Скалистых гор медведей уже лет сто как не видели, разве что в Канаде или какой-нибудь глуши, — сказал капитан, присматриваясь к зубьям, многие из которых вошли в тело до отказа. — Хотя, — добавил он, поразмыслив, — может, у кого и завалялась такая штуковина в сарае.

– Лучше. Ты ужасен. – Дора легко поцеловала его в губы, стараясь не размазать грим. – Жаль, что мы пропустим первый спектакль.

Кармайн отступил в сторону, позволяя Патрику закончить осмотр, потом оба взглянули друг на друга.

— Придется снять его вместе с капканом, — сказал Патрик. — Слишком опасно разжимать его здесь, в шкафу. Пружина, похоже, такой силы, что если не удержишь, то как раз руку отхватит. Я вижу, потолок тут гораздо ниже, чем в комнате, значит, где-то должна проходить балка. Занятно.

– Ничего не поделаешь. – Квентин надулся. Театральную династию Конроев продолжал теперь только сын. Обе дочери были для нее потеряны: одна вышла замуж, другая ударилась в свободное предпринимательство. Правда, ему иногда удавалось заманивать их на небольшие роли. – Итак, мои малышки отправляются на поиски приключений.

— Прикручено не шурупами, а болтами, — заметил Кармайн, — значит, балка есть. И что теперь? Выпиливать бензопилой? Рушить здание?

– Папа, мы едем на аукцион, а не в дебри Амазонки.

Он заметил сверток в прозрачном пакете и нагнулся.

– Не вижу разницы. – Квентин подмигнул и поцеловал Ли. – Берегитесь змей.

— Хм… Все страньше и страньше, Патси. Если только это не «кукла», то тут полно денег. Приманка для жадных. Парень видит ее, хватает и в буквальном смысле попадается в ловушку.

– О, Ли! – Шелестя турнюром и перьями шляпы, на сцену выбежала Трикси Конрой. – Звонит Джон. Он не может вспомнить, что сегодня у Мисси: собрание девочек-скаутов в пять или урок музыки в шесть.

– Я все записала. Как он будет справляться с детьми три дня, если не может прочитать список? Ли метнулась за кулисы.

Разобравшись с этим, Кармайн осмотрел сам шкаф, мечту студента, ставшую явью. Четыре с лишним метра в длину и почти метр в глубину, ряд выдвижных ящиков, открытые полки, основное же пространство отдано под коробки и всевозможный хлам, которым обычно богаты студенты. Место под капканом свободно — очевидно, хозяин шкафа любил порядок.

— Поставлено со знанием дела, — сказал Кармайн. — Болты явно вкручены в перекрытие или балку — капкан не сдвинулся ни на йоту, когда сработала пружина.

– Джон такой милый. Безупречный зять, – прокомментировала Трикси. – А теперь, Дора, пообещай, что осторожно поведешь машину.

— Ну, теперь его, по крайней мере, можно безопасно снять. Ты все посмотрел?

– Обещаю, мама.

— Думаю, да. Ты сам-то веришь в происходящее?

– Да, конечно, ты всегда осторожна. Ты не будешь подсаживать попутчиков?

— Нет. Это уже двенадцатое за восемнадцать часов.

– Даже если они будут умолять на коленях.

— Увидимся в морге.

– И ты будешь останавливаться каждые два часа, чтобы давать отдых глазам?



– Строго по часам, мама.

Сержанты Эйб Голдберг и Кори Маршалл — помощники Кармайна — с ошеломленным видом стояли у письменного стола Эвана Пью.

Трикси пожевала нижнюю губу, пытаясь – как обычно – предусмотреть все возможные опасности.

— Двенадцать, Кармайн? — спросил Кори.

– Все-таки Виргиния ужасно далеко. И может пойти снег.

— Двенадцать. И почти все разные. Хотя этот случай заслуживает главный приз. Медвежий капкан. Паренек щуплый, так что ему хватило.

– У меня шипованная резина. – Дора поцеловала мать. – Перестань волноваться. В машине есть телефон, и я буду звонить со всех границ штатов.

— Двенадцать! — присвистнул Эйб. — Двенадцати убийств за день в Холломене еще не бывало. Максимум четыре, когда байкеры устроили перестрелку на стоянке у Чабба. Но там все было просто и даже не особенно удивительно. То дельце ты распутал за неделю.

– Ах, какая прелесть! – Трикси заметно повеселела. – Да, Квентин, дорогой! Я только что заходила в кассу. – Она низко присела в реверансе перед мужем. – На всю неделю остались одни стоячие места.

— Похоже, тут я так быстро не справлюсь, — мрачно сказал Кармайн.

– Естественно. – Квентин закружил жену в вальсе. – У Конроев – только аншлаг.

— Это точно, — в один голос подтвердили оба сержанта.

– Ни пуха ни пера. – Дора поцеловала мать на прощание. – И не забудь, папа, сегодня днем ты показываешь квартиру.

— Ну, убийства-то не все на тебе, — утешил шефа Эйб. — Микки Маккоскер со своими ребятами, правда, целиком ушли в наркотики, зато Ларри Пизано уже занимается огнестрелами. Три долой, остаются только девять вместе с этим.

– Я никогда не забываю о деловых встречах. По местам! – крикнул он актерам и подмигнул дочери. – Счастливого пути, дорогая.

Под лязг его цепей Дора покинула сцену.

— Они все на мне, Эйб, и ты это знаешь. Я капитан детективов. А значит, и вам работа будет, каждый возьмет себе по жертве — вы мои методы знаете лучше, чем ребята Ларри. — Кармайн нахмурился. — Только не сегодня. Отправляйтесь домой, поешьте нормальной еды и хорошенько выспитесь. Встречаемся завтра в девять в комиссариате, идет?

Сержанты кивнули и вышли.

Айседора Конрой обожала торговаться и заключать сделки. Слово «распродажа» отзывалось в ней приятной дрожью предвкушения. Покупать она любила всегда, находя удовольствие в обмене денег на вещи. И удовольствие не уменьшалось от того, что очень часто она меняла деньги на вещи, совершенно для нее бесполезные. Все кончилось тем, что Дора открыла собственный магазин и обнаружила, что продавать так же приятно, как покупать, а аукционные залы казались ей очень похожими на театральные. Есть сцена, есть реквизит, есть персонажи. Как объяснила она несколько лет назад озадаченным родителям, их дочь остается актрисой, просто меняет обстановку.

Кармайн еще немного походил по относительно просторной для студенческого общежития комнате, отметив явное несоответствие между половиной, принадлежавшей убитому, и той, которой распоряжался Том Уилкинсон — молодой человек, его обнаруживший.

Сцену сегодняшнего представления Дора уже изучила. Декорации бедноваты, но ей доводилось играть и в менее приятном окружении. Похожее на огромный амбар, здание барахолки Шермана Портера прежде было скотобойней и до сих пор продувалось всеми ветрами. Товары были выставлены прямо на ледяном бетонном полу, где когда-то – на скорбном пути к тушеной говядине и свиным отбивным – мычали коровы и визжали свиньи.

Теперь, таращась на изделия из стекла, фарфоровые шкатулки, картины и резные изголовья кроватей, здесь бродили закутанные в пальто и шарфы люди.

Сейчас Уилкинсон ждал в своем временном пристанище, отведенным ему деканом; шкаф завесили простыней, и юноша под присмотром одного из помощников Патси забрал свою одежду, книги и прочие необходимые ему вещи. Кармайн пробежал глазами опись, составленную ассистентом, и вернулся к осмотру комнаты. Будь посреди нее проведена черта, граница, разделяющая владения жильцов, не могла бы быть более очевидна. Том не отличался любовью к порядку и чистоте, а Эван, напротив, был ими одержим. Даже записки на пробковой доске висели ровно и аккуратно. Никакого намека на причину убийства выудить из них не удалось. Обычные напоминания — забрать вещи из химчистки, купить марки, носки, писчие принадлежности. Все фотографии из мест, значительно более теплых, чем Холломен, — пальмы, пляжи, ярко окрашенные дома. И еще мужчина и женщина перед особняком, оба лет за сорок, излучающие благополучие, он в костюме, она — в вечернем платье.

– Ли, только взгляни на это! – Дора протянула сестре позолоченный молочник в форме женской туфельки. – Правда, изумительно?

Офелия Конрой Брэдшоу недоуменно изогнула золотистые брови. Несмотря на свое поэтичное имя, она была весьма практичной женщиной.

Не найдя ничего интересного в письменном столе, Кармайн отправился к Тому Уилкинсону, с жалким видом примостившемуся на краю своей новой постели. Даже внешне он совершенно не походил на Эвана Пью — высокий, симпатичный блондин атлетического сложения. Одет просто, никакой верблюжьей шерсти и кашемира. Во взгляде широко раскрытых голубых глаз читались страх и любопытство. «Убийцы так не смотрят», — решил про себя Кармайн.

– Ты хотела сказать «фривольно»?

– Господи, хоть раз приподнимись над здравым смыслом. – Дора любовно провела кончиком пальца по своду туфельки. – В жизни есть место и для нелепостей.

С трудом держа себя в руках, Том рассказал о том, как увидел кровь у шкафа Эвана, как стал звать соседа по комнате, а когда тот не отозвался, открыл дверцу. После этого рассказ стал более сбивчивым. Кармайн дал парню время прийти в себя, потом выяснил, что в детали жуткой картины в шкафу тот не вникал, а поспешил скорее убраться. Интерес к шокирующим подробностям, свойственный некоторым студентам-медикам, был ему, по-видимому, чужд. Деньги он если и видел, то предпочел о них не упоминать. Скорее всего, не видел, решил Кармайн. Том принадлежал к тем студентам, которым приходится экономить буквально на всем ради учебы, и искушение прихватить пакет, пока о нем никто не знает, могло оказаться слишком велико. На одежде Тома крови не было, кроссовки забрал ассистент из патологии. «Входя в шкаф, лужу обошел, а вот на обратном пути забыл, — пояснил Том, шевеля пальцами в дырках носков. — Кроссовки совсем новые, нельзя ли их… ну как-нибудь?» Кармайн невольно пообещал, что обувь постараются вернуть как можно скорее.

– Я знаю. Твой магазин.

— Тебе нравился твой сосед? — спросил он.

Дора хихикнула, вовсе не обидевшись. Ставя на полку молочник, она уже знала, что обязательно поторгуется за него, а потому достала из сумки ручку с терзающим гитару Элвисом Пресли и записала в блокнот номер лота.

— Нет, — без обиняков ответил Том.

– Ли, я просто счастлива, что ты поехала со мной.

— Почему?

– Кто-то же должен приструнивать тебя. – Внимание Ли привлекло цветное стекло начала века. Две-три желтые фигурки прекрасно подошли бы к ее коллекции. – Все же меня мучает совесть: ведь я бросила детей на Джона под самое Рождество.

— Бледная немочь! Того гляди ветром унесет.

– Тебе не терпелось удрать из дома, – напомнила Дора, разглядывая туалетный столик из вишневого дерева.

— Не думал, что ты судишь о людях только по внешности, Том.

– Поэтому-то я и чувствую себя виноватой. Закинув за спину конец красного шарфа, Дора наклонилась к медным ручкам столика.

— Я и не сужу, капитан. Я бы и с хиляком поладил, будь это обычный хиляк. Но Эван — другое дело. Он был такой… напыщенный. Весу в нем — что в котенке, да и то если под дождем вымокнет, а физиономия ну точно как у той чопорной курицы из мультфильма — мисс Фифи. Он даже не понимал, как глупо выглядит! Считал, что его внешность для парня — самый шик. И ничем его не проберешь! Толстокожий как слон.

– Милая, прошло всего три дня. Считай, что мы уже едем домой. Сегодня вечером ты зацелуешь детей, соблазнишь Джона, и все будут счастливы.

Ли натянуто улыбнулась прислушивавшейся к их разговору паре.

— Да, толстокожий, — мрачно сказал Кармайн. — А как у него было с учебой?

– Ты незаменима, когда требуется сформулировать самую суть.

— Отличник. Круглее не бывает, — проворчал Том. — Первый в группе. Даже рисовал лучше всех. Верите, тошнит уже от его рисунков черепных нервов морской собаки и глазного яблока быка. «Ах, посмотрите, как рисует Эван! Вот что такое настоящий анатомический рисунок!» Ну и зануда! Да хотя б нос так не задирал. Особенно перед теми, кто на стипендии, вроде меня. И так, видно, придется в армию или во флот пойти, а то никогда из долгов не выберусь. До собственной практики еще годы и годы.

Дора выпрямилась, отбросила волосы с лица и удовлетворенно кивнула:

— А с одногруппниками у него были нормальные отношения?

– Пожалуй, я увидела все, что хотела.

— Какое там! Эван вообще был странный. Возьмет вдруг свалит в Нью-Йорк на какую-нибудь оперу или заумную пьесу. В киноклубе не пропустил ни одного авангардного фильма. Устраивают благотворительный банкет — обязательно пойдет, купит билеты. Встреча с занюханным политиканом в светском клубе — только дай! А потом разглагольствует с таким видом, будто мы все деревенщины. Что меня удивляет: как это он без синяков ходил. У многих в Парацельсе руки чесались.

Она взглянула на часы. В Филадельфии начинается дневной спектакль. Ну, у родителей – свое шоу, у нее – свое. Она мысленно потирала руки в предвкушении начала аукциона.

— Он поздно возвращался? Может быть, храпел? У него были какие-нибудь… э-э… неприятные привычки?

– Надо занять хорошие места, прежде… Ой, подожди! Посмотри только!

Том Уилкинсон растерянно посмотрел на Кармайна.

Привлекшая ее внимание картина была совсем небольшая, сантиметров сорок пять на шестьдесят. Простая рама эбенового дерева словно сдерживала буйство малиновых, темно-синих, лимонно-желтых и ярко-зеленых спиралей. Абстрактное полотно дышало энергией, возбуждая Дору не меньше, чем красный ярлык, означающий резко сниженную цену.

— Нет. Если не считать неприятными его самомнение и хвастовство. А приходил всегда вовремя. Режим соблюдал.

– Вы поставили ее вверх ногами.

— В котором часу ты его обнаружил?

– Что? – Служащий обернулся и залился ярким румянцем. Вид улыбающейся лично ему Доры превратил семнадцатилетнего мальчишку в вихрь бушующих гормонов. – А… нет, мадам. – Он перевернул картину и показал Доре крюк сзади.

— Около шести. Физиология в биологическом корпусе закончилась в пять тридцать, и я сразу поехал сюда. Сестра купила себе новую машину и свой старый драндулет отдала мне. В кафетерии на Сайенс-Хилл все дорого, а бензин стоит гроши, так что на обед и ужин я приезжаю сюда. Питание включено в плату за общежитие, и кормят неплохо.

– М-м-м. – Она все исправит, когда картина станет ее собственностью, а станет обязательно, еще до конца дня.

— Большинство занятий проходят на Сайенс-Хилл?

– Эта партия только что прибыла, – сообщил юноша.

— Конечно. Во всяком случае, утех, кто решил заниматься медициной серьезно. На курсе есть парочка… хм… любителей. Ходят на историю искусства и подобную фигню. Но они тоже не здесь занимаются. В самом Парацельсе только один лекционный зал. Декан использует его исключительно для собственных проповедей о беспорядке в комнатах и вандализме.

Дора подошла поближе.

— Вандализме?

– Интересные вещи.

— Ну, это декан так выражается. Бывает, первокурсники немного пошалят. Как-то раз сад камней старыми кирпичами завалили, пришлось пригонять автовышку с люлькой, иначе их было не достать. А однажды статую в эротическое белье одели… По-моему, на вандализм не тянет, разве нет?

Она взяла фигурку свернувшегося клубком бассета с печальными глазами. Очаровательная собачка оказалась довольно тяжелой. Дора задумчиво покрутила ее в руках, но не нашла ни авторского клейма, ни даты.

— Пожалуй, не тянет, — согласился Кармайн без тени улыбки. — В вашем крыле живут только второкурсники, Том?

– Достаточно легкомысленно? – спросила Ли.

— Да, сэр. Всего четыре крыла, по одному на каждый курс. Здесь на нижних этажах тоже комнаты второкурсников.

– В самый раз. Получится потрясающий упор для двери. – Отложив собаку, Дора потянулась к высокой статуэтке – вальсирующие мужчина и женщина в костюмах середины прошлого века, – но, наткнувшись на толстые шишковатые пальцы, подняла глаза. – Простите.

— И поскольку большинство изучают естественные науки на Сайенс-Хилл, между обедом и шестью часами вечера тут пусто?

Пожилой мужчина поклонился, и Доре показалось, что она слышит хруст его суставов.

— Ну да. Кто заболеет, идет в медпункт, там дежурит медсестра. Бывает, кто-нибудь пропускает занятия, чтобы доделать важное задание, но сейчас у нас ничего такого в плане нет.

— А по утрам?

– Правда, прелестно? У моей жены была точно такая. Разбилась, когда дети подрались в гостиной. – Мужчина усмехнулся, показав зубы – для настоящих слишком белые и ровные. Красный галстук-бабочка и мятный, как от леденца, аромат были столь неотразимы, что Дора улыбнулась в ответ.

— Тоже никого. Разве что ремонтники. Декан, кажется, предпочитает вызывать их пораньше и сам следит, чтоб все было в порядке.

– Вы коллекционер?

Кармайн поднялся.

– В некотором роде. – Старичок поставил статуэтку и окинул оценивающим взглядом всю полку. – Том Эшворт. Живу здесь, во Франт-Ройял. – Вынув из нагрудного кармана визитную карточку, он предложил ее Доре. – Столько хлама набралось, что оставалось или дом побольше купить, или магазин открыть.

— Спасибо, Том. Хотел бы я, чтобы все мои свидетели были хотя бы вполовину так откровенны. Теперь иди, надо поужинать, даже если не хочется.

– Я вас понимаю. Дора Конрой. – Скрюченные артритом пальцы на миг сжали ее протянутую руку. – У меня магазин в Филадельфии.

* * *

– Я понял, что вы профи. – Эшворт довольно подмигнул. – Сразу вас заметил. Но, кажется, я не видел вас здесь раньше.

– Да. Не получалось. И в эту поездку мы сорвались спонтанно. Я притащила с собой сестру. Ли, познакомься. Том Эшворт.

Пришла пора навестить Роберта Хаймана, декана, кабинет которого находился внизу. Спускаясь по изящной, но слишком уж эфемерной лестнице (дурацкая мода — просветы между ступеньками!), Кармайн остановился и оглядел сверху центральную часть здания, похожего на широкую, кряжистую букву X. В крыльях размещались комнаты студентов, в центре — административные помещения и просторные квартиры руководителей колледжа, декана и казначея. Аспиранты проживали в куда менее просторных квартирах без кухонь в дальних концах каждого крыла. Четыре похожие квартиры, примыкавшие к ядру корпуса, занимали преподаватели, не имевшие руководящих должностей.

– Очень приятно.

– Я просто счастлив. – Эшворт пожал озябшую руку Ли. – Даже в это время года здесь не топят. Думаю, Портер считает, что посетителей разогревают торги.

Кабинеты находились на первом этаже, квартиры декана и казначея на втором. Довольно просторный холл во время ужина пустовал, дежурного на вахте не было, рабочий день закончился. За стойкой сквозь стеклянные стены ясно просматривались кабинеты, тоже пустые.

– Надеюсь, он прав. – Замшевые сапоги не спасали ноги Ли от холода. – Вы давно в этом бизнесе, мистер Эшворт?

Дойдя до стойки, Кармайн снова остановился, задумавшись, как ему найти декана. С противоположного конца холла, где находились столовая и комнаты отдыха, доносился живой и бодрый шум. Капитан вздохнул и приготовился очертя голову ступить в помещение с четырьмя сотнями жующих молодых людей, но в последний момент был счастливо избавлен от этой миссии. Из столовой вышел суетливый коротышка в костюме-тройке и, заметив Кармайна, двинулся к нему утиным шагом, как толстяк, хотя толстяком не был. Что-то с ногами. Лицо круглое и розовое, редкие каштановые волосы старательно зачесаны на плешь, но в карих глазах таился огонь, способный внушить трепет большинству обитателей Парацельса. Что-что, а красавцем декан не был.

– Почти сорок лет. Все началось с жены. Она вязала крючком салфетки, шарфы. Я добавил кое-какие безделушки, и мы стали торговать из гаража. – Эшворт сунул в рот курительную трубку. – В шестьдесят третьем барахла стало слишком много, и пришлось арендовать лавку в городе. Работали бок о бок, пока жена не скончалась весной восемьдесят девятого. Теперь мне помогает внук. Хороший мальчик, хотя и с большими странностями.

— Декан Хайман? — Кармайн протянул руку. Декан ее пожал. Крепкая хватка.

– Семейный бизнес – самый лучший, – сказала Дора. – Ли недавно начала работать в моем магазине неполный день.

— Давайте поднимемся ко мне наверх, — предложил декан, открывая проход в стойке и отпирая стеклянную дверь, за которой оказался лифт. В отличие от большинства маленьких лифтов ход у него был очень мягкий.

– Один бог знает, почему. – Ли сунула замерзшие руки в карманы пальто. – Я ничего не понимаю ни в антиквариате, ни в том, что может заинтересовать коллекционеров.

– Просто надо раскусить, чего люди хотят. – Эшворт зажег спичку, щелкнув ею по ногтю большого пальца, и вдохнул жизнь в свою трубку. – И сколько они готовы за это заплатить.

— Мой предшественник мистер Докинс, первый декан Парацельс — колледжа, страдал параличом ног, — пояснил Хайман, пока они плавно поднимались вверх, — однако его профессиональные качества вполне компенсировали как сам физический недостаток, так и стоимость установки лифта. — Декан хмыкнул. — А в Принстоне еще надеялись его переманить.

– Точно. – Восхищенная новым знакомым, Дора подхватила его под руку. – Похоже, аукцион начинается. Пора поискать свободные места.

Эшворт предложил Ли другую руку и горделиво повел красивых молодых женщин поближе к первому ряду.

— Кусай локти, Принстон, — ухмыльнулся Кармайн.

Дора достала блокнот и приготовилась играть свою любимую роль.

— Вы «чаббист», капитан?

Несмотря на невысокие цены, аукцион начался довольно энергично. Гул торгов, многократно отраженный высокими потолками, усиливал решимость Доры не упустить свой шанс в предстоящих сделках.

— Да, окончил в сорок восьмом.

Она увела туалетный столик из-под носа явно случайной здесь женщины, за бесценок отхватила лот, включавший молочник-туфельку, и быстро победила Эшворта в борьбе за набор хрустальных солонок.

— Вот как! Значит, вы из тех молодых людей, кто защищал нашу дорогую отчизну. Поступили вы, вероятно, еще до войны.

– Ваша взяла, – заметил он, когда Дора в очередной раз перебила его цену. – Весьма вероятно, на Севере вы получите за них чуть больше.

— В тридцать девятом. А в сорок первом записался добровольцем. Сразу после Перл-Харбора. Осенний семестр пропал, конечно, но меня это не заботило. Япошки и наци были важнее.

– Одна моя клиентка их коллекционирует, – сказала Дора, мысленно прикинув, что эта клиентка заплатит в два раза больше.

— Женаты?

– Неужели? В моем магазине есть набор из шести штук. Серебро с кобальтом. Если у вас останется время после аукциона, можете взглянуть.

— Да.

– Постараюсь. Ли, за следующий лот торгуешься ты.

— И дети есть?

– Я? – Ли с ужасом взглянула на сестру.

— Девочка от первого брака, София, ей уже шестнадцать. Сыну только пять месяцев, — послушно ответил Кармайн, не зная уже, кто тут кого допрашивает.

– Ты, ты. Привыкай. – Ухмыльнувшись, Дора кивнула Эшворту:

— Как зовут?

– Следите.

— Еще не решили.

Как Дора и ожидала, Ли начала очень робко, ее предложения едва достигали ушей аукциониста. Затем она потихоньку съехала на краешек стула, наклонилась вперед. Ее глаза загорелись. К окончанию торга она уже выкрикивала цены, как сержант, муштрующий на плацу новобранцев.

— О, понимаю. Серьезные семейные разногласия.

– Разве она не великолепна? – Дора обняла сестру за плечи. – Быстро учится. Настоящая Конрой.

— Скорее затяжной, но дружественный спор.

Ли прижала руку к неистово колотящемуся сердцу.

— Она победит, капитан, непременно победит! Поверьте моему опыту.

– Я купила все! О, боже, я купила все это. Почему ты меня не остановила?

Усадив гостя в кожаное кресло, декан Хайман подошел к бару.

– Зачем? Чтобы испортить тебе удовольствие?

— Херес? Скотч? Американское виски?

– Но… но… – Уровень адреналина в крови явно понизился, и Ли обмякла на стуле. – Но это же сотни долларов. Сотни.

— Джин не предлагаете?

– И хорошо потраченные. – Заметив абстрактную картину, Дора сосредоточилась. – А теперь за дело. – И тихо добавила: