– А что… с ним что-то случилось?

– Почему вы спрашиваете?

– Его фото на алтаре.

Женщина поколебалась с ответом.

– Он уже несколько недель как пропал. Но от местных властей мне толку никакого. Никому до этого нет дела.

– Я понимаю вас куда лучше, чем вам могло бы показаться, – честно сказала я.

Глаза ее вмиг наполнились слезами.

– Тогда, быть может, вы мне сможете помочь? – произнесла она с неожиданным отчаянием в голосе, с разом обнажившейся беззащитностью. – Вы производите впечатление светского человека. Вы явно умеете красивыми словами разговаривать с людьми. И, судя по вашему виду, у вас есть деньги.

– Но чем же я могу вам помочь?

– Здешние полицейские не хотят меня и слушать. Они говорят, что мой сын просто куда-то переехал, и что он-де уже взрослый, и они не желают тратить время на поиски того, кто не хочет, чтобы его нашли. Но вас они послушают! Я знаю, что мой Франко никуда не переехал. Он все свои вещи оставил здесь. – Она указала на небольшую кровать позади меня и приоткрытый шкаф с одеждой. – У меня нет денег, я не в состоянии кому-то заплатить, чтобы его нашли. Сами посмотрите, где я живу! После того, как наш дом сгорел, я осталась совсем ни с чем. – Она горестно покачала головой. – Я только знаю, что Франко никуда бы не уехал от той женщины.

– От какой женщины? – спросила я, едва сумев выдержать невозмутимый тон.

– Я не знаю, кто она такая, но знаю только, что она буквально сводит его с ума. Из-за нее он начал делать то, чего иначе ни за что не стал бы делать.

– Что, например?

Она спрятала взгляд.

– Он бросил работу, стал пропадать неизвестно где, почти ничего не ел. А потом еще и уехал невесть куда! Уверена, она наложила на него какое-то заклятье. Я пыталась этому противостоять, но ничего не помогало.

– Но если вы никогда с ней не встречались – откуда вы знаете, что тут дело в женщине?

– Он мне о ней рассказывал. Говорил, что любит ее так, как никого и никогда.

– А почему вы думаете, что она не уехала вместе с ним?

– Он сказал мне, что вернется. Сказал, что едет что-то сделать ради нее и что через несколько дней будет дома. Но прошло уже три недели… – Она через стол схватила меня за руки: – Так вы возьметесь мне помочь?

Я должна была бы отнестись к ней с презрением – в точности, как к ее сыну, – однако эта женщина казалась мне такой беззащитной, впавшей в такое беспросветное отчаяние. Определенно она не ведала, какое зло сидело в душе у ее отпрыска. Как я могла не проявить к ней жалость! Она ведь потеряла все на свете: и мужа, и дом, а теперь еще и сына. Отчасти мне захотелось рассказать ей правду. Но с другой стороны, со стороны практической, что-то мне подсказало, что эта женщина, если я ее поддержу, может помочь мне в моем расследовании.

– Я могу попытаться, но вам понадобится быть со мной предельно честной и открытой. Что именно он собирался сделать для той женщины и зачем?

– Не знаю. Он мне этого не говорил.

– Нам необходимо ее найти. Это единственный способ отыскать его самого.

Донья Соледад вытащила из рукава носовой платочек шафранного цвета и утерла им слезы.

– Не представляю, как это сделать. Я уже перебрала все его вещи, но нигде нет никаких намеков. – Она высморкалась в платок. – Я знаю, он ничего плохого сделать не мог, он был хорошим мальчиком. Всегда таким добрым и послушным.

«Пай-мальчик, значит! Ну, понятно».

– И никаких нет писем?

– Ничего.

– А не мог он поделиться этим с каким-нибудь другом? Кому-то рассказать об этой особе?

– У него совсем не было друзей.

Она шмыгнула носом.

Если Франко так любил эту таинственную женщину и готов был сделать что угодно, лишь бы ей угодить, – то взял бы он у нее деньги, чтобы меня убить? Или в этом плане задействован был кто-то еще?

– Вы обмолвились, что ваш дом сгорел в пожаре? – продолжила расспрашивать я.

Она с тревогой поглядела на меня:

– Да.

– А как это случилось?

– Какое отношение может иметь тот пожар к исчезновению моего сына?

– Быть может, и есть какая-то связь. Расскажите мне об этом.

Знахарка снова села напротив меня. Мне до сих пор казалось чем-то нереальным то, что я так дружески беседую с матерью человека, убившего моего Кристобаля.

– Тогда был очень ветреный день. И кругом стояла сушь – дождей не было уже несколько недель. Я отправилась в город за рисом и за мукой для домашнего хлеба. Обычно, когда я ехала за продуктами, мне помогал сын, но в тот раз он сказал, что у него какое-то очень важное дело. Я решила, что это связано с работой. Когда же, возвращаясь, я увидела издали свой дом, он был уже весь объят пламенем.

Я на удивление оставалась спокойной, будучи уверена, что в доме никого нет, – продолжала она, снова шмыгнув носом. – Я просто стояла, будто обухом по голове ударили. Я, конечно, покричала, позвала на помощь, надеясь, что меня услышит кто-то из работников и прибежит. Но какое-то время не было ни души. – Глаза ее заблестели от слез. – Если бы я не стояла на месте, как прикованная, все могло бы сложиться по-другому. Через несколько секунд я услышала изнутри сильный кашель и голос Франко, зовущего отца. Я помню, как продолжала стоять, сомневаясь, не померещилось ли мне это. С чего бы Педро быть дома в такое-то время дня?! Обычно он работал до шести. Да и Франко сказал, что у него есть какие-то дела. Когда до меня все же дошло, что там и правда Франко, я ломанулась внутрь. Гостиная была вся, до потолка, объята пламенем. Завернувшись в сорванную со стола скатерть, я бросилась наверх по лестнице, выкрикивая имя Франко.

Взгляд Соледад застыл в некой невидимой точке у меня за головой.

– Франко я нашла наверху в коридоре. Он пытался сбивать пламя покрывалом. В этот момент обвалилась балка и перекрыла вход в нашу спальню. И я увидела, что этой балкой придавило Педро. Он был без сознания. А возможно, уже и мертв. – У нее надломился голос. – Франко все продолжал звать отца, но ничего уже нельзя было сделать. Я сказала, что нам надо скорее выбираться наружу, пока огонь не настиг и нас. И тут прямо на нас упала другая балка. К счастью, на помощь подоспели работники и смогли вытащить нас из пожара. Но моему Педро уже никто и ничем не мог помочь. – Она вытерла со щек слезы. – Как мне потом рассказали работники, Педро ушел домой пораньше, потому что его начало лихорадить и он хотел немного отлежаться и поспать. – Она прижала ладонь к шее, прямо ко шраму.

Странным образом, я почувствовала сейчас сострадание к Франко. Я подумала, не эта ли ужасная трагедия превратила его в безжалостного злодея, готового без раздумий убить совершенно незнакомого человека. Или, быть может, он таким был всегда?

– А вы узнали, что именно вызвало пожар? – спросила я.

– Точно не скажу, но мне кажется, за этим стоит дон Фернандо.

– Дон Фернандо дель Рио?

– Вы его знаете?

– Я мельком видел его в La Puri. Я друг семьи Лафон.

– Видите ли, дон Фернандо хотел, чтобы Педро для него кое-что сделал. – Она положила ладони на стол. На одной из ее кистей тоже виднелся шрам. – Но ничего из этого не вышло.

– А что именно он хотел от вашего мужа?

– Ох, я и так уже слишком много вам наговорила. И к Франко все это не имеет никакого отношения.

Я же в этом вовсе не была так уверена. Я понимала, что дона Фернандо никоим образом не касалось завещание отца, и все же в его представлении я могла быть еще одной помехой, еще одним лишним человеком на пути к тому вожделенному участку у ручья. Быть может, он подослал некую женщину, чтобы соблазнить Франко, поскольку ничего не смог добиться с помощью денег?

Нет, это было все же чересчур притянуто за уши. Мне, похоже, везде уже мерещились тайные заговоры и убийства.

– Послушайте, я постараюсь вам помочь, – сказала я знахарке. – Но вы должны рассказать мне все, что вам известно, даже если вы не улавливаете между фактами никакой связи. Скажите, чего добивался дон Фернандо?

Женщина покачала головой.

– Он заплатил Педро, чтобы тот сдвинул часть ограды и ему отошел тот дурацкий клочок земли, из-за которого постоянно ругались наш patrón и дон Фернандо. Не надо было Педро это делать. Это стоило ему в итоге жизни.

– Но если он это сделал – с чего бы дону Фернандо ему мстить? Почему вы думаете, что это не ваш patrón устроил в доме пожар?

На самом деле я очень надеялась, что мой отец никак не причастен к поджогу. Меньше всего на свете мне бы хотелось сейчас узнать, что он оказался убийцей.

– Педро застукали, и он признался, что дон Фернандо заставил его это сделать угрозами и подкупом, а потому дон Арманд мужа простил и отпустил домой, а потом на дона Фернандо подал в суд. И дон Фернандо был вне себя, что Педро повинился и все рассказал. И я уверена, что это он подослал кого-то из своих людей, чтобы поджечь дом.

Связан ли как-то этот инцидент с давешней перепалкой Мартина и дона Фернандо? Быть может, Анхелика подала на того в суд все по тому же вопросу?

– Вы в городе остановились, дон Кристобаль? – прервала мои размышления донья Соледад.

Лгать ей не имело смысла. Она по-любому в какой-то момент узнает, где я обретаюсь.

– Нет. В La Puri.

– Что ж, тогда вам очень повезло, – молвила она. – Вы под одним кровом со святой.

– Вы имеете в виду донью Каталину?

– Кого ж еще? Она такая чистая душа! Весь город знает, что ей благоволит Святая Дева. Попросите ее замолвить за вас словечко, и увидите сами, как с ее молитвами да моим снадобьем ваша душа быстро исцелится.

Я вздохнула. Если бы одной молитвой можно было решить мои проблемы!

Тут от двери донесся едва слышный стук. Донья Соледад поднялась. Я быстро подхватила сверток со зверобоем и через лабиринт коробок и стульев последовала за ней к выходу.

И уж чего я никак не ожидала увидеть по другую сторону ее порога – так это лица моей сестрицы Анхелики.

Глава 16

Ни Анхелика, ни я никому и словом не обмолвились о нашей случайной встрече в дверях у curandera. За ужином мы старательно избегали друг друга и почти ничего не говорили. Каталина тоже большей частью хранила молчание. Она всегда казалась чересчур погруженной в себя.

Чего никак нельзя было сказать о Лоране, который разглагольствовал без умолку. Он перечислял множество имен, которые мне ни о чем не говорили – называл людей, которых он намеревался пригласить на грядущее в доме сборище. Рассказывал о приятелях, которых повстречал в Винсесе в ресторане. Кто за кем ухаживает, у кого с кем помолвка. И как обычно, вся его болтовня была для меня совершенно бессодержательна. К тому же он очень любил смешивать разные языки. Мог начать фразу по-испански, а закончить по-французски. Анхелика большей частью понимала его речи, но отвечала всегда лишь по-испански, в то время как Каталина не говорила почти ничего – то ли от незнания языка, то ли из отсутствия интереса. Я Лорана понимала полностью, но по-французски, стыдно признаться, уверенно не говорила – хотя отец у меня и был француз. В свою защиту могла бы сказать лишь, что отец покинул Испанию, когда я была совсем крохой, так что у меня и не было возможности практиковаться в его родном языке. Мое знание французского пришло скорее из книг, а также из переписки с отцом, длившейся долгие годы.

Мама всегда говорила, что у отца талант к языкам. Насколько я поняла, испанский он выучил во время своих рабочих поездок по Испании в качестве коммерсанта по продаже хереса. Родители познакомились на ярмарке в Севилье после того, как моя мать овдовела, и отец решил уже больше не возвращаться во Францию. Когда же он познакомился с моей бабушкой, то его предпринимательские амбиции приняли несколько иное направление. Мама постоянно злилась на свою мать за то, что та забила ему голову идеями о шоколаде да какао-бобах, да о больших плантациях за океаном, которые бабушка называла не иначе как «делом будущего».

Мама так и не смогла ее за это простить. До самой своей смерти она винила мою бабушку за то, что осталась без мужа. Мама говорила, что для нее это было больнее, нежели потеря первого мужа, которого унесла болезнь, потому что с моим отцом она не испытала ощущения законченности – лишь годы ожидания и тоски.

Обведя глазами столовую, я поинтересовалась, где Мартин. Каталина сообщила мне своим ангельским голоском, что он живет между Винсесом и плантацией, в доме, доставшемся ему в наследство от отца.

Покончив со снедью, Лоран извинился и ушел, сказав, что условился играть в «Червы» с фермерами с местных ранчо.

– Только это ему и нравится у нас в Винсесе, – заметила Анхелика. – Карты, празднества да наблюдение за птицами.

Я непроизвольно перевела взгляд на Рамону, которая подбирала с ее тарелки зерна какао.

В этот момент в комнату вошла Хулия и спросила у Анхелики, можно ли забирать тарелки. Как обычно, обращалась служанка только к ней. Мне показалось странным, что эта девушка по любой распоследней мелочи спрашивала позволения у Анхелики. Я понимала, что Анхелика старшая из сестер, но все же у меня сложилось впечатление, что Хулия намеренно игнорировала Каталину.

Какое же я испытала облегчение, когда обе сестры, сославшись на усталость, разошлись по спальням, и я осталась в столовой одна. Наконец стол опустел, прислуга занялась мытьем посуды, и тогда я отважилась обследовать нижний этаж дома.

Какова была при этом моя цель? Выявить какие-то связи, найти документы, подписи. Обнаружить хоть что-либо, способное внести ясность в происходившее в этом доме после смерти отца?

Вокруг патио располагались несколько комнат. Пройдясь, я заглянула в каждую через окно. Одна предназначалась для шитья – со швейной машинкой, раскройным столом и целой стопкой разных тканей. Была комната для занятий музыкой – с фортепиано и старым фонографом. Еще одна определенно являлась чьим-то кабинетом.

«Быть может, там кабинет отца?»

Оглянувшись через плечо, я открыла дверь. Горевший в коридоре фонарь проливал немного света внутрь комнаты. Я запалила на столе масляную лампу, взяла ее в руки и стала изучать пространство кабинета. Там были два книжных стеллажа от пола до потолка, вмещавших в себя всевозможные энциклопедии, а также несколько книг на французском.

На письменном столе из вишневого дерева лежала деревянная коробка для сигар и стоял миниатюрный парусник. Я заглянула в боковые ящики. Там лежали несколько документов с отцовской подписью, которая показалась мне точно такой же, как и на чеке. Еще имелся бухгалтерский журнал за прошлый год. Нижний ящик стола, который был значительно больше верхних двух, оказался заперт. Я выдвинула центральный ящик в надежде найти ключ, однако, помимо нескольких перьевых ручек и прочих канцелярских принадлежностей, там не оказалось ничего интересного, за исключением записной книжки в кожаном переплете. Я вытащила книжечку из ящика и пролистнула страницы. Это был дневник, датированный несколькими годами ранее.

Я обернулась на дверь. Сколько у меня есть времени? Взволнованно перелистнула первые несколько страниц.

Отец, должно быть, завел этот дневник, когда только приобрел плантацию, поскольку записывал там наблюдения за разными растениями, обнаруженными на асьенде, фиксировал цикл произрастания их по сезонам. Еще там имелся список покупателей и прочая деловая информация. Переворачивая страницы, я обнаружила всякие схемы и таблички, цены на товар, множество зарисовок с какао-бобами и листьями. Я уже хотела было закрыть дневник, как вдруг заметила одну странность. Ближе к концу книжечки написанное пошло вверх ногами. Несомненно, с конца ее отец вел какие-то иные записи. Перевернув дневник, я обнаружила длинные пассажи на французском – и только взялась их читать, когда услышала за дверью шаги.

Дверь в кабинет широко открылась, и я едва успела опустить дневник обратно в ящик.

– Дон Кристобаль? Что вы здесь делаете?

– Донья Анхелика, вы меня даже напугали! Прошу прощения за вторжение. Я просто искал себе что-нибудь почитать, поскольку мучаюсь хронической бессонницей. Мне следовало бы спросить у вас.

Она прошлась по кабинету, окидывая взглядом отцовский стол.

– Пожалуйста, пользуйтесь. У отца здесь имелись кое-какие романы, – и она указала на нижние полки одного из стеллажей, как раз недалеко от того места, где стояла я. – Впрочем, должна вам сказать, отец очень ревностно относился к своим вещам. И никому – ни мне, ни кому-либо другому – не позволял даже к ним прикасаться. Он до предела ценил организованность и порядок, и одним из его последних желаний было то, чтобы его энциклопедии и коллекция книг остались в неприкосновенности. Он бы сильно рассердился, если б застал вас здесь.

Я направилась к книжной полке.

– Прошу еще раз меня извинить. Этого более не повторится.

«И как мне теперь забрать дневник, если Анхелика следит за каждым моим движением?»

– Ага! «Граф Монте-Кристо»! – Я вытянула книгу с полки. – Всегда хотел прочитать.

– Берите, пожалуйста.

Отходя к двери, я еле удержалась, чтобы не вернуться обратно к столу. Взявшись за ручку двери, Анхелика подождала меня у порога и, как только я вышла, закрыла дверь.

Глава 17

В этот день я попыталась окончательно убедить дона Мартина в своей мужской природе.

Натолкнулась я на него утром после завтрака, когда отправилась прогуляться по плантации. Обойдясь на сей раз без привычных пиджака и галстука, Мартин закатал рукава рубашки до локтей, а брюки заправил в высокие резиновые сапоги.

– Не желаете пойти со мною порыбачить? – спросил он.

– Сейчас?

– Для чего ж еще существуют воскресенья!

– А разве не для храма?

– Вот он, мой храм! – произнес он, обводя рукой пышную растительность вокруг.

С этим я не могла не согласиться. И я приняла его предложение – большей частью потому, что рассчитывала выведать у Мартина, что же это за таинственная особа встречалась с Франко. У меня было такое чувство, что управляющий знает намного больше о сыне покойного бригадира, нежели обмолвился на днях.

И все же лучше бы я отказалась от приглашения Мартина пойти с ним на рыбалку!

Когда он вручил мне жестяную банку и велел голыми руками собирать для наживки червей, я думала, меня сразу вывернет.

Я всегда испытывала к этому занятию брезгливость, но было совершенно очевидно, что «нормальные мужчины» ничего подобного не чувствуют. Мартин без малейшей неприязни начал разрывать под ногами землю и вытягивать оттуда этих извивающихся тварей. Я же как парализованная застыла посреди поля. Быть может, именно это и подразумевал Кристобаль, говоря, что мы с ним «горожане до мозга костей»? В этом он, похоже, был полностью прав. Сперва – упрямая кобыла, затем – змея, сегодня – червяки. Что ожидает меня завтра?

– Ну и чего ж вы ждете? – спросил Мартин.

Я хотела было сказать ему, что не прикоснусь к этим склизким червякам, даже если он мне заплатит, однако меня остановили два соображения: гордость и боязнь, что меня тут же на этом раскусят.

А потому я погрузила пальцы в землю и даже зажмурилась, зажав между большим и указательным пальцем извивающегося червя. Вытянула его наружу, внутренне содрогаясь и всеми силами пытаясь не замечать поднявшуюся к горлу тошноту, и как можно быстрее переправила в жестянку.

– У вас такой вид, будто вы ни разу в жизни не брали в руки червяков, – усмехнулся Мартин.

Сглотнув комок, я заставила себя снова зарыться пальцами в землю.

– Знаете, дон Мартин, – заговорила я, – нынче утром я вновь проходил мимо того дома. Ну, того самого, что сгорел.

Но Мартин, похоже, меня и не слышал. Вытащив из земли колоссальных размеров червя, он принялся гордо покачивать им в опасной близости от моего лица, дабы я могла в полной мере оценить размер находки.

– Знаете… Знаешь, что я тебе скажу… – заявил он. – А слабо найти червяка, еще крупнее этого?

«Мы что тут с ним – десятилетние подростки?»

Я вздохнула. Нет, мы – мужчины. Вечно соперничающие, бросающие друг другу вызов. И у которых не так-то легко вызвать отвращение.

Брезгливость брезгливостью – но я никак не могла позволить ему одержать победу!

Я чуть ли не на всю ладонь запустила руку в грунт, не обращая внимания, что грязь сразу налипла между пальцами и забилась под ногти. Среди комьев земли наружу стали выползать сероватые червяки. Собрав нескольких покрупнее, я сравнила их с впечатляющей добычей Мартина. К этому времени отвращение во мне к этим тварям изрядно поубавилось. Вскоре я еще шустрее Мартина находила новых червяков и уже вовсю наслаждалась учиненным нами соревнованием. К большой моей досаде, в какой-то момент я радостно, совсем по-девчоночьи, хихикнула – вырвалось это непроизвольно, и теперь я могла за это поплатиться. Мартин резко оторвался от поисков и пристально посмотрел на меня. На мгновение между нами воцарилась тишина. Я могла бы поклясться, что щеки у меня сделались красными, как недозрелые вишни.

Я поскорее вернулась к задаче найти самого длинного червя и наконец почувствовала между пальцами достаточно крупный экземпляр. Червяк оказался длинным, как мундштук для сигареты.

Поднявшись, я представила на обозрение свой трофей. Мы оказались с Мартином чересчур близко друг другу – я ощутила даже цитрусовый дух его одеколона, перебитый безошибочно узнаваемым запахом влажной земли. Не выдержав, я сделала шаг назад.

– Что ж, отлично. Признаю: твоя победа, – молвил он. – А теперь пошли ловить рыбу.

* * *

После того как мы оба забросили в реку удочки (мне потребовались некоторые усилия, чтобы закинуть свою донку как надо), я присела на камень рядом с Мартином у самой кромки воды. Несколько мгновений мы сидели молча, глядя на поверхность реки и проникаясь ее умиротворяющим воздействием.

– А ты вырос здесь? – спросила я спустя какое-то время.

– Да. Хотя учиться уезжал в Колумбию. Своим образованием я обязан дону Арманду.

В этот момент леска у него натянулась, и Мартин поспешно ее смотал.

Ничего не попалось.

Мартин терпеливо забросил удочку еще раз.

– Дон Арманд заплатил за мою учебу и в пансионе, и в университете, когда не стало отца.

– Так ты учился в университете? – изумилась я.

Мне он казался человеком совсем иного типа. Кто действительно подходил под сложившееся у меня представление о выпускнике университета, так это мой муж – но уж никак не Мартин! С другой стороны, это путешествие уже не первый раз бросало вызов всем моим прежним предвзятостям в отношении других людей.

– А что ты там изучал?

– Агрономию.

– Разумный выбор.

Некоторое время слышалось лишь тихое журчание впадающего в реку ручья.

– А что произошло с твоим отцом?

– Утонул.

Столь прямой ответ привел меня в замешательство. Непроизвольно я поглядела на воду, уже сожалея, что спросила. Впрочем, сам Мартин как будто был не против этой темы.

– Он накануне крепко напился, а утром решил пойти поплавать. Некоторые считают, у него случилась судорога, но лично я думаю, что он просто еще не протрезвел.

– А он что… – Я постаралась сделать голос пониже. – Он что, так часто выпивал?

– Нет. Потому-то он в тот раз так сильно и опьянел. Он не умел справляться с алкоголем. – Мартин задумчиво посмотрел на воду. – Мне кажется, его просто наконец все это нагнало.

– Что все?

– Все его ошибки.

Мне страшно хотелось выведать побольше, но я сомневалась, что Кристобаль стал бы его расспрашивать. К тому же так оплошав с хихиканьем, я не хотела еще сильнее привлекать к себе внимание. Хотя, если честно, меня удивляло, что Мартин до сих пор не понял, что я женщина. Мне он показался человеком наблюдательным.

– Ну, все это уже в прошлом. Теперь это уже ничего не меняет, – с некоторой горечью произнес он.

Тут его снасть напряглась, потом немножко дернулась. Мартин вскочил и схватился за удилище.

– Крупненький… – Он смотал леску и потянул удочку вверх, вытаскивая из воды здоровенного окуня, весившего как минимум шесть фунтов.

Ухватив отчаянно извивающуюся рыбину, Мартин вытащил у нее изо рта крючок, после чего продел через рот и жабры большую иглу с длинной веревкой и завязал бечеву узлом. Иглу он воткнул поглубже в берег, а рыбу пустил болтаться в проточной воде.

– Чтоб посвежей была, – пояснил Мартин.

Об отце он больше не заговаривал, а спрашивать я не решалась. Мне нужно было найти безопасную точку равновесия, при которой я могла бы снискать его доверие и притом не слишком засыпать вопросами.

В рыбалке мне повезло крайне мало, но хоть пару небольших окуньков я все же выловила. Затем перед нами встала кровавая задача: требовалось пойманных рыб вымыть, вспороть им брюхо и выпотрошить внутренности. Я с восхищением любовалась, как мастерски все это проделывает Мартин, с какой точностью и сноровкой работает он ножом. Руки у него были крупные, мужественные, с забившейся грязью под ногтями. Я, как зачарованная, наблюдала за ними.

Как так получилось, что женщины никогда не занимаются такими потрясающими вещами, как рыбалка? Мне, по крайней мере, этого делать не доводилось. Я всегда была слишком занята своей работой.

Я вгляделась в профиль Мартина. Что бы, интересно, он сказал, узнай он, кто я на самом деле? Попытался бы заигрывать со мной – или начал бы вести себя холодно и отстраненно? Наверняка он уж не стал бы пользоваться теми вольными словечками, что так легко слетали с его губ, пока он считал меня мужчиной.

И впервые за все это время я пожалела о своей состриженной копне длинных волос. Кристобаль питал к ним исключительную слабость, и я не могла не сожалеть, что Мартин не может, как он, видеть во мне женщину.

«Стоп! Что это со мной? У меня, считай, только что умер муж – а я тут гадаю, что подумал бы обо мне другой мужчина?»

Внезапно Мартин резко повернулся ко мне и спросил, не откажусь ли я отправиться к нему домой отведать пойманную рыбу. Я неуверенно сказала «да» – и тут же от имени Кристобаля от души ущипнула себя за бедро.

* * *

Дом Мартина стоял недалеко от реки, у самой границы отцовской асьенды. Это было двухэтажное строение с золотисто-коричневой крышей. Зайдя внутрь, я не могла не заглядеться на потолок, почти лишившись дара речи. Сооруженный в форме буквы «А», он чередовал в себе широкие доски и стеклянные панели, пропуская в дом невероятно много света. Сквозь эти световые фонари видно было кроны окружающих деревьев. Это казалось так прекрасно! Мне сразу вспомнились домики из детских сказок, что я читала в детстве. Ступени были отчасти деревянными, отчасти из серого камня, причем обросшего местами мхом, точно в старинном замке. Этот дом играл формами и стилями, лишая ощущения реальности и пространства, заставляя сомневаться, внутри ты находишься или снаружи.

Пока Мартин нарезал окуней на куски, обваливал их в муке и отправлял в разогретое масло, я стояла, прислонясь к кухонной стойке. Мы были с ним сейчас словно два холостяка, которые знакомы всю свою жизнь и которым исключительно комфортно в обществе друг друга. Мартин угостил меня пивом, называвшимся Pilsener, и, пока жарилась рыба, принялся развлекать меня рассказами о женщинах, бывавших у него на этой самой кухне. В жизни я еще не слышала столь невоздержанных речей!

– Как же так получилось, что в этом доме нет миссис Сабатер? – спросила я, то дуя на кусок рыбы, чтобы его остудить, то осторожно откусывая от края, не в силах сдерживать голод.

– А потому что я не дурак и не сумасшедший, – хохотнул он.

Я не понимала, что здесь такого смешного и почему вступление в брак может так кого-то характеризовать, – хотя не раз слышала, как мои покупатели отпускали друг другу подобные шутки.

– А настоящая причина? – спросила я.

Улыбка сошла с его лица. Он переложил со сковородки последнюю партию рыбы на тарелку и поставил остывать.

– Видишь ли, мне не нравится то, как многие женщины ведут себя со своими мужьями, – заговорил он. – Я видел, как со многими моими друзьями – умнейшими, толковыми и талантливыми людьми – обращаются как с малыми детьми или как с идиотами, которые сами не соображают, что и как им делать. Взгляни хоть на Анхелику с Лораном. Он и шагу не может ступить без ее дозволения. У него нет никакого права голоса даже в повседневной жизни – не говоря уж о каких-то деловых решениях, что особенно неправильно сейчас, когда с нами нет дона Арманда. Я помню, что и моя мать так же обращалась с моим отцом. – Он решительно помотал головой. – Я бы ни за что не потерпел, чтобы меня лишили возможности приходить и уходить, когда мне вздумается, и вообще всякой уверенности в самом себе.

Я сразу подумала о том, как сама я относилась к Кристобалю. Я действительно во многом направляла ход нашей совместной жизни. Но я вовсе не считала своего мужа глупым или несостоятельным. Я просто всегда считала, что его не волнуют сиюминутные мелочи нашего существования: как, например, лучше украсить квартиру или кого из друзей позвать на ужин, – и в итоге все подобные решения принимала я. Но был ли сам Кристобаль доволен таким порядком дел?

Мне вдруг припомнились его слова во время нашей последней ссоры: «Я и так уже исполняю твою затею. Разве не так?»

– Тебя послушать, так женщины – прямо какие-то монстры!

– О нет, конечно, нет. Я люблю женщин. Просто не желаю, чтобы они управляли моей жизнью.

– Но ты же должен понимать, что большинство женщин и понятия не имеют о тех свободах, которыми так наслаждаешься ты. Они обязаны объяснять все свои действия – сперва родителям, потом мужьям, – и постоянно сдерживать себя в обществе, которое так или иначе будет о них судить.

– Ну, есть же и для всех какие-то правила поведения в обществе, и общие для всех законы. Просто тот факт, что я мужчина, вовсе не означает, что я способен кого-нибудь убить. Хотя, быть может, ты и прав насчет того, что вне дома женщинам приходится куда больше ограничивать себя, нежели мужчинам.

– Это факт. Или, к примеру, можешь ли ты представить такую женщину, что платила бы мужчине за плотские утехи?

Он разразился безудержным хохотом.

– А что? Если б кто искал – я бы, пожалуй, согласился!

– Ничуть не сомневаюсь. – Я глотнула пива. Оно оказалось ужасно горьким. Как люди это пьют по доброй воле?! – То есть боясь рискнуть привести в дом женщину, которая станет управлять твоей жизнью, ты используешь остальных?

– Ты имеешь в виду проституток?

«Ну, естественно, кого же еще?!» Я кивнула в ответ.

– Так с ними у нас честный обмен, – сказал Мартин. – Им нужны мои деньги, а мне потребны их услуги. Или ты думаешь, я стал бы отдавать деньги любой встречной женщине просто потому, что они ей нужны? Послушай, это, разумеется, гнилая, безнравственная система, но не я ее изобрел, и я даже не знаю, как это исправить. К большому сожалению, некоторым женщинам приходится продавать свое тело, просто чтобы выжить, – но жизнь вообще не всегда бывает красивой и непорочной. Мы все – несовершенные создания. У каждого есть в душе своя неразбериха, свои проблемы и недостатки, и у каждого вопросов больше, чем ответов. У меня, по крайней мере, их точно больше.

– А я-то уж подумал, ты просто бережешь свое разбитое сердце.

– Хватит уже тоскливых разговоров, – оборвал он. – Давай-ка есть.

* * *

Когда я вернулась в отцовский дом, уже совсем стемнело, и сестры разошлись по своим комнатам. Пока я поднималась по лестнице, в голове вновь стал крутиться наш недавний разговор с Мартином. Он сетовал, что жены отнимают у мужей свободу. Ясно было, что именно это и удерживало его от брака. Да что далеко ходить! Для меня самой лучшее, что я приобретала в обличье мужчины, – это свобода делать то, что мне угодно, не давая никому и никаких объяснений. Но не во всех ведь браках была такая тенденция! Взять, к примеру, моего отца – я и представить не могла, чтобы он позволил какой-то женщине им управлять. Будь это не так, он ни за что бы не покинул Испанию.

На полпути по коридору что-то вдруг оборвало мои размышления.

Запах дыма.

Я застыла возле спальни Каталины. Мне сразу же вспомнился сгоревший дом Франко. А вдруг она заснула с зажженной в комнате свечой? Я постучала в дверь, но никто не ответил. Ближе к двери запах дыма ощущался сильнее.

Отбросив всякую воспитанность, я повернула дверную ручку.

Перед моим мысленным взором уже развернулась трагическая сцена с горящей мебелью и лежащей на полу без чувств сестрой. Но уж чего я никак не ожидала увидеть – так это сидящей на кровати Каталины с длинной сигаретой между пальцами. В спальне стояла такая же сизая пелена, как в давешнем кабаке в Винсесе. Могла бы, по крайней мере, открыть окно!

Заслышав звук открывшейся двери, Каталина резко развернулась и уставилась на меня, расширив глаза. Рука ее непроизвольно дернулась за спину в попытке спрятать сигарету.

Вот, значит, чем в свободное время баловалась знаменитая винсесовская Santa! Предавалась совершенно мирскому и к тому же свойственному мужчинам пороку.

– Дон Кристобаль? Я не слышала, как вы вошли.

– Прошу извинить, что так бесцеремонно вторгся в ваши покои, но я учуял в коридоре запах дыма и испугался, что с вами что-то случилось.

Щеки у нее густо порозовели.

– Ах, это… – Она покачала головой. – Я знаю, мне не следовало бы это делать. Это не подобает даме. Но боюсь, я уже безнадежно пристрастилась.

Я прошла к окну:

– Вы позволите? – Подняла я повыше раму. – Нам же тут не нужно неприятных происшествий, верно?

Каталина поднялась с кровати:

– Да, разумеется.

Бедняжка, похоже, теперь не знала, что ей делать с сигаретой. Лично я никогда этим не грешила, и единственный раз, когда я в доме у Аквилино попробовала угоститься сигарой, курение у меня вызвало отвращение. Но почему-то этот маленький секрет Каталины сделал ее человечнее в моих глазах и вызвал во мне желание узнать ее получше.

– Ну, как вы сегодня? Приятно провели время с доном Мартином? – спросила она. – Хулия сказала, вы отправились с ним на рыбалку.

«Откуда Хулия узнала, чем я занималась?»

– Да.

– Она обычно там невдалеке стирает нам одежду. Сказала, что видела вас вдвоем.

– Простите, что не предупредил об этом вас. Надеюсь, вы не дожидались меня к ужину?

– Нет, не стоит извиняться. Все в порядке.

Между тем сигарета в ее застывшей руке понемногу превращалась в тонкую палочку пепла, и мне хотелось, чтобы Каталина либо уже сделала затяжку, либо стряхнула его в стеклянную пепельницу, стоявшую у нее на тумбочке у кровати. Однако она не сделала ни того, ни другого, а просто раздавила сигарету о дно пепельницы.

– А это у вас «Фортуната и Хасинта»? – указала я на книгу, лежавшую на кровати. Я уж не стала этого говорить, но была порядком изумлена тем, что «святая Каталина» почитывает столь скандальный роман.

Она зарделась еще пуще.

– Нашла среди маминых вещей. Ничего особенного, – пожала она плечами, – нелепая любовная история.

Сама я хорошо была знакома с творениями Бенито Переса Гальдоса. Мой Кристобаль надышаться не мог на испанскую литературу.

Я присела на край кровати.

– И к тому же трагическая.

– Да. Но и в трагедии есть красота. Вы не находите?

Я вновь подумала о Кристобале. Ничего красивого в его трагедии не было.

– Вот только не в реальной жизни.

– Простите. Как бессердечно с моей стороны такое говорить после недавней кончины моей… сестры. – Она взяла со стола веер. Расшитый ворот на ее платье был очень высоким, и в такую жару, наверное, она в нем задыхалась. – Расскажите мне о ней. О Пурификасьон.

Она очень располагала к себе – младшая моя сестра. Глаза ее неизменно глядели на меня с искренней теплотой, а в ее голосе слышалось участие и понимание. Быть такого не могло, чтобы она подослала Франко меня убить. Это просто было невозможно!

И все же я застукала ее за курением, а это означало, что Каталина кое-что скрывала ото всех. Так что у нее, как и у нас, обычных смертных, имелись свои слабости и пороки – вот только никто в городе об этом не знал.

А может быть, кто-то и знал.

– А правда, что у нее был свой магазин шоколада?

– Да, – дрогнувшим голосом ответила я, вспомнив тот залитый солнцем зал, где посетители наслаждались шоколадными деликатесами, которые мы готовили на пару с ла Кордобезой. Как же просто и предсказуемо текла тогда моя жизнь!

– Отец так ею гордился!

– В самом деле?

– Да, он постоянно говорил, что нам с Анхеликой надо бы больше брать с нее пример, но ни у одной из нас не было никакого интереса к его бизнесу.

«Почему же тогда, ну, почему им так хотелось, чтобы меня не стало?! Ведь мы могли бы вместе, сообща работать ради общей цели. Ведь мы могли бы вместе продолжать доставшееся от отца дело».

Но, судя по всему, одна из сестер оказалась для этого слишком алчной. Или, быть может, сразу обе.

– Я так огорчилась, что она умерла. Мне очень жаль, что я так и не смогла с нею познакомиться, – продолжала Каталина.

Мне больно было слышать эти слова. Они заставляли меня чувствовать себя виноватой и бесчестной. Каталина казалась мне хорошим человеком, не заслуживающим от меня обмана. Мне так захотелось рассказать ей все как есть! Но не возненавидит ли она меня тогда?

– Уверен, она тоже была бы счастлива узнать вас ближе, – сказала я.

– А как она выглядела? Была она хоть немного похожа на нас?

Я ни разу еще не задумывалась об этом. Анхелика была как будто вылитой копией отца, но Каталина внешне, видимо, больше унаследовала от своей матери: у нее была более темная, оливкового оттенка кожа и почти черные, мавританские глаза. Про меня же обычно все говорили, что я пошла в мать – высокую и ширококостную женщину.

– Кое в чем – да, – ответила я. – У нее были такие же черные волосы, как у вас, а нос – как у вашей сестры. А еще она была музыкальной натурой. Она очень любила zarzuelas.

– А она тоже играла на каких-нибудь инструментах, как мы с Анхеликой?

– Ее инструментом был голос.

Это можно было утверждать с большой натяжкой. Если бы о том спросили у Кристобаля или ла Кордобезы, они бы точно сказали, что сей инструмент сильно нуждается в настройке.

Каталина улыбнулась.

– Какой же вы счастливый человек, что женились на такой женщине, как она. Мне кажется, она была исключительной.

Я сделала глубокий вдох, понимая, что, стоит мне заговорить, и голос откажет. Молча поднялась на ноги.

– Я лучше пойду, – произнесла я наконец. – Мне тут не совсем прилично находиться.

– Да, конечно.

– Доброй вам ночи, донья Каталина. – И я поспешно вышла, не дав ей возможности ответить.

Слова сестры остро задели меня за живое. Нет, Кристобаль вовсе не был счастливчиком оттого, что со мной связался. Как раз наоборот. Это не я была погребена в глубинах океана. Мало того – мне самой не верилось, насколько я оказалась вероломной, что провела сегодня день с другим мужчиной. И, что еще хуже, провела его с удовольствием. Если есть где-то в небесных высях Бог – он непременно накажет меня за столь бессердечное предательство.

Глава 18

Каталина

Винсес, 1913 год

Мамины пальцы больно ухватили меня за ухо.

– Ты что, совсем ума лишилась, Каталина?!

От неожиданности и испуга я выронила из руки сигарету. Даже не знаю, что при этом пострадало больше: гордость или ухо? Мне было уже пятнадцать лет, а мать по-прежнему обращалась со мною как с ребенком.

– Подними сейчас же! – потребовала она, указывая на сигарету, которую я только что бросила на землю.

Я не могла поверить, что она нашла мое укромное местечко за широкой низкой кроной пало санто. Мать почти что никогда из дома-то не выходила! Как она смогла меня найти?

– Отпусти! – попыталась я вырваться, но она крепко держала меня за ухо.

– Я сказала: подними.

Неестественно извернувшись, я подняла с земли сигарету, после чего мать потащила меня, точно мешок с картошкой, к кухне.

– Как ты смеешь так меня позорить?! – ругалась она на ходу. – Ты не знаешь, какого все о тебе высокого мнения в округе? Что, если тебя с этим увидит кто-то из отцовских работников? Иль ты не знаешь, что в этом городе вести распространяются быстрее света! Да что с тобой такое?!

И правда – что со мной такое? Я понимала, что должна быть хорошей и правильной, но никак не могла удержаться, чтобы не грешить.

– Вечно с тобой все не так, как надо! – не унималась мать.

В последнее время отношения у нас вообще стали непростыми. Мать безостановочно читала мне нотации. То одно было не так, то другое. То, мол, бери пример со своего брата – смотри, как он поступил в духовную семинарию.

Для моей матушки – Глории Альварес де Лафон – одного ребенка отдать в услужение Господу было явно недостаточно. Она бы, вероятно, была полностью удовлетворена, если бы все трое посвятили свою жизнь этой богоугодной стезе. Однако Анхелика со своим сонмом воздыхателей определенно не оправдывала ее надежд, а потому мать сделала целью своей жизни наставить меня на правильный путь. Неважно, какой именно.

Достаточно вспомнить, как она исполнилась гордости, когда я сказала ей, что видела Святую Деву. Последовали долгие месяцы нескончаемых молитв, паломничества, неустанного внимания всего города и окрестностей. Всем хотелось меня повидать, из моих уст узнать о Святой Богородице. Ехали со всех уголков страны, чтобы услышать переданное через меня послание.

Но это было шесть лет назад, и моя мать уже, наверное, запамятовала, как болели у нас ноги от долгого стояния на коленях на холодном полу, когда мы молились с ней бок о бок. Или как она расчесывала мне волосы мелким-мелким гребнем, пока они не становились гладкими как шелк, а она тем временем в который раз переспрашивала меня о подробностях явления Девы. Ей же ведь приходилось потом пересказывать каждую деталь своим подругам по общине, поскольку священник местного прихода запретил мне делиться увиденным с кем-либо еще.

По-прежнему цепко держа за ухо, мать поволокла меня по кухне, где я изо всех сил старалась не биться о тумбы и стулья.

– Арманд! Арма-анд! – визгливо заорала она.

Но отца, слава богу, дома не было. Он еще ранним утром отправился к своему амбару. Я видела его из окна спальни, ставшей для меня узилищем.

Когда мы дошли до внутреннего дворика, мне удалось высвободить ухо, но мать тут же ухватила меня за локоть и потащила к молельной.

Это была любимая мамина комната. Она была намного меньше всех остальных помещений. Там стояла запасная кровать, которой никто и никогда не пользовался, а также большой шкаф с открытыми полками, заставленными фигурами святых размером с куклу. Там была и Дева Мария, и Святой Павел, и Святой Иосиф, и младенец Иисус. Когда я была маленькой, то не раз просила дать мне их поиграть. В конце концов, для меня-то они выглядели просто куклами! Однако в понимании матери это был величайший грех и невиданное богохульство.

В одном из ящиков внизу шкафа хранилось множество разных свечей на выбор, а также спички, четки и молитвенники.