Графиня следила за уборкой вещей, всем была недовольна и ходила за беспрестанно убегавшим от нее Петей, ревнуя его к Наташе, с которой он проводил все время. Соня одна распоряжалась практической стороной дела: укладываньем вещей. Но Соня была особенно грустна и молчалива все это последнее время. Письмо Nicolas, в котором он упоминал о княжне Марье, вызвало в ее присутствии радостные рассуждения графини о том, как во встрече княжны Марьи с Nicolas она видела промысл божий.
Гленнон не стал спорить. Закрывая дверь, он увидел, как мама накинула кофту. Он вспомнил, как папа говорил: «Не понимаю, почему ты всегда так кутаешься».
- Я никогда не радовалась тогда, - сказала графиня, - когда Болконский был женихом Наташи, а я всегда желала, и у меня есть предчувствие, что Николинька женится на княжне. И как бы это хорошо было!
Ли сидела на лестнице. Волосы её были собраны в два хвостика. Она посмотрела на руку, которую Гленнон по-прежнему прижимал к груди.
– Я вчера беспокоилась за тебя. Ты так внезапно убежал.
Соня чувствовала, что это была правда, что единственная возможность поправления дел Ростовых была женитьба на богатой и что княжна была хорошая партия. Но ей было это очень горько. Несмотря на свое горе или, может быть, именно вследствие своего горя, она на себя взяла все трудные заботы распоряжений об уборке и укладке вещей и целые дни была занята. Граф и графиня обращались к ней, когда им что-нибудь нужно было приказывать. Петя и Наташа, напротив, не только не помогали родителям, но большею частью всем в доме надоедали и мешали. И целый день почти слышны были в доме их беготня, крики и беспричинный хохот. Они смеялись и радовались вовсе не оттого, что была причина их смеху; но им на душе было радостно и весело, и потому все, что ни случалось, было для них причиной радости и смеха. Пете было весело оттого, что, уехав из дома мальчиком, он вернулся (как ему говорили все) молодцом-мужчиной; весело было оттого, что он дома, оттого, что он из Белой Церкви, где не скоро была надежда попасть в сраженье, попал в Москву, где на днях будут драться; и главное, весело оттого, что Наташа, настроению духа которой он всегда покорялся, была весела. Наташа же была весела потому, что она слишком долго была грустна, и теперь ничто не напоминало ей причину ее грусти, и она была здорова. Еще она была весела потому, что был человек, который ею восхищался (восхищение других была та мазь колес, которая была необходима для того, чтоб ее машина совершенно свободно двигалась), и Петя восхищался ею. Главное же, веселы они были потому, что война была под Москвой, что будут сражаться у заставы, что раздают оружие, что все бегут, уезжают куда-то, что вообще происходит что-то необычайное, что всегда радостно для человека, в особенности для молодого.
– Да, мне история не понравилась. – Ему не хотелось признаться, что в костре ему померещился папа.
– Кит ещё здесь?
Кит вчера остался на диване в гостиной, с одеялом, стаканом воды и пачкой чипсов.
XIII
– Нет, – ответила Ли.
Гленнон спустился и заглянул в гостиную. Стакан воды и одеяло были на месте, а пачка чипсов, конечно, исчезла.
31-го августа, в субботу, в доме Ростовых все казалось перевернутым вверх дном. Все двери были растворены, вся мебель вынесена или переставлена, зеркала, картины сняты. В комнатах стояли сундуки, валялось сено, оберточная бумага и веревки. Мужики и дворовые, выносившие вещи, тяжелыми шагами ходили по паркету. На дворе теснились мужицкие телеги, некоторые уже уложенные верхом и увязанные, некоторые еще пустые.
– Интересно, куда он ушёл?
– Какая разница, – сказала Ли, войдя за Гленноном в кухню, – есть более важные вещи. Например, Эверетт.
Голоса и шаги огромной дворни и приехавших с подводами мужиков звучали, перекликиваясь, на дворе и в доме. Граф с утра выехал куда-то. Графиня, у которой разболелась голова от суеты и шума, лежала в новой диванной с уксусными повязками на голове. Пети не было дома (он пошел к товарищу, с которым намеревался из ополченцев перейти в действующую армию). Соня присутствовала в зале при укладке хрусталя и фарфора. Наташа сидела в своей разоренной комнате на полу, между разбросанными платьями, лентами, шарфами, и, неподвижно глядя на пол, держала в руках старое бальное платье, то самое (уже старое по моде) платье, в котором она в первый раз была на петербургском бале.
– Что делать будем? Найдём Эверетта – и что? Крест ему на лице нарисуем, посмотрим, не сгорит ли он? – Гленнон размешал хлопья и сел, зажав в кулаке ложку. – Остров – неподходящее место для вампира. Как ему незаметно пить кровь, если все быстро сообразят, что происходит что-то нехорошее?
Наташе совестно было ничего не делать в доме, тогда как все были так заняты, и она несколько раз с утра еще пробовала приняться за дело; но душа ее не лежала к этому делу; а она не могла и не умела делать что-нибудь не от всей души, не изо всех своих сил. Она постояла над Соней при укладке фарфора, хотела помочь, но тотчас же бросила и пошла к себе укладывать свои вещи. Сначала ее веселило то, что она раздавала свои платья и ленты горничным, но потом, когда остальные все-таки надо было укладывать, ей это показалось скучным.
- Дуняша, ты уложишь, голубушка? Да? Да?
– Может быть, весь остров в курсе. Что, если все согласились снабжать Эверетта кровью?
И когда Дуняша охотно обещалась ей все сделать, Наташа села на пол, взяла в руки старое бальное платье и задумалась совсем не о том, что бы должно было занимать ее теперь. Из задумчивости, в которой находилась Наташа, вывел ее говор девушек в соседней девичьей и звуки их поспешных шагов из девичьей на заднее крыльцо. Наташа встала и посмотрела в окно. На улице остановился огромный поезд раненых.
– Но мы же не соглашались! Я не желаю кормить Эверетта!
Девушки, лакеи, ключница, няня, повар, кучера, форейторы, поваренки стояли у ворот, глядя на раненых.
Послышались лёгкие шаги. Гленнон замер, не донеся ложку до рта. Симус просунул голову в дверь, увидел Гленнона, зашипел и удалился.
– Он меня совсем возненавидел, – пробормотал Гленнон.
Наташа, накинув белый носовой платок на волосы и придерживая его обеими руками за кончики, вышла на улицу.
– Что ты ему сделал плохого? Вчера вечером он притащил здоровенную мёртвую крысу. Похоже, он победил её в честном бою.
– Не знаю. Он был со мной… на пробежке.
Бывшая ключница, старушка Мавра Кузминишна, отделилась от толпы, стоявшей у ворот, и, подойдя к телеге, на которой была рогожная кибиточка, разговаривала с лежавшим в этой телеге молодым бледным офицером. Наташа подвинулась на несколько шагов и робко остановилась, продолжая придерживать свой платок и слушая то, что говорила ключница.
– На пробежке? – Ли смотрела недоверчиво.
- Что ж, у вас, значит, никого и нет в Москве? - говорила Мавра Кузминишна. - Вам бы покойнее где на квартире… Вот бы хоть к нам. Господа уезжают.
– Скорее, это был спринт. – Гленнон отодвинул плошку с хлопьями. Ему больше не хотелось есть эту раскисшую массу.
- Не знаю, позволят ли, - слабым голосом сказал офицер. - Вон начальник… спросите, - и он указал на толстого майора, который возвращался назад по улице по ряду телег.
Наташа испуганными глазами заглянула в лицо раненого офицера и тотчас же пошла навстречу майору.
– Давай-давай, нам нужно заняться исследованием. – Ли схватила Гленнона за воротник его джинсовой куртки.
- Можно раненым у нас в доме остановиться? - спросила она.
– Не хочу никаких исследований!
Майор с улыбкой приложил руку к козырьку.
– Только если это для школы… что-нибудь о том, как законопроекты становятся законами. Такие исследования тебе нравятся?
- Кого вам угодно, мамзель? - сказал он, суживая глаза и улыбаясь.
– Что? – Гленнон вырвался. – Какие такие исследования?
Наташа спокойно повторила свой вопрос, и лицо и вся манера ее, несмотря на то, что она продолжала держать свой платок за кончики, были так серьезны, что майор перестал улыбаться и, сначала задумавшись, как бы спрашивая себя, в какой степени это можно, ответил ей утвердительно.
– Такие, что мы пойдём на маяк Ингрэм пообщаться с лучшей рассказчицей на острове. – Ли натянула куртку и застегнула молнию до самого верха. – С Таунсенд!
- О, да, отчего ж, можно, - сказал он.
Наташа слегка наклонила голову и быстрыми шагами вернулась к Мавре Кузминишне, стоявшей над офицером и с жалобным участием разговаривавшей с ним.
14
- Можно, он сказал, можно! - шепотом сказала Наташа.
Офицер в кибиточке завернул во двор Ростовых, и десятки телег с ранеными стали, по приглашениям городских жителей, заворачивать в дворы и подъезжать к подъездам домов Поварской улицы. Наташе, видимо, поправились эти, вне обычных условий жизни, отношения с новыми людьми. Она вместе с Маврой Кузминишной старалась заворотить на свой двор как можно больше раненых.
Ни Гленнон, ни Ли не знали дороги к маяку Ингрэм, где жила Таунсенд, поэтому они открыли атлас, который Гленнон ещё не вернул Орвеллу. Гленнону было неловко из-за этого, но, увидев, какие там карты, он решил, что вряд ли атлас нужен смотрителю.
- Надо все-таки папаше доложить, - сказала Мавра Кузминишна.
– Как будто это я рисовал, – Гленнон листал страницы. – Дороги неровные.
- Ничего, ничего, разве не все равно! На один день мы в гостиную перейдем. Можно всю нашу половину им отдать.
– Чего ты хочешь? Это же от руки нарисовано, – сказала Ли.
- Ну, уж вы, барышня, придумаете! Да хоть и в флигеля, в холостую, к нянюшке, и то спросить надо.
– Ли, они постоянно меняются! Они же совсем другие, и, как ты говорила, маяки тоже меняются. Грейвинга на карте вообще нет. – Гленнон бросил атлас на кровать. – Это больше похоже на картину в стиле а-ля модерн, но не на карту!
- Ну, я спрошу.
Так сказал Гленнон, хотя и не знал толком, что значит модерн.
Наташа побежала в дом и на цыпочках вошла в полуотворенную дверь диванной, из которой пахло уксусом и гофманскими каплями.
– И что теперь делать?
- Вы спите, мама?
– Может, дядю спросим? – предложила Ли.
- Ах, какой сон! - сказала, пробуждаясь, только что задремавшая графиня.
Оказалось, что от Грейвинга до Ингрэма ведёт лишь одна дорога. Надев новые ботинки, брат и сестра отправились на велосипедах за пять миль через остров, чтобы добраться до маяка. Ночью похолодало, воздух был свежий и леденистый.
- Мама, голубчик, - сказала Наташа, становясь на колени перед матерью и близко приставляя свое лицо к ее лицу. - Виновата, простите, никогда не буду, я вас разбудила. Меня Мавра Кузминишна послала, тут раненых привезли, офицеров, позволите? А им некуда деваться; я знаю, что вы позволите… - говорила она быстро, не переводя духа.
Гленнон крутил педали, и его одолевали плохие предчувствия. Пару лет назад он ходил с Ли и её друзьями в дом, где водились привидения. Они там раньше не бывали, и Ли была уверена, что ей понравится. Но едва Гленнон ступил на поле, где стоял тот дом, как почувствовал, что перед ним находится нечто ужасное, только не знал, почему ему так кажется. Привидения не могли их тронуть, не могли причинить вред. Не должно было случиться ничего плохого.
- Какие офицеры? Кого привезли? Ничего не понимаю, - сказала графиня.
Наташа засмеялась, графиня тоже слабо улыбалась.
Однако плохое случилось: привидения не могли их тронуть, но могли пугать воплями. Сестра совсем растерялась, будто оцепенела. Гленнон схватил её за руку и потащил прочь из дома, надеясь, что её друзья смогут выбраться сами. Даже на улице Ли не могла прийти в себя. Они спрятались за задним крыльцом – Ли горько рыдала, а Гленнон смотрел на тёмное небо, делая вид, что не слышит этого.
- Я знала, что вы позволите… так я так и скажу. - И Наташа, поцеловав мать, встала и пошла к двери.
В зале она встретила отца, с дурными известиями возвратившегося домой.
Гленнон сам не знал почему, но, пока он ехал через остров, его одолели воспоминания о воплях привидений, от которых кровь стыла в жилах, о рыданиях Ли и о страхе, охватившем его самого.
- Досиделись мы! - с невольной досадой сказал граф. - И клуб закрыт, и полиция выходит.
Показался маяк. Он стоял не на краю утёса, как Грейвинг, а прямо на галечном пляже, окруженный валунами. Из-за красной крыши и белой башни маяк был похож на маленькую католическую церковь, как в кино. В доме лишь первый этаж был жилым.
- Папа, ничего, что я раненых пригласила в дом? - сказала ему Наташа.
Чем ближе Гленнон подъезжал к маяку, тем тяжелее становилось у него на душе. Словно каменная глыба лежала на сердце и давила на него. Они прислонили велосипеды к стене и постучали в заднюю дверь.
- Разумеется, ничего, - рассеянно сказал граф. - Не в том дело, а теперь прошу, чтобы пустяками не заниматься, а помогать укладывать и ехать, ехать, ехать завтра… - И граф передал дворецкому и людям то же приказание. За обедом вернувшийся Петя рассказывал свои новости.
Дверь открыл высокий худой мужчина в слишком коротких джинсах и в кухонных рукавицах. Из дома веяло теплом и доносился приятный запах…
Он говорил, что нынче народ разбирал оружие в Кремле, что в афише Растопчина хотя и сказано, что он клич кликнет дня за два, но что уж сделано распоряжение наверное о том, чтобы завтра весь народ шел на Три Горы с оружием, и что там будет большое сражение.
– Хлеб печёте? – Гленнон непроизвольно шагнул вперёд, к источнику аромата.
– Ну да, – сказал папа Таунсенд, мистер Трекслер. Он шагнул в сторону, приглашая Гленнона и Ли войти.
Графиня с робким ужасом посматривала на веселое, разгоряченное лицо своего сына в то время, как он говорил это. Она знала, что ежели она скажет слово о том, что она просит Петю не ходить на это сражение (она знала, что он радуется этому предстоящему сражению), то он скажет что-нибудь о мужчинах, о чести, об отечестве, - что-нибудь такое бессмысленное, мужское, упрямое, против чего нельзя возражать, и дело будет испорчено, и поэтому, надеясь устроить так, чтобы уехать до этого и взять с собой Петю, как защитника и покровителя, она ничего не сказала Пете, а после обеда призвала графа и со слезами умоляла его увезти ее скорее, в эту же ночь, если возможно. С женской, невольной хитростью любви, она, до сих пор выказывавшая совершенное бесстрашие, говорила, что она умрет от страха, ежели не уедут нынче ночью. Она, не притворяясь, боялась теперь всего.
– Мы пришли к Таунсенд, – сказал Гленнон.
– А не за моим хлебом? – весело спросил мистер Трекслер.
– Я именно за ним! – ответил Гленнон, и мистер Трекслер засмеялся.
XIV
Мальчик улыбнулся, но внимательно наблюдал за мистером Трекслером. Он знал, как быстро смех может превратиться в нечто совсем иное и закончиться руганью и сломанными вещами.
Он заметил, что Ли тоже наблюдает за мистером Трекслером, и кивнул, чтобы она вошла первой, а сам постарался оказаться между ней и мистером Трекслером.
Жилое помещение в Ингрэме было гораздо меньше, чем в домах смотрителей Грейвинга. Гленнон увидел две спальни, кухню, гостиную с камином и ванную. Всё небольшого размера. Металлическая лестница, начинавшаяся посреди гостиной, вела наверх, к фонарю на втором этаже.
M-me Schoss, ходившая к своей дочери, еще болоо увеличила страх графини рассказами о том, что она видела на Мясницкой улице в питейной конторе. Возвращаясь по улице, она не могла пройти домой от пьяной толпы народа, бушевавшей у конторы. Она взяла извозчика и объехала переулком домой; и извозчик рассказывал ей, что народ разбивал бочки в питейной конторе, что так велено.
После обеда все домашние Ростовых с восторженной поспешностью принялись за дело укладки вещей и приготовлений к отъезду. Старый граф, вдруг принявшись за дело, всё после обеда не переставая ходил со двора в дом и обратно, бестолково крича на торопящихся людей и еще более торопя их. Петя распоряжался на дворе. Соня не знала, что делать под влиянием противоречивых приказаний графа, и совсем терялась. Люди, крича, споря и шумя, бегали по комнатам и двору. Наташа, с свойственной ей во всем страстностью, вдруг тоже принялась за дело. Сначала вмешательство ее в дело укладывания было встречено с недоверием. От нее всё ждали шутки и не хотели слушаться ее; но она с упорством и страстностью требовала себе покорности, сердилась, чуть не плакала, что ее не слушают, и, наконец, добилась того, что в нее поверили. Первый подвиг ее, стоивший ей огромных усилий и давший ей власть, была укладка ковров. У графа в доме были дорогие gobelins и персидские ковры. Когда Наташа взялась за дело, в зале стояли два ящика открытые: один почти доверху уложенный фарфором, другой с коврами. Фарфора было еще много наставлено на столах и еще всё несли из кладовой. Надо было начинать новый, третий ящик, и за ним пошли люди.
На кухне у стола рядом со смотрителем маяка Ингрэм Дельмонтом сидела Таунсенд и ела мягкий белый хлеб, от которого исходил пар. Она замерла, не донеся кусок до рта.
- Соня, постой, да мы всё так уложим, - сказала Наташа.
– Нам надо кое о чём тебя спросить, – обратился к ней Гленнон.
- Нельзя, барышня, уж пробовали, - сказал буфетчнк.
– Вы точно не будете отчитывать меня за рассказ о привидениях? – Она отложила свой хлеб.
- Нет, постой, пожалуйста. - И Наташа начала доставать из ящика завернутые в бумаги блюда и тарелки.
– Я обычно никого не отчитываю, – сказал Гленнон.
- Блюда надо сюда, в ковры, - сказала она.
– Меня отчитываешь, – шепнула Ли.
- Да еще и ковры-то дай бог на три ящика разложить, - сказал буфетчик.
– Это не считается, – буркнул Гленнон в ответ.
- Да постой, пожалуйста. - И Наташа быстро, ловко начала разбирать. - Это не надо, - говорила она про киевские тарелки, - это да, это в ковры, - говорила она про саксонские блюда.
Таунсенд скрестила руки на груди. Похоже, она никогда не снимала свою чёрную куртку. Повернувшись к папе, она объяснила:
- Да оставь, Наташа; ну полно, мы уложим, - с упреком говорила Соня.
– Я так напугала Гленнона историей о привидениях, что он упал с бревна, на котором сидел, и убежал в лес.
– Ты не напугала меня! – возмутился Гленнон.
- Эх, барышня! - говорил дворецкий. Но Наташа не сдалась, выкинула все вещи и быстро начала опять укладывать, решая, что плохие домашние ковры и лишнюю посуду не надо совсем брать. Когда всё было вынуто, начали опять укладывать. И действительно, выкинув почти все дешевое, то, что не стоило брать с собой, все ценное уложили в два ящика. Не закрывалась только крышка коверного ящика. Можно было вынуть немного вещей, но Наташа хотела настоять на своем. Она укладывала, перекладывала, нажимала, заставляла буфетчика и Петю, которого она увлекла за собой в дело укладыванья, нажимать крышку и сама делала отчаянные усилия.
– Но ты так вопил, – заметила Ли.
– Ты опять рассказывала о привидениях? – Мистер Трекслер снял рукавицы и положил их на стол.
- Да полно, Наташа, - говорила ей Соня. - Я вижу, ты права, да вынь один верхний.
– Да… – неохотно признала Таунсенд.
- Не хочу, - кричала Наташа, одной рукой придерживая распустившиеся волосы по потному лицу, другой надавливая ковры. - Да жми же, Петька, жми! Васильич, нажимай! - кричала она. Ковры нажались, и крышка закрылась. Наташа, хлопая в ладоши, завизжала от радости, и слезы брызнули у ней из глаз. Но это продолжалось секунду. Тотчас же она принялась за другое дело, и уже ей вполне верили, и граф не сердился, когда ему говорили, что Наталья Ильинишна отменила его приказанье, и дворовые приходили к Наташе спрашивать: увязывать или нет подводу и довольно ли она наложена? Дело спорилось благодаря распоряжениям Наташи: оставлялись ненужные вещи и укладывались самым тесным образом самые дорогие.
– Она уже и меня пугала пару раз своими историями, – мистер Трекслер покачал головой и грустно улыбнулся Гленнону.
Но как ни хлопотали все люди, к поздней ночи еще не все могло быть уложено. Графиня заснула, и граф, отложив отъезд до утра, пошел спать.
Гленнон наблюдал за мистером Трекслером и Таунсенд и оценил, как деликатно папа подал ей ещё кусок хлеба и сделал замечание за пугающие рассказы. У Таунсенд тоже была богатая фантазия, но папа не заставлял её чувствовать себя виноватой. Гленнон удивился, как такое возможно.
– Пойдём наверх, там эти двое не будут уши греть, – Таунсенд поднялась из-за стола, указывая на папу и смотрителя.
Соня, Наташа спали, не раздеваясь, в диванной. В эту ночь еще нового раненого провозили через Поварскую, и Мавра Кузминишна, стоявшая у ворот, заворотила его к Ростовым. Раненый этот, по соображениям Мавры Кузминишны, был очень значительный человек. Его везли в коляске, совершенно закрытой фартуком и с спущенным верхом. На козлах вместе с извозчиком сидел старик, почтенный камердинер. Сзади в повозке ехали доктор и два солдата.
Они взошли по чёрной металлической лестнице на второй этаж. Там располагалась маленькая комнатка с маячным фонарём в центре. Стеклянные панели образовывали сложную форму.
- Пожалуйте к нам, пожалуйте. Господа уезжают, весь дом пустой, - сказала старушка, обращаясь к старому слуге.
В большие окна был виден простор озера Верхнего. Воды его были тёмные, почти чёрные, небо затянуто белёсой сетью облаков.
- Да что, - отвечал камердинер, вздыхая, - и довезти не чаем! У нас и свой дом в Москве, да далеко, да и не живет никто.
– И о чём вы хотите спросить?
- К нам милости просим, у наших господ всего много, пожалуйте, - говорила Мавра Кузминишна. - А что, очень нездоровы? - прибавила она.
«На острове Филиппо живёт вампир?» – уже готов был спросить Гленнон, но заметил, что кто-то идёт по пляжу, удаляясь от маяка.
– Кто это? – Гленнон указал на окно.
Камердинер махнул рукой.
– Наверное, Гибралтар, – Таунсенд даже не взглянула.
- Не чаем довезти! У доктора спросить надо. - И камердинер сошел с козел и подошел к повозке.
– Этот матрос? Я видел его вчера в порту с Эвереттом.
- Хорошо, - сказал доктор.
– Он целыми днями бродит по берегу и собирает стёкла, обточенные волнами. Вчера вечером папа застал его, когда он пытался уплыть с острова, – Таунсенд нахмурилась. – Он барахтался в холодной воде.
Камердинер подошел опять к коляске, заглянул в нее, покачал головой, велел кучеру заворачивать на двор и остановился подле Мавры Кузминишны.
У Гленнона душа ушла в пятки. Он отчасти чувствовал свою вину за то, что Гибралтар пытался уплыть с острова Филиппо.
– Зачем он это делает?
- Господи Иисусе Христе! - проговорила она.
– Он сказал, что лучше утонуть, чем оставаться на острове.
Мавра Кузминишна предлагала внести раненого в дом.
– Почему? Что здесь такого ужасного? – Гленнон заставил себя замолчать. В душе он знал что… – Это из-за вампира, что ли?
- Господа ничего не скажут… - говорила она. Но надо было избежать подъема на лестницу, и потому раненого внесли во флигель и положили в бывшей комнате m-me Schoss. Раненый этот был князь Андрей Болконский.
– Ну да… – сказала Таунсенд мрачно.
– Знаешь… – Гленнон хотел объяснить, но снова занервничал. Он чувствовал: глупо будет рассказывать, что Эверетт, возможно, вампир.
– Гленнон видел, какой Эверетт был страшный, – сказала Ли.
XV
– Бывают страшные люди. Но они не становятся вампирами из-за этого, – заметила Таунсенд.
– Это верно. Просто у Эверетта нет отражения, мы никогда не видели его на солнце, и он, кажется, как-то действует на нашу маму. Она так странно ведёт себя при встречах с ним.
Наступил последний день Москвы. Была ясная веселая осенняя погода. Было воскресенье. Как и в обыкновенные воскресенья, благовестили к обедне во всех церквах. Никто, казалось, еще не мог понять того, что ожидает Москву.
– Да, это признаки… но Эверетт не вампир! Да и зачем вампиру жить на маленьком островке, если он может отправиться куда угодно? – Таунсенд поправила капюшон.
Только два указателя состояния общества выражали то положение, в котором была Москва: чернь, то есть сословие бедных людей, и цены на предметы. Фабричные, дворовые и мужики огромной толпой, в которую замешались чиновники, семинаристы, дворяне, в этот день рано утром вышли на Три Горы. Постояв там и не дождавшись Растопчина и убедившись в том, что Москва будет сдана, эта толпа рассыпалась по Москве, по питейным домам и трактирам. Цены в этот день тоже указывали на положение дел. Цены на оружие, на золото, на телеги и лошадей всё шли возвышаясь, а цены на бумажки и на городские вещи всё шли уменьшаясь, так что в середине дня были случаи, что дорогие товары, как сукна, извозчики вывозили исполу, а за мужицкую лошадь платили пятьсот рублей; мебель же, зеркала, бронзы отдавали даром.
– Мы тоже удивлялись, – сказала Ли. – Мы подумали, что все жители могли заключить с ним договор. Они снабжают его кровью, а он их защищает.
В степенном и старом доме Ростовых распадение прежних условий жизни выразилось очень слабо. В отношении людей было только то, что в ночь пропало три человека из огромной дворни; но ничего не было украдено; и в отношении цен вещей оказалось то, что тридцать подвод, пришедшие из деревень, были огромное богатство, которому многие завидовали и за которые Ростовым предлагали огромные деньги. Мало того, что за эти подводы предлагали огромные деньги, с вечера и рано утром 1-го сентября на двор к Ростовым приходили посланные денщики и слуги от раненых офицеров и притаскивались сами раненые, помещенные у Ростовых и в соседних домах, и умоляли людей Ростовых похлопотать о том, чтоб им дали подводы для выезда из Москвы. Дворецкий, к которому обращались с такими просьбами, хотя и жалел раненых, решительно отказывал, говоря, что он даже и не посмеет доложить о том графу. Как ни жалки были остающиеся раненые, было очевидно, что, отдай одну подводу, не было причины не отдать другую, все - отдать и свои экипажи. Тридцать подвод не могли спасти всех раненых, а в общем бедствии нельзя было не думать о себе и своей семье. Так думал дворецкий за своего барина.
Таунсенд расхохоталась.
– Договор… Прекрасно! Но я же сказала, Эверетт не вампир. Он просто матрос.
Проснувшись утром 1-го числа, граф Илья Андреич потихоньку вышел из спальни, чтобы не разбудить к утру только заснувшую графиню, и в своем лиловом шелковом халате вышел на крыльцо. Подводы, увязанные, стояли на дворе. У крыльца стояли экипажи. Дворецкий стоял у подъезда, разговаривая с стариком денщиком и молодым, бледным офицером с подвязанной рукой. Дворецкий, увидав графа, сделал офицеру и денщику значительный и строгий знак, чтобы они удалились.
Гленнон почувствовал, что здесь что-то не то. Он всю жизнь ходил кругами, разговаривая с папой. Он знал, как это бывает, когда на вопрос не отвечают прямо. Он вдумался в ответ Таунсенд и сказал:
- Ну, что, все готово, Васильич? - сказал граф, потирая свою лысину и добродушно глядя на офицера и денщика и кивая им головой. (Граф любил новые лица.)
– Эверетт не вампир, но… существует какой-то договор?
- Хоть сейчас запрягать, ваше сиятельство.
Глаза Таунсенд блеснули.
- Ну и славно, вот графиня проснется, и с богом! Вы что, господа? - обратился он к офицеру. - У меня в доме? - Офицер придвинулся ближе. Бледное лицо его вспыхнуло вдруг яркой краской.
– Насколько я знаю, жители острова не заключали никакого договора с Эвереттом.
- Граф, сделайте одолжение, позвольте мне… ради бога… где-нибудь приютиться на ваших подводах. Здесь у меня ничего с собой нет… Мне на возу… все равно… - Еще не успел договорить офицер, как денщик с той же просьбой для своего господина обратился к графу.
– Насколько ты знаешь? – спросила Ли.
- А! да, да, да, - поспешно заговорил граф. - Я очень, очень рад. Васильич, ты распорядись, ну там очистить одну или две телеги, ну там… что же… что нужно… - какими-то неопределенными выражениями, что-то приказывая, сказал граф. Но в то же мгновение горячее выражение благодарности офицера уже закрепило то, что он приказывал. Граф оглянулся вокруг себя: на дворе, в воротах, в окне флигеля виднелись раненые и денщики. Все они смотрели на графа и подвигались к крыльцу.
– Да. Насколько я знаю, – отвечала Таунсенд.
- Пожалуйте, ваше сиятельство, в галерею: там как прикажете насчет картин? - сказал дворецкий. И граф вместе с ним вошел в дом, повторяя свое приказание о том, чтобы не отказывать раненым, которые просятся ехать.
Гленнон отвернулся к окну и опёрся о подоконник. Насколько она знает… А если Таунсенд не знает? Ему почудился в её словах какой-то намёк. Почему же она не скажет прямо?
- Ну, что же, можно сложить что-нибудь, - прибавил он тихим, таинственным голосом, как будто боясь, чтобы кто-нибудь его не услышал.
Облака вдали поредели. С неба полился солнечный свет. Гленнон озадаченно заморгал. Ему показалось, что высокий утёс, поднимающийся вдали над озером, превратился в маяк…
В девять часов проснулась графиня, и Матрена Тимофеевна, бывшая ее горничная, исполнявшая в отношении графини должность шефа жандармов, пришла доложить своей бывшей барышне, что Марья Карловна очень обижены и что барышниным летним платьям нельзя остаться здесь. На расспросы графини, почему m-me Schoss обижена, открылось, что ее сундук сняли с подводы и все подводы развязывают - добро снимают и набирают с собой раненых, которых граф, по своей простоте, приказал забирать с собой. Графиня велела попросить к себе мужа.
– Сколько маяков на острове Филиппо? – спросил Гленнон, вспомнив странный атлас смотрителя Орвелла.
- Что это, мой друг, я слышу, вещи опять снимают?
Таунсенд глядела на массивный фонарь в середине комнаты. Она стояла сбоку и могла видеть отражения Гленнона и Ли.
- Знаешь, ma chere, я вот что хотел тебе сказать… ma chere графинюшка… ко мне приходил офицер, просят, чтобы дать несколько подвод под раненых. Ведь это все дело наживное; а каково им оставаться, подумай!… Право, у нас на дворе, сами мы их зазвали, офицеры тут есть. Знаешь, думаю, право, ma chere, вот, ma chere… пускай их свезут… куда же торопиться?… - Граф робко сказал это, как он всегда говорил, когда дело шло о деньгах. Графиня же привыкла уж к этому тону, всегда предшествовавшему делу, разорявшему детей, как какая-нибудь постройка галереи, оранжереи, устройство домашнего театра или музыки, - и привыкла, и долгом считала всегда противоборствовать тому, что выражалось этим робким тоном.
– По-всякому, – наконец ответила она.
Она приняла свой покорно-плачевный вид и сказала мужу:
– Как это? – спросила Ли.
Таунсенд смотрела холодно. Щека у неё дёрнулась.
- Послушай, граф, ты довел до того, что за дом ничего не дают, а теперь и все наше - детское состояние погубить хочешь. Ведь ты сам говоришь, что в доме на сто тысяч добра. Я, мой друг, не согласна и не согласна. Воля твоя! На раненых есть правительство. Они знают. Посмотри: вон напротив, у Лопухиных, еще третьего дня все дочиста вывезли. Вот как люди делают. Одни мы дураки. Пожалей хоть не меня, так детей.
– Это зависит от электричества и запчастей. Иногда не хватает энергии, чтобы задействовать все маяки.
Граф замахал руками и, ничего не сказав, вышел из комнаты.
– Это же опасно, – сказал Гленнон.
- Папа! об чем вы это? - сказала ему Наташа, вслед за ним вошедшая в комнату матери.
– Да, может быть.
- Ни о чем! Тебе что за дело! - сердито проговорил граф.
- Нет, я слышала, - сказала Наташа. - Отчего ж маменька не хочет?
От огромного окна повеяло холодом. Гленнон плотнее завернулся в куртку. Он разглядывал новый маяк – он как будто плыл!
- Тебе что за дело? - крикнул граф. Наташа отошла к окну и задумалась.
– Его называют Призрак. Он построен на отмели, и поэтому кажется, что он плывёт. Там есть смотритель, но его не включают, потому что наш маяк находится совсем рядом, – Таунсенд снова натянула капюшон, пряча лицо. – Туда не добраться.
- Папенька, Берг к нам приехал, - сказала она, глядя в окно.
Гленнону послышалось в её голосе жёсткое «не спрашивай об этом», как часто слышалось у папы.
Таунсенд направилась к лестнице. Ли последовала за ней, но Гленнон задержался. Он посмотрел в окно и заметил проблеск света на башне маяка Призрак. Мальчик готов был поклясться: там кто-то стоял у окна и махал ему, словно приглашая внутрь.
XVI
Ощущение, которое Гленнон испытывал, когда ехал к Ингрэму, захватило его полностью. В памяти всплыли жуткие вопли привидения, слёзы Ли и его собственный страх.
Берг, зять Ростовых, был уже полковник с Владимиром и Анной на шее и занимал все то же покойное и приятное место помощника начальника штаба, помощника первого отделения начальника штаба второго корпуса.
Они пришли к Таунсенд за ответами, но она ничего им толком не сказала и уклонялась от ответов. А сейчас Гленнон смотрел в ту сторону, где эти ответы находились.
Он 1 сентября приехал из армии в Москву.
Чтобы попасть туда, надо просто проплыть по озеру. Он был в этом уверен.
Ему в Москве нечего было делать; но он заметил, что все из армии просились в Москву и что-то там делали. Он счел тоже нужным отпроситься для домашних и семейных дел.
15
Берг, в своих аккуратных дрожечках на паре сытых саврасеньких, точно таких, какие были у одного князя, подъехал к дому своего тестя. Он внимательно посмотрел во двор на подводы и, входя на крыльцо, вынул чистый носовой платок и завязал узел.
Вдалеке среди воды виднелся маяк Призрак. Гленнон стоял на пляже, окаймлявшем Ингрэм. Справа у берега стояла лодка Таунсенд.
Из передней Берг плывущим, нетерпеливым шагом вбежал в гостиную и обнял графа, поцеловал ручки у Наташи и Сони и поспешно спросил о здоровье мамаши.
– Что ты хочешь сделать? – окликнула его Ли. Она стояла, поставив ногу на педаль велосипеда.
– Хочу изучить этот маяк, – ответил Гленнон.
- Какое теперь здоровье? Ну, рассказывай же, - сказал граф, - что войска? Отступают или будет еще сраженье?
– Зачем?
- Один предвечный бог, папаша, - сказал Берг, - может решить судьбы отечества. Армия горит духом геройства, и теперь вожди, так сказать, собрались на совещание. Что будет, неизвестно. Но я вам скажу вообще, папаша, такого геройского духа, истинно древнего мужества российских войск, которое они - оно, - поправился он, - показали или выказали в этой битве 26 числа, нет никаких слов достойных, чтоб их описать… Я вам скажу, папаша (он ударил себя в грудь так же, как ударял себя один рассказывавший при нем генерал, хотя несколько поздно, потому что ударить себя в грудь надо было при слове «российское войско»), - я вам скажу откровенно, что мы, начальники, не только не должны были подгонять солдат или что-нибудь такое, но мы насилу могли удерживать эти, эти… да, мужественные и древние подвиги, - сказал он скороговоркой. - Генерал Барклай до Толли жертвовал жизнью своей везде впереди войска, я вам скажу. Наш же корпус был поставлен на скате горы. Можете себе представить! - И тут Берг рассказал все, что он запомнил, из разных слышанных за это время рассказов. Наташа, не спуская взгляда, который смущал Берга, как будто отыскивая на его лице решения какого-то вопроса, смотрела на него.
– Потому что Таунсенд не хочет, чтобы мы туда добрались.
- Такое геройство вообще, каковое выказали российские воины, нельзя представить и достойно восхвалить! - сказал Берг, оглядываясь на Наташу и как бы желая ее задобрить, улыбаясь ей в ответ на ее упорный взгляд… - «Россия не в Москве, она в сердцах се сынов!» Так, папаша? - сказал Берг.
– Да? Вряд ли Эверетт живёт там.
– Понятно, но… – Гленнона одолевали смешанные эмоции: смущение и злость, любопытство и страх.
В это время из диванной, с усталым и недовольным видом, вышла графиня. Берг поспешно вскочил, поцеловал ручку графини, осведомился о ее здоровье и, выражая свое сочувствие покачиваньем головы, остановился подле нее.
– Гленнон, – сказала Ли.
Он не знал, как описать то, что чувствовал, он не находил слов. Мальчик не мог ничего сказать.
- Да, мамаша, я вам истинно скажу, тяжелые и грустные времена для всякого русского. Но зачем же так беспокоиться? Вы еще успеете уехать…
– Приключений ищешь?
«Язык проглотил? Нечего сказать?» – Гленнону послышался голос папы.
- Я не понимаю, что делают люди, - сказала графиня, обращаясь к мужу, - мне сейчас сказали, что еще ничего не готово. Ведь надо же кому-нибудь распорядиться. Вот и пожалеешь о Митеньке. Это конца не будет?
– Так зачем тебе туда? – снова спросила Ли.
Граф хотел что-то сказать, но, видимо, воздержался. Он встал с своего стула и пошел к двери.
«Да объясни же! Скажи ей, глупец! Ну же…»
– Я домой пойду. – Ли схватилась за руль велосипеда, словно заводила мотоцикл. – Позвоню по межгороду, если мама разрешит. Спрошу у подружки насчёт графа Дракулы. Она фильм видела и книжку читала. Может быть, она знает о вампирах что-нибудь, чего мы не знаем.
Берг в это время, как бы для того, чтобы высморкаться, достал платок и, глядя на узелок, задумался, грустно и значительно покачивая головой.
– Хорошая мысль, – наконец смог выговорить Гленнон.
- А у меня к вам, папаша, большая просьба, - сказал он.
– А ты ещё здесь останешься?
- Гм?… - сказал граф, останавливаясь.
Он кивнул и повернулся к маяку.
- Еду я сейчас мимо Юсупова дома, - смеясь, сказал Берг. - Управляющий мне знакомый, выбежал и просит, не купите ли что-нибудь. Я зашел, знаете, из любопытства, и там одна шифоньерочка и туалет. Вы знаете, как Верушка этого желала и как мы спорили об этом. (Берг невольно перешел в тон радости о своей благоустроенности, когда он начал говорить про шифоньерку и туалет.) И такая прелесть! выдвигается и с аглицким секретом, знаете? А Верочке давно хотелось. Так мне хочется ей сюрприз сделать. Я видел у вас так много этих мужиков на дворе. Дайте мне одного, пожалуйста, я ему хорошенько заплачу и…
Граф сморщился и заперхал.
Ли уехала. Гленнон пытался подавить панику, которая охватывала его каждый раз, когда он не знал, что сказать.
- У графини просите, а я не распоряжаюсь.
Серый бетонный маяк возвышался над водой. На нём располагались четыре квадратных окошка, а на самом верху – большие прямоугольные окна. Верх был выкрашен в красный, на макушке был шар, словно на маяк была надета шапка с помпоном.
- Ежели затруднительно, пожалуйста, не надо, - сказал Берг. - Мне для Верушки только очень бы хотелось.
Мальчик не знал, как добраться до маяка. Если бы здесь был Кит, он бы, наверное, помог: у него хватило бы решительности взять лодку Таунсенд… и он, должно быть, знал, как запустить мотор.
- Ах, убирайтесь вы все к черту, к черту, к черту и к черту!… - закричал старый граф. - Голова кругом идет. - И он вышел из комнаты.
За спиной послышался хруст. Гленнон обернулся, ожидая увидеть Ли, но пляж был пуст – виднелись только маяк, груды скал и несколько чахлых деревьев.
Графиня заплакала.
Дул лёгкий ветерок. Позади маяка Ингрэм появилась радуга. Гленнон пригляделся: из-за камня на него уставились глазки – крыса! Она поднялась на задние лапки и что-то грызла. Этот звук заставил Гленнона вздрогнуть, как если бы он сам ел что-то и нечаянно заскрежетал зубами.
- Да, да, маменька, очень тяжелые времена! - сказал Берг.
Справа хрустнул камешек, Гленнон обернулся. На него смотрела ещё одна крыса. А потом подошла и третья, стуча коготками по камням. Она была тощая, над глазами проступали проплешины. Острые зубы поблёскивали в открытой пасти.
Наташа вышла вместе с отцом и, как будто с трудом соображая что-то, сначала пошла за ним, а потом побежала вниз.
Она была похожа на ту крысу, что карабкалась на диван, чтобы добраться до мамы, полудохлая и облезлая. Крысы приближались, и Гленнон почувствовал, что за скалами их ещё много.
Нервы его не выдержали, мальчик вскочил и бросился к лодке Таунсенд. Он стал толкать её, чуть-чуть сдвинул с места, потом сдвинул ещё сильнее и отвязал. Потом толкнул ещё раз – и лодка свободно закачалась на волнах.
На крыльце стоял Петя, занимавшийся вооружением людей, которые ехали из Москвы. На дворе все так же стояли заложенные подводы. Две из них были развязаны, и на одну из них влезал офицер, поддерживаемый денщиком.
Ухватившись за борт, Гленнон перевалился внутрь, а потом подтянул ноги. У лодки был мотор, но сейчас он был поднят, чтобы не задевать за камни. На дне лежали вёсла. Гленнон поднял одно, чтобы оттолкнуться от скалы.
- Ты знаешь за что? - спросил Петя Наташу (Наташа поняла, что Петя разумел: за что поссорились отец с матерью). Она не отвечала.
– Что это ты делаешь?
- За то, что папенька хотел отдать все подводы под ранепых, - сказал Петя. - Мне Васильич сказал. По-моему…
Гленнон резко повернулся. Перед ним стояла Таунсенд в низко надвинутом капюшоне, скрестив руки на груди. Её белая кожа отсвечивала голубым в холодном свете дня. Гленнон пригляделся к тому, что было за её спиной. Но крыс не увидел.
- По-моему, - вдруг закричала почти Наташа, обращая свое озлобленное лицо к Пете, - по-моему, это такая гадость, такая мерзость, такая… я не знаю! Разве мы немцы какие-нибудь?… - Горло ее задрожало от судорожных рыданий, и она, боясь ослабеть и выпустить даром заряд своей злобы, повернулась и стремительно бросилась по лестнице. Берг сидел подле графини и родственно-почтительно утешал ее. Граф с трубкой в руках ходил по комнате, когда Наташа, с изуродованным злобой лицом, как буря ворвалась в комнату и быстрыми шагами подошла к матери.
– Ты крадёшь мою лодку, – сказала она.
- Это гадость! Это мерзость! - закричала она. - Это не может быть, чтобы вы приказали.
– Ну-у… – Гленнон снова оттолкнулся веслом, – скорее беру на время.
Берг и графиня недоумевающе и испуганно смотрели на нее. Граф остановился у окна, прислушиваясь.
– Да ты хоть знаешь, как с ней обращаться?
- Маменька, это нельзя; посмотрите, что на дворе! - закричала она. - Они остаются!…
Мальчик взглянул на мотор – он не знал, как его опустить. Он взглянул на вёсла – грести он тоже не умел.
- Что с тобой? Кто они? Что тебе надо?
- Раненые, вот кто! Это нельзя, маменька; это ни на что не похоже… Нет, маменька, голубушка, это не то, простите, пожалуйста, голубушка… Маменька, ну что нам-то, что мы увезем, вы посмотрите только, что на дворе… Маменька!… Это не может быть!…
– Ты хочешь попасть на маяк Призрак?
Граф стоял у окна и, не поворачивая лица, слушал слова Наташи. Вдруг он засопел носом и приблизил свое лицо к окну.