Из тюрьмы «Остров Райкерс» дядю переводят в другую, на севере штата. Там мы можем навещать его.



Мы не знаем, как он будет выглядеть, сильно ли изменится.

Я никому не говорю, что он в тюрьме,

потому что мама не велит рассказывать

об этом.



Когда подруги спрашивают о дяде, я отвечаю:

– Уехал на север штата. Мы собираемся

навестить его. Он живет в большом доме.

И двор там большой, и много всего

другого.



Но в душе я тоскую по нему. Каждый раз, когда слышу по радио Джеймса Брауна, перед глазами встает танцующий Роберт.

Каждый раз, когда вижу рекламу куклы Крисси, вспоминаю, как чуть было не получила ее.



– Он мой любимый дядя, – однажды говорю я.



– Он наш ЕДИНСТВЕННЫЙ дядя, – напоминает сестра.

И снова берется за книжку.



На автобусе в Даннемору

Мы садимся в автобус, когда солнце еще не встало, лишь на горизонте алеет слабый поцелуй зари. Темнота, как плащ, окутывает нас, снова погружая в сон. Откуда-то сверху слышится песня «О’Джейс»: они призывают всех людей в мире взяться за руки и сесть на поезд любви.

Под тихие звуки песни я то засыпаю, то просыпаюсь, а поезд, полный любви, мчится вперед.



И в истории, которая родилась из этой песни, автобус уже не автобус, и мы уже не едем в Даннемору. Но вокруг музыка, смех, угощения. Девочка, которая рассказывает историю, и я, и в то же время не я, – она наблюдает и поскорее записывает все, что видит, распевает вместе с «О’Джейс» и просит всех не останавливать поезд любви…

а «ехать и ехать вперед…»



Эта история о поезде, наполненном любовью, и о его пассажирах, которые не сидят в тюрьме, а могут сколько угодно петь, танцевать, обнимать своих родных, когда захотят.



В автобусе кто-то спит, кто-то смотрит в окно или приглушенно разговаривает.

Даже дети ведут себя тихо. Может быть, каждый из них мечтает о чем-то своем: о том, что однажды их папы и дяди, братья и кузены освободятся и поедут вместе с ними.



Ты только поезд тот не пропусти,

Иначе буду сильно я грустить.



Слишком хорошо

Автобус медленно выезжает из города, и перед нами вырастают горы, а над ними бездонное голубое небо.



Через горы,

Через море,

Через небо

Скоро, скоро я к тебе приеду…



Песня придумывается быстро, слова рождаются в голове, и я повторяю их шепотом, но сестра слышит и спрашивает, откуда я знаю эти стихи.



– Я только что сама сочинила, – отвечаю я.



– Не может быть! – не верит она. – Слишком уж хорошо. Кто-то научил тебя.



Я не отвечаю. Смотрю в окно и улыбаюсь.



«Слишком хорошо, – думаю я. – Мое сочинение —

и вдруг “слишком хорошо”.



Даннемора

У входа в тюрьму охранники пристально смотрят на нас, затем медленно открывают ворота.



Мой брат напуган.

Бросив взгляд на колючую проволоку,

он засовывает руки в карманы.

Я знаю, что он бы хотел оказаться сейчас дома, рядом со своими колбами и пробирками. Да где угодно, только не здесь. Вокруг только каменные плиты и здание из серого кирпича, которое тянется так далеко, что не видно ни начала, ни конца. На крошечных окнах проволока. Разве можно увидеть из них хоть что-нибудь? Охранники проверяют наши карманы, осматривают сумки, заставляют пройти через ворота рентгеновской установки.



Старший брат вытягивает руки вперед. Позволяет охранникам ощупать его с головы до ног: так они проверяют, не спрятал ли он что-нибудь…

Он Хоуп Остин Вудсон Второй, часть большой династии Вудсонов,

в которой есть и доктора, и адвокаты, и учителя,

но в мгновение ока он может превратиться в безликий номер. Как Роберт Леон Ирби, у которого на карман тюремной формы нашит номер из множества цифр. Я не могу оторвать взгляд от них и все жду, а вдруг они превратятся в буквы и

у моего дяди

снова появится имя.



Другой Роберт

Когда в переполненную комнату для свиданий охранники приводят дядю,

мы видим совсем другого Роберта.

Исчезла прическа в стиле афро, на голове идеальной формы лишь легкая черная щетина.

Брови у него не такие, как мне запомнились: они гуще и изогнуты как-то по-другому, более печально, что ли. Изменилась даже улыбка.

Когда Роберт хочет обнять всех нас, прежде чем повиснуть у него на шее, я замечаю, что его улыбка

и вполовину не такая широкая и радостная, как раньше, будто ее схватили и заточили, как в тюрьму,

в нашего нового, грустного дядю.



Песня о горах

После свидания с Робертом по дороге домой

я смотрю, как в окне автобуса мимо нас проплывают горы,

и постепенно песня о горах снова звучит во мне.

Я сочиняю дальше и

едва успеваю пропеть один куплет,

как слова складываются во второй:



Я мчусь через горы,

Через моря

И через небо,

Где ждут меня.



Как горы прекрасны,

И море блистает,

И все это рай

в небесах обещает.



Я тихо напеваю снова и снова, уткнувшись лбом в холодное оконное стекло. Слезы набегают на глаза. От этой песни мне вспоминаются дядя Роберт, Папочка и Гринвилл,

все далекое и близкое,

настоящее и прошедшее.



Я раздумываю, сумею ли не забыть песню до дома, чтобы записать слова на бумаге. Если сумею, значит, буду писателем. Значит, я способна удержать в памяти каждый миг, каждое воспоминание.



Стихи на бумаге

Когда кто-нибудь из родных спрашивает, что я пишу, обычно я отвечаю:

– Ничего.

Или:

– Рассказ.

Или:

– Стихи.

А тут еще мама говорит:

– Что-то давно ты не пишешь про нашу семью.



Действительно, не пишу.



Хотя…



Место есть высоко в горах,

Далеко-далеко от моря.

За решеткой томятся там люди,

И зовется оно Даннемора…



Папочка

Ранней весной нас вызывает бабушка.



Тепло, и снова веришь, что земля оттаяла

и готова к новым посевам и урожаям.

– В такую погоду, – говорит мама, – Папочка любил возиться в саду.

Мы приезжаем, когда из груди дедушки вот-вот вырвется последний вздох. Мы и сами едва дышим, потому что впервые в жизни летели самолетом.



Я хочу рассказать дедушке, как взревел самолет,

поднимаясь в небо, как все мы прильнули к иллюминатору

и смотрели на Нью-Йорк, который становился все меньше,

а потом превратился в пятнышко внизу.

Как нам на крошечных подносах подавали еду:

какую-то рыбу, которую никто из нас не стал есть.

Я хочу рассказать ему, как стюардессы дали нам значки

в виде крыльев, чтобы приколоть на кофточки

и футболки, а еще сказали маме,

что мы хорошенькие и воспитанные.



Но когда мы подходим к кровати, дедушка спит, приоткрывает глаза, только чтобы улыбнуться нам, а потом поворачивает голову так, чтобы бабушка смогла приложить к его губам кубики льда. Она говорит нам:

– Ему нужно отдохнуть.

Вечером он умирает.



В день похорон мы с сестрой одеты в белые платья, братья – в белые рубашки и галстуки.

Мы идем по Николтауну, вереница тех, кто любил его: Хоуп, Делл, Роман и я впереди. Так проходят у нас похороны – молчаливая процессия идет по улицам, показывая миру свою скорбь, те, кто знал дедушку, присоединяются к нам, дети машут руками, прощаясь, взрослые вытирают слезы с глаз.



– Прах к праху, – повторяем мы каждый раз, когда

осторожно бросаем горсть земли на опущенный в могилу гроб. – Мы еще встретимся с тобой, – говорим мы. – Обязательно встретимся.



Как слушать № 7

Даже тишина может

рассказать вам историю.

Просто слушайте.

Слушайте.

Часть V. Готова изменить мир

После Гринвилла № 2

После смерти Папочки

бабушка продает дом в Николтауне,

отдает коричневое кресло мисс Белл,

а Папочкину одежду – Братьям из Зала Царства,

кухонный стол и светлые желтые стулья отсылает

своей сестре Люсинде в Филдкрест-Виллидж.



После смерти Папочки бабушка привозит в Бруклин

кровать, на которой родилась моя мама.

В нижней спальне, маленькой и пустой, она

раскладывает одежду,

ставит на коричневую полочку свою Библию,

«Сторожевую башню» и «Пробудись!»

и фотографию Папочки.



После смерти Папочки на смену весне незаметно приходит лето,

потом наступает ранняя и холодная зима,

бабушка убирает с улицы стул

и ставит его у окна гостиной.

Она смотрит, как с деревьев падают последние листья,

как мальчишки играют в скелли и запускают волчки прямо посреди нашей тихой бруклинской улицы.



После смерти Папочки я долго учусь

прыгать через две скакалки,

мои слишком большие ноги все путаются и путаются в них.

Десять, двадцать, тридцать – больше не выходит.

И так почти всю зиму, пока однажды мне не удается

преодолеть земное притяжение: теперь мои ноги

легко взлетают над скакалками —

пятьдесят, шестьдесят, семьдесят, восемьдесят, девяносто…



А бабушка смотрит на меня из окна.

Для нас обеих мир навсегда стал другим.



Куст мимозы

Посреди заснеженного двора тянутся вверх тонкие зеленые веточки мимозы. Ее семена бабушка привезла из дома.



Иногда она придвигает стул к окну и смотрит во двор.



Мечты о сверкающих тротуарах давно в прошлом, и бриллиантов под ногами что-то нигде не видно.



Но бывают дни, когда после снегопада

тут же выходит солнце.

И заливает светом этот кустик из дома,

который здесь, вместе с нами.



Заливает светом белую заснеженную землю.



И в такие дни, когда в комнате так много света и тепла, невозможно не верить, что все будет хорошо.



Сигареты из жевательной резинки

В магазинчике за углом за десять центов продается жевательная резинка в виде сигарет.

Иногда, взявшись за руки, с монетками в кармане, мы с Марией направляемся туда.



Вообще-то резинка розовая,

но каждая в белой бумажной обертке.

Из нее получаются хорошие пузыри,

большие, белые, как дым.

Будто ты и на самом деле куришь.



Мы болтаем и держим сигареты между пальцами, отведя руку в сторону, как это делают теледивы. Или с томным взглядом затягиваемся, воображая себя взрослыми и красивыми, а потом смеемся друг над другом.



Когда сестра видит, как мы

изображаем курильщиц,

она качает головой и говорит:

– Ведь от этого умер Папочка.



После этого мы снимаем обертку, и наши сигареты

становятся просто жевательной резинкой.

После этого

игра окончена.



Что осталось

– У тебя душа нараспашку, точно как у Папочки, – говорит бабушка, в руках у нее портрет дедушки. – Смотрю, как ты относишься к подругам, и снова вижу его.



Где свадебный ужин нас ждет на столе?

На дереве том, в глубоком дупле…



Мы смотрим на портрет и молчим. Иногда

мне трудно подобрать нужные слова. Вот

и сейчас не знаю, как написать, но только чувствую: после смерти каждого человека что-то остается.



Мне осталась от дедушки душа нараспашку. Мне кажется, я чувствую это, когда смеюсь. А еще, стоит подумать о Папочке, и мне кажется, будто он рядом и я даже могу положить голову ему на плечо.

– Я помню его смех, – говорю я бабушке,

а она улыбается и произносит:



– Потому что ты смеешься совсем как он. Вы с ним были два сапога пара.



И правда, мы были два сапога пара.



Придумываю истории

Каждую осень учительница дает задание написать сочинение, как мы провели летние каникулы, а потом прочитать его перед классом.



Школьники из Бруклина обычно ездят на Юг, или в Пуэрто-Рико, или отдыхают

у родственников в Куинсе.



Но после того как бабушка переезжает

в Нью-Йорк, мы едем на Юг только один раз,

на похороны тети Люсинды. После этого

бабушка говорит, что с Югом покончено навсегда, слишком много горьких воспоминаний с ним

связано.



Но теперь, когда приходит лето,

наша семья садится на самолет и летит

в Африку,

на Гавайи,

в Чикаго.

«Летние каникулы мы провели

на прекрасных пляжах Лонг-Айленда.

Всей семьей ходили на рыбалку

и возвращались с богатым уловом».