Однако стреляет он мастерски, надо будет попросить научить, наши преподы в училище так не могли – считай, меньше полсекунды на выявление цели, прицел и точный выстрел в середину лба. Дальнейший спуск прошёл без происшествий, на улице тоже было чисто – оказалось, в джипе с Андреем приехало ещё двое ребят, и сейчас они, прикрывая друг друга, контролировали двор толстыми стволами помповых ружей, явно иностранных и весьма дорогих. Ну, в принципе, «Эсэс» мог себе это позволить. Стоило нам отойти от подъезда, как один из громил, незаметным движением закинув ружьё за спину, бегом кинулся к нам, и подхватил мои сумки. «В джип?»

Я думаю о том, как мы стояли вчера у дороги: я, мама и Бекка, после того как папа убежал куда-то, не объясняя, куда и зачем. Бекка кричала и кашляла, мама стояла, рылась в телефоне и все время всхлипывала под маской. Жара, дым. Бывает, иногда видишь собак, привязанных за поводок рядом с продуктовым магазином, как они лежат с приподнятым задом, упершись мордой в землю, и вполглаза следят за всеми, кто входит и выходит из магазина; есть в этом что-то жутко печальное, не понимаю, как владельцы могут с ними так поступать, и у мамы вид был именно такой: брошенный, одинокий, жалкий. Вспоминаю, как мы услышали первый автомобильный гудок и обернулись, когда он выворачивал из-за поворота на своем угловатом старом автомобиле, как автомобиль блестел и подрагивал в стоявшем над нагретым асфальтом мареве. Как мы выдохнули, когда он остановился, и сквозь заляпанные стекла мы разглядели знакомого, а потом погрузили сумки в багажник, и без того забитый старыми инструментами и пластиковыми пакетами, с запахом бензоколонки и резины. И какое блаженство было усесться в машину. Какой был воздух в салоне, пусть даже никакого кондиционера в машине не было, все равно почти весь дым остался снаружи, мы снова могли глубоко вдохнуть без того, чтобы в горле запершило. И положить Бекку на сиденье, вытереть ей личико салфеткой, поцеловать заплаканные глазки, почувствовать, как страх уходит, как мы уже почти можем смеяться над нашим диким положением после того, как старик проворчал, что у него запрет на пользование автомобилем, поскольку «у машины на холостом ходу выхлоп слишком большой, ну и как думаете, каюк климату, я теперь нам все испортил?». Я вспоминаю, как мы почти час, или уж не знаю сколько – наверное, я уснула, – простояли в тени с включенным двигателем. Мама сидела сзади с Беккой, а я на переднем сиденье рядом с ним, у него на лице был шарф, и он то и дело повторял, что все будет хорошо, все наладится, папа (он говорил «папа», не Дидрик) в любой момент вернется, мама продолжала звонить ему, и я звонила, но он пропал, он нас бросил.

– Нет, в «Волгу», грузимся и езжайте, а нам ещё пару дел завершить надо, – ответил Андрей.

«Поищем-ка, пожалуй, немного, – в конце концов произнес старик, он почти радовался тому, что может включить передачу и выехать на дорогу. – А ты уже доросла?»

– Но шеф сказал…

Я замерла ненадолго, странный вопрос, доросла… Типа, до чего?

– Я в курсе, что он сказал, но ты не в курсе, что он ещё сказал только мне. – Сталь прорезалась в голосе. – Езжайте, мы вдвоём справимся, а там женщины и дети, их прикрывать важнее.

– На права сдавать. Моя малышка как раз здесь и училась водить все лето, году в девяносто первом дело было.

– Принято. Если что – я ссылаюсь на тебя. – Шкаф погрузил баулы в багажник «Молнии» и захлопнул его, вопросительно посмотрев на моего командира.

Я объяснила, что мне всего четырнадцать, зато скоро у меня будут права на мопед, и тогда он стал указывать на дорожные знаки и спрашивать, что какой из них означает: главная дорога, уступи дорогу, в какую сторону надо посмотреть сначала, как долго нужно мигать, когда показываешь поворот, о чем важно помнить, когда на дороге скользко, мокро или просто темно. И голос у него не становился сердитым, когда я чего-то не знала, он не задавал слишком сложных вопросов и не сыпал всякими скучными фразами типа нерегулируемый перекресток, приоритетное движение и полоса движения общественного транспорта, а говорил обычным языком, и когда заметил, что я перестала отвечать, перестал и спрашивать, а потом мы просто колесили по округе, Бекка опять принялась кричать, а над лесом, напоминая беззвучную мрачную грозу, клубился дым.

– Естественно, чтобы наверняка – скажешь, дословно и не перепутай – Поехали за кедровыми орешками. Понял? – Андрей сурово посмотрел на боевика.

– Он спас нас, – поясняю я Пуме. – Мои родители типа как растерялись, а он приехал на своей машине и позаботился о нас.

Тот, молча, кивнул и пошёл к джипу, махнув рукой напарнику, мол, двигай, поехали. Я вернулся к двери, чтобы закрыть её – командир, перед тем как входить, подпёр её кирпичом, чтобы не закрылась. В принципе, правильно – снаружи никто бы не вошёл, а изнутри, случись нам драпать от мертвяков – я уже знал, что это именно мертвяки – каждая секунда промедления была бы опасна.

Он кивает и, кажется, хочет спросить еще что-то, но тут дверь открывается:

– Шеф, я почитал в интернете, в целом по ситуации в курсе. – Набравшись смелости, я обратился к оказавшемуся немалой шишкой в нашей организации командиру. – Но, может быть, ты больше знаешь, что вообще творится? Откуда оно всё?

– Это вы – внуки?

– Ничего страшного не происходит, если вдуматься, – Андрей смачно сплюнул на ступеньки крыльца подъезда. – Если не быть дураком, вертеть головой и напролом не лезть, как полоумному, то всё в порядке, угроза минимальна. Ты же видишь что эти трупы или полутрупы бешеные совсем вялые. Так?

На пороге эмигрантская тетенька в уродливых очках и мятом сине-зеленом халате, она смотрит в бумаги, на Мартина, в пустоту, на экран, а потом уже на Пуму, который указывает на меня:

Я согласно кивал головой, вспоминая схватку в подъезде. Ведь, если разобраться – что там произошло? Пока я не взглянул в глаза этому мертвяку, я крутил его, как хотел, как куклу самодвижущуюся. Пока не посмотрел, да. Зато после взгляда всё перевернулось. Я перепугался, надо быть честным, до усрачки, до беспамятства. Случись так, что зомби удалось бы выбраться из той ловушки, куда я его играючи загнал – мне конец. К сопротивлению я способен не был. Чувство было, как будто бы в кошмарном сне – ты знаешь, что можешь действовать, но не способен на это – словно парализован. Вот! Вот это слово, которого мне не хватало – вид тех жутких буркал просто парализовал мою волю. От неожиданности, наверное. Вывод какой? Мысля логически, вывод простой – если не бояться этих ходячих кусков мяса и не подаваться панике, то можно легко справиться с мёртвой напастью.

– А в данной ситуации только это нам и важно. Думать и искать причину всех нынешних бед будем потом, когда выберемся и укрепимся. – Дополняя слегка опустевшие магазины пистолета, произнёс Андрей. – Вопросы есть?

– Только она.

Вот оно что, мне ставят задачу! Разумеется, вопросов нет, о чём я и доложил, вытянувшись по струнке и щёлкнув каблуками.

Тетенька вздыхает.

– Твои мама или папа здесь?

– Вот и хорошо, давай за руль, и в обход центра держим курс на Бутово. Дальше – разберёмся.

Я мотаю головой. Она опять вздыхает и смотрит по сторонам в поисках стула, чтобы присесть, но его нигде нет, так что она опускается на край кровати Мартина, снимает очки и трет пальцами глаз.

– Ну, в общем, Мартин, как ты знаешь, сильно пострадал от воздействия дыма, у него раздражены дыхательные пути, что привело к химическому воспалению легких, – «химическому» она произносит с хрипящим гортанным «х», как говорят обычно арабы. – Этой ночью у него начались проблемы с дыкханием, и он не может в достаточной мере снабжать себя кислородом, так что мы перевели его сюда.

Москва давно уже славилась своими пробками, но то, что я увидел сейчас на Щёлковском, даже Пробкой, с большой-пребольшой буквы назвать можно было с натяжкой. Это была настоящая закупорка, или даже непроходимость, Запор. Все, кто успел сориентироваться, сейчас пытались выехать из города. Естественно, на своём автотранспорте. Естественно, с баулами. И, не менее естественно, каждый считал, что проехать должен только он и никто больше. На наше счастье, для того, чтобы встать на курс, я выбрал дорогу не в объезд, а через центр – хоть встречные полосы и были забиты, но одна была совершенно свободна и вот по ней-то мы, единственные и неповторимые, мчали в сторону МГУ творить добро.

– Он выкарабкается?

Это Пума спросил, он очень напряжен, но голосом этого не показывает, взял меня за руку, боже мой, как же в туалет хочется.

То есть, киногерой на близнеце моего авто желал творить добро, а нам надо было лишь добраться до точки назначения. По третьему кольцу сейчас, наверняка, творится точно такое же, что и на выезде из города, причём, наверняка в обе стороны – наши граждане предпочитают выбираться из города через весь город, видимо не хватает экстрима. И потому, рванём через центр – мимо Большого, да на Лужниковский метромост. Есть у меня мысль, как его проскочить наверняка, но доберёмся – там и посмотрим.

– Очень хороший вопрос, – говорит стоящая в дверях девушка, ей лет двадцать, я ее только сейчас заметила, она одета как медик, я вижу светлые пряди волос, она натянуто улыбается. – Действительно, очень хороший вопрос, – повторяет она. Слышно, как заученно звучат ее слова. – Хотела бы я, чтобы у меня был на него такой же хороший ответ.

– Кхорошо, что вы здесь, – говорит тетенька, и в ее голосе проскальзывает слабый оттенок теплоты. – Кхорошо. В обычной ситуации мы ограничиваем родственникам время посещений в этом отделении, но ситуация вся такая… – полным пальцем она делает круговое движение в воздухе, – необычная.

Она со вздохом поднимается с края кровати и идет к раковине, чтобы вспрыснуть руки антисептиком.

– СЛР не делаем, – вполголоса говорит она своей молодой коллеге, проговаривая фразу нараспев, С-Л-Р-не-де-ла-ем; та едва заметно кивает. – Чуть позже обязательно увидимся, – говорит она нам с Пумой, подавляя зевок, а потом обе выходят.

22 марта Первый год Белого Дракона. Московская область, пос. Бутово. 15:00

* * *

Я хочу, чтобы он остался, и все же раз пять повторяю, что, мол, конечно, он может уйти, оставаться необязательно, и все-таки он не уходит. Мы оба знаем, что, если он уйдет, мы больше никогда не увидимся; эта душная комната – все, что у нас есть, старики в кроватях, пикающие аппараты, запах смерти.

Андрей вытряхнул сигарету из пачки, прихватил её губами за фильтр и искоса взглянул на переваривающего информацию Полукарпа. Взгляд его, лукавый, был цепок. Он, явно, оценивал реакцию бывшего курсанта, отслеживая малейшие изменения его лица. С изменениями было туговато. В голове несостоявшегося вояки царила гулкая пустота. Единственное, о чём я смог подумать, так это о том, что буддисты из Иволгинского дацана назвали бы такое состояние просветлением. «Я – тупой Будда» вспыхнула перед глазами огненная надпись. Тем временем, Андрей нащупал в кармане зажигалку, прикурил и вкусно затянулся, выпустив толстую струю дыма в сторону от собеседника.

Двоих стариков вывозят, остаемся только мы и Мартин. Мы обсуждаем любимые группы, и компьютерные игры, и как провели каникулы, он, похоже, из тех, кто все лето напролет играет в футбол и тусуется дома с приятелями, а я рассказываю, что мы типа на месяц едем в Таиланд, а он отвечает, что его родители постоянно говорят о том, что надо бы туда слетать, зато один раз он отдыхал в Греции, когда был маленький, правда, там было так жарко, что они почти не ходили на пляж – солнце сквозь обувь жгло кожу.

– Так это что – совсем песец, как в кино американском? Не будет людей и не выжить никому совсем? – Я с видом маленького ребёнка, затаившего надежду на получение вкусного, посмотрел на Андрея. – Совсем-совсем? Да?

– Нет, малыш, это не песец – это Великий Белый Дракон! – Андрей хохотнул как-то нервно слегка, словно по инерции.

На полу под кроватью стоит черный пластиковый мешок, мы заглядываем в него, там ужасного вида одежда, от нее воняет старостью и дымом: серая куртка и шарф, Мартин мне его показывал, это шарф хоккейной команды, за которую он болел с самого детства, Пума берет шарф и шепчет мне: «Зацени, он за «Лександ» болеет, вот крутяк», а потом бережно кладет на кровать рядом с умирающим стариком; не знаю, можно ли вообще так делать, но шарф такой красивый, с большими белыми буквами «ЛЕКСАНД. ХОККЕЙНЫЙ КЛУБ» на синем фоне.

– Это что ещё такое?

Пума спрашивает, как мне живется в Стокгольме, а я отвечаю, что это типа почти как здесь, но жуткий нервяк из-за оценок перед поступлением в гимназию, зато летом у нас выступает много музыкальных групп, я люблю ходить по магазинам, а лучший на свете магазинчик винтажных вещей находится в Ист-Виллидже на Манхэттене, я туда с папой ездила, его владельцы – какие-то ужасно злобные китайцы или азиаты вроде них, но одежда там продавалась просто офигенная, типа как у ортенов[136], только круче, а он спрашивает, кто такие ортены, и мне сложно ему объяснить, ортены – это те, кто живет в многоэтажках за пределами центра, устраивает перестрелки и пишет музыку типа хип-хопа; я перечисляю несколько песен, он их вроде знает, хотя про ортенов никогда раньше не слышал, и, пока мы болтаем о таких обычных вещах, у меня в голове крутится, что я хотела бы оказаться в его объятиях и поцеловать его волосы, погладить ямочки на щеках кончиками пальцев, хотела бы остаться с ним одним на танцполе с мигающими красным, белым и желтым огоньками и крутиться как диско-шар, хотела бы поплавать с ним в глубоком озере в жаркий летний день, поваляться на мостках и поделиться всеми моими самыми страшными и безумными секретами или просто целый вечер протусить вместе в «Маке», смеясь над видео из «Ютьюба», да, в принципе, делать что угодно, только не сидеть на полу в унылой больничной палате; по прошествии еще одного часа я встаю, снова подхожу к кровати и в десятый раз говорю, что правда не против, если ему надо идти, и тут Мартин открывает глаза и произносит: «Вилья».

– Это такая штука хитровыдуманная в китайской мифологии. Белый Дракон – это символ бедствий, а вот Великий – это о-о-о-о! – Андрей горестно завыл и стал раскачиваться из стороны в сторону, всем видом демонстрируя крушение надежд и полную безнадёгу.

– Андрейка! Слышь, хорош придуриваться – ты толком объясни!

Это происходит так неожиданно, что я чуть не вскрикиваю, потом аккуратно накрываю его руку своей, его рука кажется до странного маленькой и мягкой под моими пальцами. «Мартин, – шепчу я и склоняюсь к нему. – Вы в больнице. Все будет хорошо, обещаю».

Услышав мой призыв, Андрей перестал выть и быстро оглядел двор. Затем сместился поближе к подъезду, вглядываясь внутрь, кивнул каким-то своим мыслям и продолжил объяснения.

Глаза у него мутные, водянистые, как будто он смотрит на меня сквозь немытое окно, но в них теплится искорка, крохотная искорка, которая означает, что он еще там.

– Так вот, Великий Белый Дракон – это Белый Дракон в степени Дракон. Врубаешься? Бедствие настолько страшное и всеобъемлющее, что конец света по сравнению с ним – это как котёнок в углу нассал. Неприятно, но поправимо. А Великий Белый Дракон – это неисправимо в принципе и, настолько ужасно, что изображать это можно только иносказательно, в виде белого квадрата. Реального изображения мозг не выносит, и само изображение Великого Белого Дракона означает его приход.

– Был пожар.

– По-моему, когда китайцы всё это придумали, у них у самих «приход» был. – Произнёс я после минутного размышления. – Всё что они наворотили, по-русски можно в двух словах сказать: «Полный Пэ».

Я киваю:

– Ну, я бы сказал, «Полный Пэ» – это ровно половина до появления белого квадрата. Потому что сам «Полный Пэ», как и его последствия, человек вполне так себе может представить. – Андрей продолжил вещать, затягиваясь сигаретой до треска и выдыхая клубок дыма. – Так что твою ассоциацию смело можно назвать конвертом, посланием от Белого Дракона всему сущему. С уведомлением, да.

– Да, Мартин, был пожар, и вы спасли нас всех: меня, Бекку, маму, папу.

Он кивает и слабо улыбается половиной лица:

– А всё-таки интересно, почему именно белый, и именно квадрат? Может, что-то со снегом связанное, из глубин боязней китайской культуры в целом? – Я по привычке начал было логически раскладывать цепочку размышлений.

– В данный момент это неважно. – Щелчком выбрасывая сигарету, задумчиво произнёс Андрей, – Тут такое дело, мы сюда приехали по заданию Эсэс, забрать кое-что. Ты сидишь в машине, я туда и обратно.

– Хорошо.

Я задумчиво почесал затылок «И всё же, почему квадрат?». Через пару минут ожидания заскучал, и полез в рюкзак достать сникерс, внезапно глаза мои загорелись – рука наткнулась на каску. «Вот, а Андрей-то и не знает! Сейчас я ему продемонстрирую индивидуальную броню». Вытащить и надеть полированный фетиш на голову не отняло много времени, сложнее было извернуться обратно в тесном проёме салона, но и это выполнил успешно. Следом из рюкзака появился нож со шнурком, хитрый винт от мясорубки заменил собой ребристое кольцо. После чего я, наплевав на команду, вышел из авто, и, поигрывая гирькой кистеня, прислонился к стене дома. Массивная железная дверь лязгнула, открываясь, и явила взору улыбающегося старшего товарища.

– Эй, полурыб, бегом сюда, будем тебя взрослым делать. – Настроение Андрея заметно улучшилось, видимо, прошедшие пять минут что-то сильно изменили. – Хорош уже прятаться, тебя всё равно камера снимает, я видел где ты есть.

Рука двигается, я чувствую, как его пальцы слабо жмут мне запястье.

– Я, вроде и так взрослый вполне, никто не жаловался. – Я попытался было пошутить в ответ, но шеф прервал: «Цыц», при этом вытащил из-за спины какой-то массивный свёрток и, уложив его на капот, начал медленно-медленно и достаточно торжественно разворачивать.

Похоже, ружьё. Тогда я согласный, у нас в Сибири ружьё дарили как признание совершеннолетия. Нет, стрелять-то я стрелял, и на охоту ходил, но разве пукалку 20-го калибра можно считать взрослой, тем более что с ними как раз дети 12-14 лет и ходят, на белку? А тут, судя по чехлу, что-то хорошее, минима 12-й, ствол длинный, скорее всего горизонталка. Почему именно тут? Вывеска «Всё для охоты», ага, наверняка ремонт и тюнинг. Значит, батя схитрил, купил заранее, да отдал тюнинговать, как раз на выпуск бы его и подарил, а тут такое – значит, недоделка, или ствол уже давно лежал готовый, лишь момента ждал. А раз батя – значит, ИЖак, он ТОЗы не сильно отчего-то любит. Или 43-й, или 58-й, но скорее первое. Что там Андрей бормочет?

Узкие губы беззвучно шевелятся, в уголках рта застыла белая слизь. Он сипит что-то невнятное.

– Отомри, бедолага. Чего завис?

– Мартин? Что?

– А патроны где на него брать будем? – Произнёс я и буквально увидел, как у товарища стремительно, как в мультиках, отпала челюсть. – Ну, там же 43-й? Батин? Андрей мотнул головой, погрустнел и с тоской в голосе поинтересовался:

– Собаки.

– Он тебе звонил, да? Весь сюрприз испортил, блин.

На губах расцветает улыбка, он гладит пальцем мою руку. Я ничего не понимаю.

– Нет, не звонил, я, как ты это называешь, логически подумал. – Улыбка поселилась у меня на лице. – Только вот с моделью не до конца уверен, пальцем в небо тыкал.

– Ты позаботишься о собаках?

– Однако, силён, бродяга. Видимо, в самом деле повзрослел. – Командир начал приходить в себя. – Вот, значит, тебе и доказательство. Как ты и определил, ИЖ-43, новая ложа, новые стволы, кучность выше процентов на девять. Патронташ, патроны картечь и «пятёрка»– дробь. Держи, владей.

Я киваю, сама не знаю почему, хотя нет, знаю, конечно: очередной скучный дождливый вечер, мама развела сок из концентрата и включила кино, Зак совсем недавно научился ползать, к нам заглянула Элла с большой черной собакой на поводке, и вот мы с ней идем к воде вместе с псиной, а рядом вышагивает высокий молчаливый старик, он говорит, что мы молодцы, раз так хорошо заботимся об Аяксе, настоящие специалисты, просто профи, и мы стоим на берегу и кидаем палку, Аякс плавает за ней и приносит обратно, он неутомим, да и мы тоже, раз за разом он возвращается с палкой и кладет ее к нашим ногам, встает перед нами и тяжело дышит, длинный красный язык свисает изо рта; старик сидит на скамеечке и смотрит вдаль, за мостки и за озеро, кажется, его не заботит капающий дождь, капли иглами ударяются о водную поверхность, помню этот особый, такой землистый запах летнего дождя; я встречаюсь с Мартином взглядом, и, прежде чем успеваю что-то ответить, ему как будто изменяет собственное выражение лица, глаза превращаются в два больших стеклянных шарика, он начинает странно дышать, потом зажмуривается, и лицо его искажается уродливой гримасой, рот распахивается.

Я принял ружьё двумя руками, встав на одно колено. Целовать, разумеется, не стал – что я, тупой самурай какой что ли, железяки на улице целовать? Но что-то сказать надо было, а слова, как назло, все пропали. Издав всхлип, я выдавил из себя «Спасибо» и зажмурил на секунду глаза. В этот момент наверху раздался какой-то непонятный шорох, Андрей задрал голову, а я успел лишь увидеть, как упавший с крыши кирпич разбивает ему лицо. Рухнувший следом оранжевый мешок сбил товарища с ног, что-то неприятно хрустнуло. Я инстинктивно отскочил, роняя ружьё – наверняка не заряжено, и потому – обуза, одновременно перехватывая импровизированный кистень и быстро озираясь по сторонам.

– Эй! – зову я его. – Мартин?

Чисто. Теперь подойти к Андрею, посмотреть, что с ним. Вместо него лежит дворник, родом, похоже, из южных стран, вяло тянется руками и скалит зубы, явно пытаясь добраться до моего командира. Взмах, удар, треск, больше не трепыхается. Шнурок петлёй, подцепить за шею и оттащить в сторону – что с Андреем? А ничего. Всё, нет больше Андрея – разбитое в кровь лицо, испачканное грязной землёй и неестественно вывернутая голова. Песец, Великий Белый Дракон, Рагнарёк – всё это оказалось таким незначительным и далёким в данный момент, я потерял единственного, ну, кроме родителей, человека, который действительно меня любил. По-братски, как старший любит и защищает младшего, при этом периодически подшучивая и воспитывая. Обхватив голову руками, бросив ненужный «кистень», я сел на землю и завыл. Подъехал какой-то грузовик, из него вылезли люди и направились в тот же подъезд, откуда вышел Андрей, от группы отделился человек и подошёл ко мне. «Как?» – поинтересовался он.

Только сейчас я улавливаю рядом дыхание Пумы, он, незаметно подобравшись, встал около меня и теперь кладет свою длинную худую руку мне на плечи, и когда я как бы забираюсь и уютно устраиваюсь в его объятиях, прижимаюсь лицом к его футболке, а он бережно гладит меня по волосам, наступает какой-то волшебный миг типа дня рождения и рождественского сочельника, а потом в меня снова вползает ощущение тоски, я поворачиваюсь к кровати и вижу, что Мартин прерывисто дышит, будто пытается вдохнуть хоть немного воздуха.

– Сверху, с крыши спрыгнул – указал я мокрой от слёз рукой на дворника. – Сначала кирпичами, а потом и сам.

– Да, жаль Кедра. Обе Чечни прошёл, и так глупо погиб. – Снял головной убор мужик. – А ты с ним был? Полу-боец – это ты?

Аппараты вдруг начинают пищать, мигает лампочка; в сериалах по телику в этот момент обычно вбегают люди в белых халатах с тележками и всякими техническими приспособлениями, кто-то кричит «РАЗРЯД», но здесь ничего такого не происходит. Аппаратура пищит, лампочка мигает, и кожа Мартина меняется на глазах – бледнеет, становится похожа на старый смятый лист бумаги. «Мне позвать кого-нибудь? – шепотом спрашивает Пума, но я только мотаю головой в ответ, крепко стискиваю его руку. – Все нормально, я могу сбегать и привести кого-нибудь», но я опираюсь о его тело и бормочу: «Не уходи, не уходи, не уходи, не уходи». – Цвет губ тоже меняется, из бледно-розовых они становятся сиреневыми. «Мартин!» – зову я, тяну к нему руку и слегка касаюсь лица старика, должен же быть кто-то, кто любил его и хотел бы быть с ним, кто-то кроме чертовой собаки, я отказываюсь верить, что здесь должна стоять сейчас я. Где его дети, внуки и братья, или сестры и друзья, или просто какие-нибудь старики, с которыми он играл в шахматы, или не знаю что делал? Но тут только я, я и Пума, я отвожу ладонь от лба Мартина, Пума берет меня за руку, потом подбирает хоккейный шарф и вкладывает его в прохладную руку Мартина, а наши – теплые – опускает поверх, и старик вдруг делает глубокий хриплый вдох, впалая грудь поднимается и опускается. «Он жив, – со стоном произносит Пума, – смотри, он жив». Старик в кровати чуть шевелится, меняя положение, я чувствую, как рука под застиранной тканью слегка вздрагивает, а потом замирает, и Мартин становится необычайно неподвижным.

– Я, а…

– Я приведу кого-нибудь, – повторяет Пума и поворачивается к двери, – это безумие какое-то, он ведь умирает.

– Ружьё я доводил, чуть-чуть не успел приехать – видишь вот, вывозимся, а на дорогах чёрти что. – Протянул руку. – Михаил.

– Альберт. – Принял рукопожатие я. – Надо бы его по-человечески похоронить.

Но я удерживаю его руку:

– Согласен, но не здесь. Мужики, Андрюху в пакет, вывезем в ППД и там ему покой дадим. – После чего повернулся ко мне. – Ты тоже на Базу потом? Знаешь как добираться? Или с нами поедешь?

– Никто не придет. – Я чувствую, как по лицу текут слезы, это странно, потому что я не испытываю никакой грусти. – Неужели ты не понял? Никто.

Он обводит взглядом экраны, эта мальчишечья страсть к технике, к тому, чтобы разобраться, как что работает, он хочет разгадать цифры и кривые, хочет, чтобы монитор заговорил на понятном ему языке, я оборачиваюсь к Мартину, вижу, как свет пробивается сквозь грязные стекла и падает на него, губы выглядят теперь совсем зловеще, они уже не лилового, а почти синего цвета, кожа медленно остывает под моими пальцами.

– Так, а вы тоже наши, да? Опенбаха знаете? – Скользнула мысль в моей голове, и тут же затаилась под грузом горя. – Примерно знаю, наверное, сам доберусь.

– Ты раньше такое видела? – шепотом спрашивает Пума.

– Да, «наши», разумеется, знаем. – Михаил отодвинулся в сторону, позволяя парням пройти к телу. – Ну, давай, тогда, сейчас погрузимся и выдвигаемся, а ты решай сам, немаленький уже.

– Что?

С этими словами он ушёл в подъезд, руководить дальнейшей эвакуацией магазина. Я же подошёл к телу товарища, накрытого чёрным полиэтиленом, нащупал под ним руку и пожал её. Прощай, старший брат, и прости, что я поздно это понял.

– Как кто-то умирает.

Открыл дверь «Молнии», кинул ружьё и кистень на заднее сиденье, сел на что-то твёрдое, весёлым хрустом пообещавшее проблемы, и тихонько двинул прочь. Хотелось просто немного побыть одному, дорога тут одна, подожду грузовик на перекрёстке. Сам того не замечая, вышел на трассу и разогнался почти до сотни, поток встречных машин иссяк – видимо, на МКАДе случился непроходимый затор, придётся ехать по большому кругу. Впереди какая-то человеческая фигура подняла руку, голосуя, после чего бросилась мне наперерез. Удар по тормозам,

Я вспоминаю, как умер дедушка, его тело лежало в такой комнатке при больнице, я была еще совсем маленькая, папа нес Зака на руках, а мама указала пальцем на тихо лежащего дедушку в черном костюме и белой рубашке, горели свечи, дедушкины волосы кто-то аккуратно причесал, стоявший там же священник сказал маме, что я молодец, похоже, очень «уравновешенная девочка», а мама потрогала дедушкин лоб и предложила: «Потрогай тоже, если хочешь; когда мы умираем, то делаемся холодными», но я не хотела, а потом на похоронах включили «Битлз».

«Твою маму, что за…», толчок прервал размышления, и человек, не сумевший преодолеть высокий капот «Двадцать первой» отлетел на обочину, машину от резкого торможения развернуло и увело туда же. Изумлённый, я вышел из авто, предварительно вытащив «кистень» и, поигрывая гирькой, стал приближаться к неподвижной груде ярких тряпок. Похоже на девушку, и лицо какое-то знакомое, толком разглядеть не успел, но черты узнаваемы. Вот и посмотрим, что за самоубийца нам встретилась. Девушка ещё дышала, голова при ударе не пострадала, зато руки оказались изломаны местах в трёх – танк, а не машина.

Я отрицательно мотаю головой:

Обратила взгляд на меня: Ё-моё, «Лошадка». Та самая, Братская, из телевизора, они там ещё строили что-то. Взор её быстро тускнел и через минуту, издав какой-то не то всхлип, не то стон, душа покинула тело. Интересное кино, выходит, я убил живого человека? Что же блин, теперь делать? И как она здесь оказалась, вчера же ещё по телеку показывали, во Франции они «тусят», блин. Да, тут не отмажешься, надо валить, родня её подтянет такие силы, что ЭсЭс просто сдаст меня, не пытаясь прикрыть. Как же я так попал, ведь видел же, что выходит на дорогу. И скорость под сотню, налицо нарушение. Засада полная, хорошее продолжение дня, сперва Андрей, теперь вот ещё эта. Как быть?

– Нет. Нет, ничего такого не видела. А ты?

Он тоже мотает головой и прикусывает нижнюю губу, я понимаю, что он сейчас расплачется, я только совсем маленькой видела, как мальчики моего возраста плачут, я провожу рукой по его волосам и шепчу ему: «Тш-ш-ш, все в порядке, все будет хорошо, ничего страшного».

Вдалеке показался автомобиль, следовавший в сторону города. Приблизился, и сердце упало в глубину желудка, или даже ещё глубже – хуже и придумать было нельзя – патрульный «Мерседес» ДПС. Вышедший из неё сотрудник на ходу достал пистолет, передёрнул затвор и, наставив ствол на обочину, обошёл «Волгу».

И мы все стоим, наши руки лежат на руке Мартина, мы смотрим, как жизнь уходит из его лица, мы словно стоим и смотрим в бездну, на неизведанный материк, на природную катастрофу такого масштаба, какой никто не мог себе представить прежде, и я думаю, что такие события сближают людей настолько крепко, что эти связи потом не разорвешь, это общая история, которую никто теперь у нас не отнимет – мы стояли вдвоем, обнявшись, когда впервые увидели, как умирает человек, – и в мире, где полно фальши, не может быть ничего более настоящего.

– Что случилось? Человек, или из этих? – Гаишник оказался подкованным в нынешних реалиях, что, впрочем, неудивительно.

И тут Пума откашливается и затягивает низким дрожащим голосом:

– Человек. Точнее, она, под колёса бросилась. – Я потупил взор, сердце стучало как пулемёт, того и гляди – лопнет. – Тащ капитан, честное…

Л-Х-К, север за тебя стоит,

– Сама, так сама. Наглухо, или живая? – Капитан не спускал пистолета с кучи тряпья, совсем недавно бывшей человеком. – Сам цел?

Л-Х-К, это бело-синий щит.

– Уже не живая, я километров восемьдесят шёл, не успел среагировать вообще. – Решив во всём признаться, для очистки собственной совести, выложил всю правду. – И это, она – из телевизора. Братская.

Слезы катятся по его щекам, рука сжимает шарф.

– Ну, нифига себе!!! – Капитан аж опешил. – Что серьезно?! Откуда она тут?

Л-Х-К всегда вперед идет,

Домой победу принесет,

– Я сам в полном недоумении. Выскочила на дорогу, начала махать руками. – Я решил говорить всё честно, как было. Потому как, во-первых, виноватым себя не ощущал совершенно, а во-вторых, мысля логически, начинать на ходу придумывать, а потом забыть, что кому врал, хуже и не придумаешь. – Разве что, может, прилетела, но тут аэропорта же нету

а Муру пораженье ждет[137].

– Да есть тут аэропорт, как раз оттуда и еду. Другой вопрос, как она сюда попала? – Гаишник почуял знакомый запах наживы и начал давить. – Не пешком же дошла? Что-то ты темнишь!

– А я знаю?! Кто их этих из телека поймет? Они же вообще с другой планеты, похоже. – Сердце потихоньку возвращалось на место, следом за ним потянулась злость. – Ну, так что делать то?

Ни разу прежде я не видела, чтобы парень моих лет делал нечто подобное, и у меня внутри как будто все сжимается: сердце, легкие, остальные органы, – пока он медленно распевает кричалку, повторяя ее снова и снова, глубоко погрузившись в себя, как будто священник на службе или тот, который в исламе, на минарете, это так красиво, так достойно. Я думаю о маме, о том, как она сидит по вечерам и перебирает на компьютере фотографии для фотоальбома, который так никогда и не доделает, о папе, как он сидит на диване в другом углу комнаты, пялится у себя в телефоне на фотографии, выложенные одной инфлюенсеркой, и кладет телефон экраном вниз, как только я присаживаюсь рядом, но вот оно, то чувство, наконец я понимаю, каким оно может быть.

– Ну, раз не знаешь, я тебе расскажу. Сейчас оформим протокол, отправим тебя в КПЗ – человека же убил? Убил.

* * *

– К-как?! А может, договоримся?! – Сердце окончательно встало на место, но чтобы распалить злость я повёл диалог в привычном для сотрудника ключе. – Нельзя мне в тюрьму, у меня мама в деревне одна, никак нельзя.

Только когда тело становится совсем холодным и застывшим, Пума вспоминает про маму приятеля из его футбольной команды и звонит ей. Через небольшое время она заходит в палату вместе с еще двумя людьми, те другие злятся, и, когда узнают, что мы все время были тут одни с Мартином, вид у них становится совсем измученный. «Такого, черт возьми, не должно происходить, – говорят они, – это черт знает что такое, а если газеты узнают, мы же в Швеции, в конце-то концов», но я успокаиваю их тем, что мы никому не расскажем и что это я сама уговорила пустить нас в отделение, и хорошо, что он умер не в одиночестве, они велят нам уйти и предупреждают, что кто-нибудь, возможно, позвонит нашим родителям, «когда все устаканится».

– Со мной-то может и договоримся, а что ты её родителю скажешь? Ему и Президент не всегда отказать может. – Видимо, почуяв какие-то нехорошие нотки в моём голосе, заколебался гаишник, даже пистолет приопустил и левой рукой почесал переносицу. Неудобный разговор прервался шорохом, раздавшимся из-за машины.

Мы выходим из больницы, уже вечереет. Мне обязательно надо связаться с мамой и папой, я до чертиков устала от них и от их ругани, может, в какой-то степени поэтому и сбежала сегодня утром от них. Телефон разрядился, а когда мы возвращаемся на станцию, там уже никого нет, народу совсем немного, только маленькие группки печальных людей, в основном стариков, непохоже, что они ждут чего-то определенного. Полицейский беседует с тетенькой, она, кажется, очень взволнована и тычет пальцем в сторону своей машины. Пума кого-то спрашивает, ему отвечают, что движение поездов остановлено из-за неполадок с вагонами, которые долгое время простояли на жаре. Меня накрывает внезапной удушающей волной паники: «Они уехали без меня? Почему они не появились в больнице и не забрали меня?»

Нетвёрдо покачиваясь и нелепо размахивая сломанными руками, над капотом показалась виновница происшествия. Лицо не выражало ничего, лишь в глазах темнел потусторонний голод, а пища, в лице нас с капитаном, стояла готовая к употреблению и ждала.

Я слезла с мопеда, стою, опустив руки у станционного здания, на асфальте лежат полиэтиленовые пакеты и старый спальник. Голова кружится, жара просто невыносимая, я хватаюсь за стену, чтобы удержаться на ногах.

Капитан, увидев упыря, что-то невнятно булькнул и начал высаживать патрон за патроном в тело бывшей гламурной телеведущей. Лязгнул, встав в крайнее положение, затвор, палец гаишника продолжал дёргать спусковой крючок. «Завис», подумал я и начал раскручивать в вертикальной плоскости импровизированный кистень, ожидая приближения зомби на расстояние удара. И она не заставила себя ждать, сделав пару шагов на нетвёрдых ногах, попала в зону досягаемости оружия. Рывок, удар, хруст и отход, продолжаем вращение, однако, вопреки ожиданиям, удар не упокоил мертвечиху, хотя из проломленной головы потекла тоненькая струйка крови. Ещё удар, и сходу ещё, с тем же результатом. Капитан вышел из ступора, перезарядил пистолет и выстрелил, также в голову. Пуля пошла вскользь, никакого эффекта кроме брызг крови не произведя.

– С тобой все в порядке? – спрашивает Пума.

– Да она, в натуре, безмозглая!

Я киваю:

– Похоже, так. – Я кивнул головой и отошёл по дуге влево, освобождая сектор, но продолжая держать «кистень» в боеготовом состоянии.

– Конечно. Наверное, надо… просто поесть немного. И зарядить мобильник.

Упыриха, видимо что-то почуяв, внезапно присела и рванула в сторону домов, успешно укрываясь от пытающихся её настигнуть пуль корпусом моей «Молнии».

– Поехали ко мне, – говорит он, – что-нибудь придумаем.

– Однако, слишком что-то она шустрая для свежеобращённой, – пробормотал капитан, – что-то тут не то. Может, она живая? Да и лежала долго сильно, обычно через минуту встают.

Он везет меня к себе домой через маленький городок, на улицах появилось больше людей, они бредут вдоль дорог, сидят на тротуарах, везде витает ощущение подавленности, напряжения, нервозности, стекла витрин разбиты, бензоколонка выглядит так, словно кто-то пытался ее поджечь, перед ней черные от гари кусты и остов сгоревшего автомобиля – от него остался лишь ржавый скелет. Дом Пумы находится в унылом квартале среди скопища таких же домов, перед каждым выровненный широкий газон и низенькие нелепые деревца.

– Тут везде новостройки, – поясняет он, – маме с папой не нравится возиться со старыми домами.

– А что, бывают и шустрые? Ты вроде не сильно удивился, когда она так рванула, я так понимаю, встречал уже? – Успокаивая гирьку, я начал добывать разведданные. – Поделись, судя по тому, что в Москве видел – нету больше ни судов, ни Правительства.

– Я в курсе, что нету. Я кортеж сопровождал, главарь в Сибирь полетел, ну и шишки разные с ним – как раз с их аэродрома и улетели. – Капитан успокоился и перестал строить из себя представителя закона. – Точно, им же как раз самолёт из Франции пришёл, видимо на нём она и прибыла.

Он ставит мопед, и мы проходим в кухню, Пума кипятит воду, а я заряжаю телефон. Пятьдесят семь пропущенных вызовов, не меньше двадцати эсэмэсок, большинство от мамы, от папы ни одной, и поначалу, пока я их просматриваю, никак не могу понять, отчего у нее так капитально отказали тормоза, кажется, в ее представлении я лежу изнасилованная где-нибудь под бетономешалкой или чего похуже, но тут вижу мое утреннее сообщение: «Еду в больницу с Мартином!» Оно помечено каким-то странным красным цветом, а под ним надпись: «Сообщение не было отправлено», я кричу «черт-черт-черт» и немедленно звоню, в трубке гудки, но никто не отвечает, звоню папе, у него телефон отрубился, в конце концов дозваниваюсь до бабушки, она снимает трубку после первого же гудка и начинает плакать, едва услышав мой голос. Я пытаюсь успокоить ее, говорю, что просто была в больнице, и зачитываю с открытки на холодильнике адрес, по которому нахожусь.

Закончив разговор, вижу, что Пума стоит у стола, всыпая растворимый порошок в миску, и смотрит на меня во все глаза.

– Вообще-то мне нравится только со вкусом курицы, – говорю, пытаясь придать голосу чуть ироничную интонацию.

– Ну, так что? Я поеду? – Будем ковать пока горячо. – А то мне ещё добираться чёрти куда.

– Кто это был?

– Езжай, хрен с тобой, – махнул рукой гаишник. – Только смотри, не беспредельничай, и помни – твои номера я записал, если всё наладится – ответишь по всей строгости.

– Бабушка.

– Так точно, товарищ капитан. – Я приложил руку к каске. И добавил: – Если наладится, конечно.

– Твоя бабушка?

23 марта Третий год белого Дракона . Калужская область, г. Юхнов.

Он смотрит на меня так, словно я ляпнула какую-то глупость.

– Собственно, вот так и выбирался. – Завершил Альберт, повернувшись к Николаю. Тот мирно похрапывал, уложив голову в миску с макаронами, придерживая её руками на лежащем поперёк коленей ружье. – И для кого я тут распинался?

– Да…

– Я слушал, очень интересно. Хоть книжку пиши. – Подал голос спасённый подхарик. – Мужики, я так сытно уже года три не ел, как раз с того момента, как началось. Возьмите меня к себе, а?

– И она что… так спокойно отнеслась к тому, что твой дед умер, или как?

Я стараюсь выдумать что-нибудь умное, но ничего не получается, пока он стоит вот так и пялится на меня, а вид у него при этом разочарованный и обвиняющий.

– А нам какой интерес? Тебя ж кормить-поить надо, таскать помогаешь – но это не смертельно. – Курсант задумался. – С другой стороны, если мыслить логически, третий человек на борту лучше, чем если бы его не было. Стрелять ты всё равно не умеешь, но зато втроём куда больше утащить можно.

– Ну, вообще-то они с дедушкой были не очень-то близки. Развелись и все такое.

– Я не только таскать могу, у меня есть уникальная особенность. – Ухватился за соломинку кришнаит, – Я выпимши все дороги в окрестности понимаю, отчего так – не знаю, но именно так я к нам на базу и попал первый раз.

– Ага. Понятно.

– О, так ты типа навигатор, что ли, получаешься? – В голосе появился интерес, Полукарп достал платок и принялся полировать уже тщательно облизанные ложку и миску. – И как тебя зовут, чудо иноземной техники?

«Блин, совсем врать не умею».

– Или, в общем… на самом деле он мне скорее как бонусный дедушка.

– Животие, серб я. Точнее, батя серб, а я уже наполовину русский. – Гордо произнёс спасённый. – Чтобы проще – можно Живко, я не обижаюсь, у нас это не считается чем-то таким запредельным.

Пума смотрит на меня с подозрением. Он смекалистее, чем я предполагала.

«Когда врешь, не надо постоянно все пояснять. Кто говорит правду, не чувствует необходимости в пояснениях, у него нет оснований сомневаться в том, что ему поверят».

– Животное, значит. – Протянул Курсант в улыбке, едва удерживаясь от смеха. – А батю твоего как звали, да и вообще, давай весь расклад, кто таков, откуда взялся. Считай, я служба кадров, как-никак тебя на довольствие ставить, надо знать, кто ты есть.

– То есть ты ему не настоящая внучка?

– Ага, животное, Живко. – Бритоголовый оценил шутку. – Отца Правдолюбом звали. В смысле, его дед так назвал, не люди. Но он своё имя полностью оправдывал, царство ему небесно. Под бомбами в Белграде лёг, на мосту как раз. Они тогда с товарищами на мост вышли, куча народу гражданского – мол, вот они мы, защитники страны, давайте, бомбите. И что ты думаешь, разбомбили. А у меня сон был, я тогда уже Харьков проезжал – мамку домой отвозил, к родне в Тулу. Так вот, во сне мне Ангел явился, батю за руку привёл, говорит, прощайся с сыном, Правдолюб, и пойдёшь дела принимать. Я проснулся в поту, а утром на вокзале по телевизору новости увидел. И знаешь, на удивление, эмоций не было. Разве только радость какая-то затаённая, которой ни с кем делиться нельзя. А мать, как увидела про мост репортаж – так и обмерла, видимо тоже похожий сон видела.

Я бормочу что-то под нос и ухожу налить себе еще стакан воды. Пума стоит у раковины на унылой пыльной кухоньке, вид у него немного насмешливый, что ли, как будто я сделала что-то неприличное. Потом он выглядывает в окно и широко улыбается, я смотрю в направлении его взгляда.

Три дня пожила, и умерла во сне, как раз как к тётке приехали. Вот такая вот радость вышла. Потом десять лет как в тумане, где-то работал, что-то строил, мотался по областям соседним. Жениться не довелось, не успел, в Югославию так и не уехал – тётка паспорт спрятала, и обменяла втихаря, с советского на российский. А без паспорта через Украину тогдашнюю вообще не проехать было, они как с ума все посходили.

Хорошенькая брюнетка припарковала свой велик у изгороди и быстрым шагом пересекает лужайку. На ней синие джинсовые шорты, темно-синяя рубашка с закатанными рукавами, что смотрится странновато в жару и навевает ассоциации с какой-то дебильной униформой.

– А фамилия твоя как, боец? Для ведомости фамилия первое дело. – Полукарп прервал молчание, убирая столовый прибор в рюкзак. – Хотя, какая по нынешним временам разница, людей мало, можно и по именам всех запомнить и не путать.

– Это просто Линнея приехала, – быстро произносит Пума, не глядя на меня. – Моя девушка, короче. Ей тоже нравится лапша со вкусом курицы.

– Стойкович, – тщательно ставя ударение на первую О, доложил Живко. – Животие Правдолюбович Стойкович, гражданин Российской Федерации. Каменщик и печник, стаж 12 лет.

Брюнетка проходит прямо к двери, набирает код и заходит, он торопится в прихожую с такой улыбкой на лице, что у меня сердце разрывается на части, а потом я слышу звук Поцелуя, тихий шепоток и понимаю: вот что значит умирать, нет, вот что значит тонуть в море дождевых червей и чувствовать, как они медленно заползают тебе в рот и заполняют все тело своим мерзостным вязким шевелением.

Вновь услышав непривычное уху имя, да ещё и в такой комбинации, Альберт не выдержал, и зашёлся в смехе, серб, недолго думая присоединился. Уханья и подвывания двух лужёных глоток разбудили мирно дремавшего предводителя, тот мотнул головой, и, заорав «Внимание всем, стреляю на поражение» вскочил, и высадил дуплетом в, прислонённый к стене склада, почти готовый бронелист, из самых первых. Противный вжик рикошетов и последовавший звон стекла со стороны грузовика протрезвили стрелка, он начал вертеть головой в поисках опасности, параллельно перезаряжая ружьё.

Они выходят на кухню, держась за руки, и надо отдать должное ее выдержке – в голубых глазах мелькает лишь намек на темный огонек ненависти.

Курсант, не теряя времени, вскочил, и, когда Фармер вновь приложил ружьё к плечу, с явным намерением пальнуть ещё, Полукарп уже повис у него на руке с воплем «Коля, очнись!!! Это мы, врагов нету!».

– Вот Вилья, – произносит он будничным тоном. – Я тебе о ней писал.

– А сколько времени? – Опешив, вопросил Жовтобрюх. – Отчего не спим?

«Писал обо мне?»

– Третий час ночи, а если совсем точно – два сорок семь. Не спим по причине ночного дежурства. – Чётко отрапортовал Альберт. – Кстати, уже практически твой черёд заступать, можешь не ложиться.

– Я в курсе всего. Вот же, блин, тяжело тебе, наверное. – Она поворачивается к Пуме: – И как хорошо, что ты оказался рядом и поддержал. Просто герой.

– А что этот бритый не связанный сидит? – мотая головой, спросил Фармер. – Вроде ж, договорились, пожрёт, и свяжем снова, чтоб не сбежал.

– Он полноценный член отряда, теперь с нами, ценный кадр так сказать, я его, как зам по боевой, в состав принял. Прошу любить и жаловать, Живко Стойкович.

Она привстает на цыпочки и целует его в ухо, притянув к себе его руку, так что та как бы ненароком скользит по ее груди.

Жру червей. Пережевываю зубами, чувствую жирные куски под языком, между зубами, в горле, они как влажное холодное тесто из извивающегося копошащегося дерьма.

Остаток ночи прошёл без происшествий, Полукарп, честно отдежурив с десяти вечера до трёх ночи, оставил Фармеру отрезок времени до утра, точнее – до семи. И по команде начался новый день. Наскоро умывшись и перекусив сухарями, приступили к завершению основной фазы работ. Осмотр подстреленного в ночи «супостата» выявил немногочисленные вмятины и царапины на бронелисте, часть дробин просто расплющилась, а часть ушла в недолгий рикошет – на пути их, как назло, оказалась боковая проекция «Вепря», чем разрушительный свинец не преминул воспользоваться. Пробив боковое стекло водителя, дробь не успокоилась и продолжила искать цели для разрушения. Таковыми оказались ветровое стекло, пробить которое у дроби сил уже не хватило, и второе боковое стекло, уже со стороны пассажира – до него добраться помог рикошет от ветрового.

– Линнея тоже сегодня по-геройски себя проявила, – говорит Пума и откашливается. – Она вместе с другими скаутами раздавала фрукты и сэндвичи.

В итоге теперь сквозняк без проблем гулял по кабине, пытаясь пошевелить квадратные осколки, вольготно разлегшиеся на сидениях и под ними, а переднее стекло покрылось паутиной трещин, весьма мешающих обзору и по правилам дорожного движения подлежащее немедленной замене. Чем, при помощи «болгарки» и известной матери соратники и занялись. Пока курсант с сербом плясали над стеклом, Николай, вновь вооружившись измерительным прибором и маркером, начал снимать мерки с кузова, постепенно перенося разметку на ждущие своего часа листы. Отозвав Альберта, Фармер поручил тому нарезать из нержавейки шестисантиметровых полос по длине листа, а сам продолжил раскрой.

– Мы доехали аж до Бурленге, – кротко добавляет она. – Ходили по поездам, некоторые люди сейчас оказались совершенно беззащитны. Остается надеяться, что мы хоть немного им помогли.

– Само собой! – он глупо улыбается в ответ. – Никто не может сделать все, но все могут сделать хоть немного.

До двух часов дня визги «болгарок» распугивали всё, по какой-то причине оказавшееся в окрестностях, живое, и привлекая неживое. Во всяком случае, пару десятков голов, покачивающихся за забором, Николай увидел, когда забирался на крышу фургона, надо думать со стороны ворот тварей собралось не меньше. А это означало, что ночевать на базе второй раз будет нельзя, а вывезти всё в один заход, даже с учётом использования обоих автомобилей – нереально. Следовало придумать какое-нибудь ухищрение, чтобы отвлечь набежавших зомби, но думать об этом было пока рановато. Единственное, грузовик переставили с учётом немедленной эвакуации внутрь, а на крышу его усадили Альберта с ружьём наготове, отслеживать морфов и вовремя поднимать тревогу.

– Ведь это же черт знает что, правда, Вильма? – обращается она ко мне. – Все эти пожары и прочее. Люди упустили из виду предел в два градуса и приняли тот факт, что мы прошли точку невозврата, а теперь нашему поколению придется взять это все на себя.

– Да уж, – соглашаюсь я, не особо понимая, что за хрень она несет, какие, к черту, точки и градусы? – Черт знает что.

В готовые листы Фармер повкручивал с тыльной стороны кровельных саморезов, после чего приступил к монтажу бронепанелей. При помощи Живко нанеся на обрезанную по направляющим пену тот же «оконный» клей-герметик, листы начали прислонять к бортам, вдавливая саморезы в рыхлый уплотнитель. Бронированный лист, закрывающий радиатор, прислонили к капоту с зазором, обеспечивающим как доступ воздуха, так и возможность доступа к двигателю. Часа в четыре основная работа была закончена, вставлены и залиты клеем в прорезанные посадочные места стёкла, загерметизированы швы между плитами. Осталось скрепить сами плиты между собой, для чего как раз и предназначались нарезанные Альбертом полосы. Слегка согнув их, простучав их на стальном уголке, Николай посадил их на герметик на каждый стык, после чего выдал кришнаиту дрель и дал команду сверлить отверстия, с равным отступом. Стекла проложил полосой с обеих сторон, чтобы не выбило пулей, снаружи решил затонировать, но позже. Сейчас же, чтобы не терять светлого времени метнулся на склад и вернулся оттуда с мешком заклёпок и приспособой для них.

Она улыбается, ее ангельские глазки светятся сочувствием, потом она присаживается к кухонному столу, кладет на него свой телефон чехлом вверх, чехол поросячье-розового цвета, на нем витиеватыми буковками написано: «Все, кого ТЫ встретишь на своем пути, противостоят чему-то, о чем ТЫ не имеешь представления… Проявляй доброту. Всегда…» Вот же кринж, я бы, пожалуй, умерла со смеху, если бы это не было так ужасно.

– Так… ты, значит, скаут?

Вдвоём справились за полтора часа, после чего запустили двигатель прогреваться, и начали перетаскивать содержимое склада внутрь фургонов автомобилей. В первую очередь решили загрузить высокотехнологичные, но малокалиберные вещи, в виде различного калибра болтов с гайками, да саморезов, общим весом около двух тонн, а также все аккумуляторные электроинструменты, с расходниками в виде сверл, лезвий, ножей и прочих принадлежностей к ним. Коробки занимали немало места, гораздо больше можно было бы упаковать «навалом», однако времени на распаковку было катастрофически жаль.

Она возводит глаза к потолку:

Ворота склада запирали уже в сумерках, Николай подогнал «Буханку» почти вплотную к воротам, следом поставил броневик и, вместе с Альбертом взобравшись на крышу фургона, принялся отстреливать неживую массу перед воротами, словно в тире. Немалую помощь в очистке родной земли от инфернального зла оказала «люстра» из шести стоваттных фонарей, установленная над кабиной грузовика. Живко сидел в фургоне и уже привычно контролировал тыл, играясь с фарой-искателем над задней дверью.

– Ну это скорее типа компания друзей, с которыми я тусуюсь с детства, иногда мы устраиваем вылазки на природу с палатками или строим шалаш, зимой, бывает, катаемся в горах на лыжах и разбиваем походный лагерь, на самом деле это охрененно круто.

Минут через двадцать побоище начало затихать – мертвяки при всей своей тупости и любви к иллюминации, видимо, осознали бесперспективность штурма и начали прятаться в темноте. Перед воротами оставалось не менее тридцати экземпляров, ещё десятка полтора отползали в сторону на перебитых конечностях. Дорога практически освободилась, Курсант добежал до буханки и приготовился выезжать, серб, согласно оговоренному порядку, рванул открывать ворота, выбравшись на крышу грузовика и сбежав вниз по капоту. Машины вышли синхронно, полностью заперев проход, после чего Живко запер территорию и тем же путём проник на пассажирское место грузовика. После недолгий, по причине передвижения по дороге, пробега до Кувшиново, остановились на ночлег в боксе, откуда был взят «Вепрь». Разгрузку и прочие радости жизни решили отложить на утро, на ужин также сил уже не осталось. Заперев УАЗик, Курсант перебрался на коробки в фургон и заснул как убитый, кришнаит отключился в момент въезда в деревню и Николай не решился его будить. Сам же Фармер, немного поколебавшись насчёт ночного караула, выпил воды из фляжки и незаметно для себя самого провалился в темноту.

Я пытаюсь вспомнить, что знаю о скаутах. Это какая-то религиозная организация? Или она имеет какое-то отношение к военным? Однажды я гуглила про педофилов, и мне выпала куча ссылок про скаутов, теперь меня подмывает спросить у Линнеи, неужели так круто ночевать в долбаном сугробе с толпой долбаных фашиствующих педофилов, но я сдерживаю колкость, как кислотную отрыжку, не давая ей прозвучать. Линнея смахивает волосы со лба, перевязывает хвостик, высоко задрав локти, так что грудь выпирает под тесной рубашкой, и широко улыбается, демонстрируя брекеты.

28 августа первый год Белого Дракона Трасса М-4 Кукуй. Бар

– А ты, Вильма, чем-нибудь занимаешься в свободное время?

Я мотаю головой:

Немного потертый, но все еще яркий плакат, с информацией о том, как бороться с зомби, мозолил глаза и раздражал, но больше в баре смотреть было не на что. Пятый раз пытаюсь прочитать до конца надписи на плакате, но отчего-то не получалось, что-то мешало. Это что-то было отсутствие знаний испанского языка, плакат был именно на нем. Как я догадался? Просто. Он был не на английском, и там было слово Si, значит, он был на испанском. Как он тут оказался, интересно? Или как говаривал один знакомый татарин: «мдя…» Хм, а как там у него на Урале дела? Ладно, не о том думаю, надо как-то жизнь устраивать, а то недельное сидение в баре как-то подистощило меня. Тутошняя система товарно-денежных отношений поставила меня в тупик, я-то ожидал, что надо будет расплачиваться патронами, а местные ребята показали всем болт. Им тут золото подавай. Нет золота? Иди к меняле, давай ему патроны, еду, одежду, что хочешь, и по их курсу бери местную валюту – автобусные билетики. Сто билетиков один золотой. А один золотой 10 грамм золота. А не хочешь, вали отсюда. Курс конечно драконовский, тридцать семерок это одна десятая золотого, сутки в баре-гостиннице – пол золотого. Просто пообедать тоже ползолотого, заправить бак (сорок литров) – ползолотого. Да еще проблемка есть обратно, на золото, они меняют не охотно.

– Раньше на легкую атлетику ходила, но там скука.

Пока я ем лапшу, они болтают о приятелях и планах пойти сегодня вечером на какой-то праздник на пляже, пялятся в телефоны и зачитывают друг другу всякие заголовки и оповещения: беспорядки в Стокгольме, поезда встали, погибли дети; он сидит, положив руку ей на колени. Дождевые черви. Жую и глотаю. Жую и глотаю.

Мне повезло, что с выпивкой у них накладно было, я им сто литров шишко-пива за десять золотых продал, так что… Правда, половину я уже убабахал. Да кстати, что я тут делаю? я тут пытаюсь решить проблему со сменой жилья и не только. Это вот на первый взгляд, кажется, что такого в зомбомире сменить жильё, ничего сложного! А ты ка попробуй в одиночку найти подходящий дом на отшибе, это, во-первых, раз, потом перегони туда свой автопарк, а он ведь не маленький (три машины и мотоцикл), это, во-вторых, два, не забудь еще про имущество и огород с картошкой, это, в-третьих, три. А кроме переезда нужно – ведь и патронов прикупить, да и средства по уходу за оружием. Поэтому надо как-то крутиться. Дал объявление: «Выполняю работы по зачистке от нечисти, профессиональный некромант, цена договорная. Искать в баре (спрашивать Некроманта) или на канале 16». Надеюсь, сработает, хотя, вот уже неделю глухо. Правда, я с объявлением-то тут только семь дней и сижу.

Звонит мама, голос звучит истерически, я объясняю ей, как найти дом, потом прощаюсь и выхожу ждать ее в саду, сижу в тени у стены, а в голове пусто. Проходит немного времени, и я слышу ее крики и вижу, как она шагает по кварталу, одинокая мама, походка какая-то дерганая, как будто ей тяжело передвигаться, и на меня снова наваливаются все вчерашние события: как мама с папой ссорятся, как Зак исчезает в чьей-то машине, а Бекка кричит, и глаза у нее красные; я смотрю в окно и вижу Пуму с Линнеей, они обжимаются на кухне, через его плечо она смотрит прямо на меня и холодно улыбается, лежащая на его спине ладонь сжимается в кулак с выставленным средним пальцем, я отворачиваюсь и бегу через участок, за ограду, скорее к маме, которая кричит, глаза у нее постаревшие и ввалившиеся от горя, я с плачем бросаюсь к ней в объятия, и вот мы стоим среди унылых коттеджей на окраине Реттвика и плачем, как два умирающих лебедя, я рыдаю так, что грудь, кажется, вот-вот разорвется, а сердце скользким горячим сгустком выпадет на раскаленный асфальт, я всхлипываю: «Забери меня отсюда, мамочка, пожалуйста, забери меня отсюда».

Кроме осмотра незамысловатой обстановки, содранной из американского кина, да потягивания кофе, я пытался понять, что же значит «Опасайся угля и железных коробок с парусами», что за уголь? Что за коробка с парусом? А фраза зудела в голове, бегала по извилинам и стучалась в каждый уголок. Что бы хоть как-то успокоится, я достал трубку, набил смеси и начал раскуривать. Сам ритуал набивки меня успокаивал, вальяжно, не без позерства достать и развязать кисет, насыпать щепотку, примять её немного, потом вторую и третью, достать «шведскую» зиппу, зажечь огонек и раскурить трубку. Воздух над моим столом сразу стал сизо-синим с благоухающим ароматом табака. Я пускал колечки и осматривал присутствующих в баре, несмотря на утренний час, было довольно многолюдно: различные мародер команды искали себе клиентов, причем они сидели кучками. Отряд Коли Кривого, как самый многочисленный, занял большой стол в центре бара, в левом углу, напротив меня, расположилась команда Мордвина, справа от него сидел Пендос, негр из настоящей Америки, в его интернациональной команде было три бойца (хохол по прозвищу Хохол, русский прозвище Иван и эстонец – Геринг). Причем если все мародер команды разъезжали на отечественных машинах, переделанных под условия, например у Мордвина была «Шишига» с ручкой и лебедкой и «копейка-пикап» на базе «нивы», у Кривого был «Запорожец», «Урал» и «УАЗ», то Пендос решил повыделываться. Он где-то нашел «Хаммер» H2 и «Ford Transit» бывший автобус. Ему все говорили, сломается, не починишь, а он в ответ «я амьериканец, все машин ин мой тим должен быть американский». Идиот, что скажешь.

* * *

Кроме мародер-команд были еще наемники, хм, как они себя громко звали Частные Военизированные Подрядчики. Их мало, но они в тельняшках, блин тот еще сброд, конечно. Там в этих ЧВоПиках каждой твари по паре, есть, конечно, и толково экипированные как отряд Батьки Степана, а есть которые одно только название, но связываться с ними не хотелось как-то.

По берегу озера бродит огромная псина. Она косматая и издалека кажется совсем черной, только когда подходит поближе, я замечаю большую белую подпалину на пузе и рыже-коричневые «носочки» на лапах. Я о такой собаке все детство мечтала, а мама с папой иногда обсуждали между собой, что, мол, неплохо бы завести пуделя или чихуахуа, но я их перебивала и очень уверенным тоном заявляла, что мне нужна собака-мишка; они посмеивались надо мной и умилялись моей постоянной болтовне про собаку-мишку; на Рождество я получила в подарок мягкую игрушку-сенбернара, но разговоры о собаке так и кончились ничем, ведь у Зака могла выявиться аллергия, да еще папа где-то вычитал, что домашние животные – это «лишенное всякой необходимости воздействие на экологию», так что вместо собаки у нас появилась младшая сестренка.

-Да, есть такой, вон сидит. – Сквозь вращение своих мыслей услышал голос барменши, тетки лет сорока. От чего-то, мне показалось, её речь была про меня.

Мы расположились перед домиком, он еще меньше того, в котором мы провели предыдущую ночь, нам придется делить его с семейством из Му́ры, но маму это, кажется, ничуть не беспокоит, она сидит, уставившись на телефон, как будто с минуты на минуту ждет звонка от Господа Бога. Зак не объявлялся, папа забрал Бекку и сел на поезд до Стокгольма, и Бекке с папой, как с дрожью в голосе объясняет мне мама, «сейчас не очень-то просто приходится». Она ругала меня, поочередно то ругала, то плакала из-за того, что я пропала («так невероятно эгоистично»), из-за того, что не дала о себе знать («так ужасно эгоистично»), из-за того, что вернулась, из-за того, что вокруг полное дерьмо.

Я оглядел зал и у барной стойки увидел очень интересного персонажа. Он явно выделялся из местной публики. На вид лет тридцать, в рабочем комбинезоне, джинсовке, драной кепке, с МП-40 на спине, но как показано правилами без магазина. Этот человек мне напомнил типичного такого водителя, только автомат не вязался к этому образу. Но современный мир он таков, без автомата не проживешь. И, вот он, он смотрел в мою сторону, а точнее на меня, причем, так пристально, как будто оценивая. Ну что же подходи, поговорим. «Водитель» словно услышал мои мысли, пошел в мою сторону. Проходя мимо стола ЧВоПиков, он случайно задел одного из Батьковских.

– Э, паря, слышь, чо? Ты знаешь, чо ты сделал? Ты в натуре? – наемник начал вставать. – Я тебе сейчас пачу отрихтую, ты понял борзота?

Нам выдали лоточки из желтого пластика, в которых лежала крошечная пшеничная булочка от скаутов, одно сваренное вкрутую яйцо от скаутов, один занюханный кусочек ветчины от скаутов, один банан от скаутов и один пакетик тепловатого сока от скаутов; у меня совсем нет аппетита, но мама заставляет меня съесть все до последней крошки, а потом мы сидим с ней у кемпингового столика, всего в нескольких домах от того места, где сидели утром, и смотрим друг на друга. Вечер изнуряюще жаркий, ни ветерка, я бы с удовольствием искупалась в Сильяне, но купальника у меня нет, да я и не знаю, где тут переодеться, а в туалет надо отстоять многочасовую очередь. Папа с нами не связывался, но они с Беккой давно уже должны были добраться до Стокгольма.

– Погодь милок, я тебе что сделал? Задел? Ну, так звиняй. Лады? – «Водитель» немного отстранился, и сделал шажок в мою сторону, но ровно шажок. Дальше ему помешал другой наемник из отряда Батьки.

– Во всяком случае, здесь красиво, – говорит мама безжизненным голосом и смотрит вдаль за озеро. – Надо признать, место для кемпинга выбрали хорошее.

– Гля, парни. Терпила нашелся, чо значит звиняй? Ты тут типа извиниться хочишь? Ты нам по кружке пива каждому должен, понял? – Обиженный чвопик поправил ремень.

Лежащий на столе телефон начинает звонить, и деревянный стол дребезжит и вибрирует, мама подскакивает и кидается к нему, как будто в нем известие об обезвреживании ядерной бомбы, но взгляд ее угасает, едва она смотрит на дисплей. «Пернилла», – бормочет мне мама и вся сжимается, подобрав под себя ноги, волосы падают ей на лицо. Разговор длится всего несколько минут, но она успевает снова расплакаться, она все повторяет «нет» и опять «нет, ничего», потом подруга начинает что-то ей рассказывать, и, похоже, новости не из хороших, поскольку мама шепчет: «Вот черт… вот же че-е-ерт. – Дальше следуют обычные фразы, мол, созвонимся, скоро все образуется, боже мой, и угораздило же в такое попасть, а потом у меня внутри что-то екает, когда она добавляет: – Слава богу, хоть Вилья тут со мной, по крайней мере, мы с ней вместе».

– Слышь, милок. Не гони, лады? Я тебя малёха так задел, а ты начинаешь, а? – Непонятный персонаж попытался отойти в сторону. Тут половина этой гоп-компании решила вдруг впрячься за своего товарища, пиво-то оно, особенно на халяву, штука хорошая. Все сидящие в баре замолчали, гул исчез, посетители застыли в ожидании драки.

Закончив разговор, она продолжает сидеть как под наркозом и глазеть на истертые доски стола.

– Та-ак! Это что такое?! Бузить надумали? Драться? Тогда, нахер из бара! А так не мешать друг другу! – Не успевшую начаться драку резко прервал окрик барменши.– Я вам тут такое щас устрою. Ишь чего удумали, на вас таких охламонов, ни посуды, ни люстр не напасешься. Ну-ка, геть отсуда!

– На улице разберемся! Понял, чушпан!? – Чвопики встали и вышли из-за стола.

– Она кое-что проверит и перезвонит… Говорит, слышала, что с поездами, которые направляются в Стокгольм, какая-то неразбериха. Стоят на подъезде к городу на жаре. Многих детей отправили в больницу, двое умерли под Эстерсундом. И там еще… блэкаут, и Пернилла сказала, никто не знает, как можно будет… Так что никакой уверенности, доберутся ли Дидрик с Беккой вообще до Стокгольма. – Мама сокрушенно трясет головой: – Короче, это, блин, еще хуже, чем в пандемию, вот уж действительно, ничего, вообще ничего больше не работает в этой гребаной стране и… – Дальше идет что-то неразборчивое, она закрывает глаза ладонью, а другой несколько раз с силой ударяет по столу, повторяя «черт-черт-черт».

Я бы так хотела дать ей что-нибудь: бокал вина, сигарету, не обращая внимания на ее упрямое «нет, не буду», – я же видела, как она курила на Мидсоммар, – включить ей наугад какую-нибудь серию «Симпсонов», чтобы мы смотрели вместе и хихикали, но у меня ничего нет, кроме меня самой, так что я просто иду к ней и обнимаю, а она плачет и шепчет: «Моя большая девочка, Вилька-килька-ванилька, мамина большая девочка», как когда-то в детстве, и потом мы с ней просто сидим и всхлипываем, пока не становится типа совсем невмоготу, тогда мы обе пялимся в телефоны.

«Водитель» моментально воспользовался паузой и проскользнул к моему столу, он явно не желал встречаться с наемниками. Ну что ж, давай знакомится храбрец. И какого я тебе понадобился?

Через некоторое время я вдруг ощущаю что-то мягкое у своей коленки. Смотрю вниз – там собака, она невероятно славная, морда у нее как раскрашенная: черная с бурым, а ровно по центру вниз от лба спускается идеально симметричная белая полоска и растекается широкой каплей вокруг черного носа. Она утыкается в меня еще раз, длинный розовый язык свисает изо рта, взгляд заискивающий. Я не раздумывая беру мерзкий кусок ветчины из пищевого пайка и встряхиваю им перед собачьей мордой, собака рявкает и нервно присаживается на задние лапы, задрав передние к носу – приятно иметь дело с хорошо воспитанной псиной, – я опускаю кусок, и собака, молниеносно раскрыв пасть, заглатывает его с глухим урчанием.

– Здарсте! Вы некромант? – Он протянул мне свою руку. Я привстал, ответил ему на рукопожатие и сухо кивнул головой.

– Я ведь как раз о такой мечтала, да? – спрашиваю я маму.

– И вам не болеть, присаживайтесь. – Я показал ему на стул и вернулся в свою позу. – Вам, кстати, повезло познакомится с приятными ребятами из отряда Дона Степана, ага.

– Ты мечтала о сенбернаре, – отвечает она, глядя на собаку без особого интереса. – Она чем-то напоминает ту породу. Вообще безобразие, ходит тут и попрошайничает, интересно, где ее хозяева живут?

– Это вы про тех клоунов? – «Водитель» мотнул головой в сторону выхода. – Так что в них страшного?

Мы смотрим по сторонам, но вокруг никого, никто не бродит в поисках собаки, большинство людей, похоже, сидят по домам или палаткам, разбитым на лужайке рядом с пляжем. Снова кто-то звонит, мама поднимает трубку и успевает произнести «Пернилла?» – а потом застывает с телефоном в руке.

– Да, про них самых. Ну, прибить могут насмерть, чуть-чуть, ничего страшного. – Я хмыкнул. – Ладно, что про них говорить-то, давайте про вас. Вы по делу? По какому?

Глаза ее расширяются. Она встает, выпрямив спину.

– А, ага, точно. По делу. – Он снял кепку и положил её на свое колено. – Я Пряник, Толя Пряник, фамилие у меня такое. Водитель я.

– Да? Да, это я… Алло? Это Карола, с кем я говорю?

Спокойный, немного скрипучий мужской голос разъясняет ей что-то. Она зажмуривается, кивает: «Да, у него каштановые волосы средней длины, Зак, Закариас, фон дер Эш, вы что-то…» Голос в трубке продолжает говорить все так же спокойно, а мама тем временем опускается на корточки, опираясь рукой о землю, спина ее трясется, я присаживаюсь рядом и приобнимаю ее одной рукой. Собака утыкается носом мне в подмышку, и я кладу вторую руку на ее косматую голову.

– Некромансер, Очень приятно. – Я хмыкнул еще раз, вот как я угадал-то. – Ну, какое дело у вас?

– Восточный Сильвберг – это разве… Хорошо, то есть это не рядом с Хедемурой? Но как же он… А машину они видели, это белая «Тойота»?

– Да дело-то по вашему профилю как раз. – Толя замялся немного. – Нужно одно место зачистит от зомби и все.

Разговор продолжается еще несколько минут, и мама просит меня записать номер телефона и имя, Клас Каль что-то там, а потом, всхлипывая, долго благодарит его и отключается, но продолжает плакать, уткнувшись мне в шею, потому что Зак в безопасности, его видели в лесу в часе езды в южном направлении, в местечке под названием Восточный Сильвберг – красивое название. Несколько пенсионеров рисовали на природе у заброшенной шахты, там они его и видели, а может, у парковки, где его высадили из какой-то машины, до конца неясно, во всяком случае, вроде бы там есть какой-то мальчик, похожий по описанию на Зака, если получится, созвонимся завтра – телефонная связь барахлит.

– Вот так и все, просто прийти в одно место и зачистить от зомби, без подвоха? – Я посмотрел на него удивленными глазами. – Я не отказываюсь, но давай-ка выкладывай все начистоту, да и хорош выкать, не у прокурора анализы сдаем.

– Теперь нам остается только держать кулаки, – всхлипывая, говорит мама, – можем лишь надеяться, что все так и есть, представь, вдруг это действительно он, ему всегда так нравились шахты.

– Фуух. – Он с шумом выдохнул, полез в карман за сигаретой. – На чистоту так начистоту.

– А человек, который тебе звонил, он с Заком разговаривал, да?

– Нет, не совсем, но он разговаривал со своей мамой, которая там занималась живописью, и она думает, что видела мальчика.

Он прикурил свою «Приму», чудо советской табачной промышленности. Бесфильтровые сигареты быстро приобрели популярность среди курильщиков, потому что их производство оказалось менее затратным при восстановлении. Толя сделал глубокую затяжку, потом вторую и начал выкладывать свое предложение о работе.

– Откуда у него твой номер?

– Ну, значит, так. Я же водитель, ну до того как это все началось, возил стройматериалы там, бытовую химию там, всякую такую, короче, херь. И когда вся бодяга закрутилась, я в рейсе был. Вез сайдинг с Беларуси. – Он стряхнул пепел в огрызок жестяной банки, заменяющей пепельницу. Мне, вдруг, подумалось, что он сейчас буде рассказывать всю историю своей новой жизни. – Ну, так вот, до заказчика я доехать не успел, помер он короче. Ну как помер, в смысле, ну ты понял, да? Я приезжаю, значит, на склад, беру накладные и иду к нему. Захожу в подсобку, открываю дверь в кабинет, а там он с замом свою секретаршу доедают. Я, такой, им говорю «Ну вы, чо ваще охренели, пидарасы», а сам тихонько так назад сдаю, ну мало ли, сам пойми. Тут два милка одну девку жрут, кровищи на весь кабинет, кто их знает, что у них на уме?

Она утирает с лица слезы и сопли.

Я кивнул ему в ответ, мол, продолжай, а сам подозвал официантку, что бы попросить два кофе и сухариков. При таких раскладах заказ как раз в тему будет, тут сначала история, а потом обсуждать будем.

– Наверное, увидел мое объявление о розыске в «Фейсбуке».

Я ненадолго задумываюсь:

– Так вот, я им говорю «вы чо, казлы, охренели совсем?», и резко дверь закрываю. Думаю, значит, что дальше-то делать? Тут такое происходит надо в ментовку звонить, маньяки-то дел серьезное, да? Сам, правда, еще не знал, обо всей глобальной заварушке. Достаю, значит, свою мобилку, набираю ноль-два, там трубку с пятого раза берут и говорят сразу, с ходу: «если вас или соседей или кого-то еще жрут, то бейте им в голову или бегите нах оттуда». Я, вообще, сел, раз менты такое говорят, то я вообще не знаю, что делать. Короче, я развернулся и пулей метнулся в машину. А сам думаю груз-то куда девать? В машине уже додумался включить радио, а там про нашествие зомби говорят. Плюнул на все и поехал домой, с грузом, значит. Мля, раз по радио такие страсти говорят, то лучше уж дома отсидеться, там, хотя бы, дедовский трофей есть.– Он показал свой «Шмайсер». – Пока домой ехал, продуктов купил, водки. Приезжаю, значит, а там теща. Нет, я всегда знал, что теща зло, но чтобы так вот. Она, значит, погрызла, Михал Михалыча, тестя мово, и за Ирку принялась. Я, мля, недолго думая, в кладовку, цапаю автомат, и её весь магазин высаживаю. Ну, дальше что я дома делал, это не важно. Хорошо хоть детей не было у нас. Короче, под вечер я на дачу поехал.

– А те, которые были в машине, почему они поехали в лес и оставили его там?

Тут нам принесли кофе с сухариками, Толик, от своих переживаний, схватил чашку и махом выпил весь кофе. Да, я мотнул головой, повторил заказ на кофе и продолжил слушать историю Толи.

– Ну, заблудились, наверное, на проселочных дорогах черт знает что сейчас, тот мужчина, который звонил, сказал, там почти нереально проехать, если у тебя не джип.

– При этом у людей, которые забрали Зака, была обычная машина?

– Я, значит, приезжаю на дачу и начинаю там жить, а что делать-то? Дача в хорошем месте, километров пятьдесят от города, тишь да глушь. Это, конечно, не родная Беларусь, но все-таки. Народу никого, весь поселок свободен, живи и радуйся. Правда, радости мало было. Неделю я пробухал, чесслово. Но в одно утро просыпаюсь, смотрю в зеркало и сам себя не узнаю. Думаю, все Пряник, соберись, хватит бухать, надо жисть свою как-то устраивать. Но вот как? Включаю радио, а там хер, помехи одни, включаю второе, там музыка сплошняком идет, на третьем тоже глухо, новостей нет, телека нет, что делать? Надо, значит, в город ехать, только вот на чем? На «Мазае», что ли? Ага, щас! Ежели на разведку, то нужно что-то помельче. – Пряник взял в руки пустую чашку, покрутил её, потянулся, было, к моей. Нет уж, хер тебе, не дав ему возможности выпить мой кофе, я сам сделал небольшой глоток. – Я, значит, вспоминаю у Саныча, председателя кооператива, есть «жопер», причем такой, ну как это, по-русски то, тунингованый, вот. Не знаю как, но он из него сделал пикап, нормальный такой, с кузовом сзади, двиглом спереди. А завести его, это с полпинка можно, если знать.