Попасть в фидаины было очень непросто. Принимали только сирот, ибо у ассасина не может быть личных привязанностей. Соискатели проходили проверку и экзамены, так что из ста человек в число избранных попадали всего пятеро: самые сильные, храбрые, сметливые и целеустремленные. Они становились учениками, причем каждого готовили, выражаясь современным языком, по индивидуальной п-программе, приноравливаясь к способностям. Тех, кто оказывался недостаточно хорош, не выгоняли, а убивали.
Тефилус сокрушенно покачал головой.
— Должен признаться,— помолчав, сказал он,— что я тебя не понимаю.
Абсолютная безжалостность, нулевая сентиментальность – непременное условие правильного функционирования этой системы. Известно, что Старец, не дрогнув, пронзил кинжалом собственного сына, который не в точности выполнил полученный приказ. Перешагнул через труп и, как ни в чем не бывало, отправился на конную прогулку.
— Все очень просто,— объяснил киммериец.— Я пришел, чтобы выкрасть Мелию, но лишь набитый дурак, увидев сегодняшнее, может всерьез рассчитывать на то, что его безумная затея не обречена на провал.
Всю эту методологию использую при подготовке персонала и я. Но я обогатил арабскую науку китайской. Офицеры моего войска, как и у ассасинов, называются «рафиками», это достойнейшие из достойных. Но мои ближайшие помощники не из арабского, а из китайского пантеона, и сам я считаю себя не имамом, а…
— Ты думаешь, она тебе поверит?! — недоверчиво спросил отец Мелии.
Но нет, про это позже. Я обещал рассказать о роде Дорнов. О том, как мы связаны с создателем ордена ассасинов.
— А почему нет?— удивился киммериец.— Да, я честно выполнял свои обязанности охранника — это она знает. Да, я согласился попытаться вырвать ее из лап жрецов и именно за этим приехал в Сура-Зуд — это ясно и так.— Он помолчал.— Но, несомненно, также и то, что ни один наемник ни за какие деньги не согласится пойти на верную смерть!
О, это было одно из самых чудесных мгновений моей жизни! Может быть, даже самое чудесное.
— Если только…— Мэгил предостерегающе поднял указательный палец.
Я читал сказание о Саббахе, мало кому известное. Рукопись добыли мои исследователи. Она называлась «Старец Горы и Розовый Алмаз». В манускрипте рассказывалось, что ибн Ас-Саббах много лет, не жалея ни сил, ни средств, повсюду разыскивал некий д-драгоценный камень, круглый алмаз необычной розовой расцветки. Имам верил, что в этом камне содержится великая сила, способная преобразовать мир. Ну, легенда и легенда, я читал просто из любопытства. И вдруг натыкаюсь на пассаж: «В лето Хиджры 477-ое, на следующий год после того, как поклоняющиеся деревянному кресту варвары захватили и разграбили великий город Аль-Кудс, Имаму донесли, что Розовый Камень найден и находится во владении франкского сотника по имени Теофондорн». И я вдруг понимаю: это же крестоносец Тео фон Дорн, основатель нашего рода! Трясущейся рукой разворачиваю свиток дальше, а там смазанное пятно, ничего не прочесть! Можно разобрать только самый конец: «…И закручинился Старец, и поклялся перед Всемогущим Аллахом, что не оставит поисков и будет искать Камень до тех пор, пока не отыщет, но Великий Аллах не любит суесловных зароков и не дал рабу Своему исполнить клятву, так что где обретается Камень, неведомо и поныне».
— Если только у него нет других, более весомых, чем деньги, мотивов,— согласился киммериец.— Но о них-то ей ничего не известно!
— Что ж,— Тефилус недовольно хмыкнул,— быть может, в этом и есть смысл.
В этот момент я понял, что всё было неслучайно. И странности моей судьбы, и переезд на Ближний Восток, и увлечение генеалогией, и копания в истории ассасинов. С тех пор я многое узнал про Розовый Камень. Он в разные эпохи появлялся в разных местах, всякий раз при поразительных обстоятельствах. Я ищу его. Клятв не даю, памятуя ошибку имама, но сбить меня с пути еще никогда никому не удавалось.
Я вижу, вы слушаете внимательно. Я все-таки сумел расшевелить вас!
— Во всяком случае,— Конан пожал плечами,— это стоит попробовать.
Тогда вот что. На сегодня всё. Мне нужно заняться делами. А завтра я прочитаю вам художественное произведение. Я так много об этом размышлял и грезил, столько раз пытался воскресить те события, что в конце концов будто пробил дыру во времени – увидел и услышал, как это произошло. Как это могло произойти. А потом записал увиденное и услышанное.
— Кое о чем ты все-таки забыл,— поправил его Акаяма.
Завтра я прочту вам мою новеллу о Старце Горы и Тео фон Дорне. Можете считать мое сочинение б-беллетристикой. Для меня же это – картина реального прошлого. Всё так и было.
— Что же это? — спросил Конан и впервые за вечер позволил себе промочить горло.
Чтение
— Все, что ты говорил, верно,— заговорил Акаяма,— но гораздо лучше было бы, если б не ты, а она нашла тебя в Сура-Зуде. Конечно, это мелочь, но эта мелочь не приведет ее к мысли о возможном подвохе.
— Согласен,— кивнул киммериец.— Значит, к утру надо придумать, как сделать это.
«В этот день Хасан намеревался исполнить два важных дела: просто важное и очень важное. На неважные дела он своего времени не тратил, ибо время – это капитал, который Аллах отмеряет каждому Своему чаду и прибавки не дает. Время – единственное, что имеет ценность, всё прочее – химера. Никчемник пускает сокровище на ветер, без толку и смысла; человек разумный расходует с пользой каждую минуту. Долгие годы Хасан скупился тратить время на сон и спал только урывками, пока не понял, что оторвавшейся от действительности душе иногда ниспосылаются озарения, которые не доступны бодрствующему уму, и с тех пор стал почивать столько, сколько надобилось телу.
— Ты позабыл о нас,— напомнил зуагир.
Важные дела бывают двух видов: те, что объявляются сами, требуя от тебя действий, и те, что затеваешь ты по своей воле. Первые – оборона от нападений, которым подвергает тебя жизнь. Вторые – твое наступление на нее. В великой повседневной войне с жизнью нельзя давать ей попущений. Если она не нападает, нападай сам. Укрепляй свои позиции, захватывай новые территории. В конце концов ты, конечно, все равно проиграешь, потому что жизнь вечная, а ты нет, но смысл существования в том, чтобы уйти из этого мира гораздо бóльшим, чем пришел. По размеру, которого ты достиг в конце земного пути, Аллах Своего раба и оценит, назначив тебе в Следующем Обиталище соответственное место.
— Ты имеешь в виду возможную слежку? — Конан вопросительно посмотрел на Таргана и, когда тот кивнул, добавил: — Тут все достаточно просто. Конечно, после встречи с Сурией мне нельзя будет возвращаться сюда. По крайней мере, до тех пор, пока я не пойму, чего от нее ждать. Придется купить еще один небольшой домик на окраине. Хорошо бы с запасным выходом, чтобы можно было незаметно улизнуть.
Первый день месяца шавваль аль-мукрем года Хиджры 475-го выдался тихим. Жизнь на Хасана не нападала, в ней было меньше напора, чем в Имаме. Он-то тихих, бездеятельных дней не ведал и не допускал.
— Ты хоть сознаешь,— вступил в разговор Мэгил,— что все это, скорее всего, ни к чему не приведет?
— Конечно,— кивнул киммериец,— но путь к успеху чаще всего бывает весьма извилист. Иногда он становится похож на горную тропу, с которой ничего не стоит сорваться.
С утра, благо обстоятельства позволяли, осуществил давно задуманное действо, предназначенное для новых фидаинов. Их поступило двенадцать человек, свежий выпуск тайной школы. Все молодец к молодцу, превосходно обученные, только что вкусившие Рая и ошеломленные испытанным чудом, но и сомневающиеся, не привиделось ли оно. Люди всегда сомневаются, на то они и люди. Нужно было сомнение в душах фидаинов истребить, навечно. Каждый раз Хасан придумывал для этого нечто новое, небывалое – не любил повторяться. Придумал и сейчас.
— А сколько времени он займет, ты подумал?— вновь заговорил Тефилус. — Сколько времени он займет, если мне все удастся,— это не важно,— заметил Конан,— а вот удастся ли, будет ясно через день или два.
— Это значит, — Дознаватель упорно гнул свое,— что, если твоя затея провалится, у нас останется всего четыре дня на то, чтобы придумать что-то еще.
Вчера стало известно, что шахид Сафар благополучно выполнил послушание. Посреди сельджукского лагеря он бросил дротик во вражеского сераскера и пронзил ему горло, а потом пал под саблями телохранителей. Сафар был из того же выпуска школы, хорошо знакомый фидаинам. На вечное житье в Рай он попал самым первым из всех.
— Три, — поправил его Конан.— Конечно, последний день был бы самым выгодным для задуманного тобой нападения. Они будут уверены, что все тревоги позади и ничто уже не в силах помешать им. Очень соблазнительно нанести удар именно в этот миг, хотя я по-прежнему считаю, что лучше бы обойтись без этого.
Хасан объявил, что выкупил голову новомученика и что сегодня оживит ее – попросит рассказать товарищам, что ожидает героя после смерти.
— Если я правильно тебя понял,— заговорил Тарган,— шестой день — это крайний срок.
Имам прошел в Медный Покой, где всё было подготовлено для магического сеанса. Комната, сплошь окованная листами надраенной меди, сияла красноватыми бликами, отражая огни множества свечей. Посередине, на полу стояло золотое блюдо. На нем возвышалась отсеченная голова Сафара, омытая, прекрасная в смерти, со скорбно приподнятыми бровями.
— Верно,— кивнул Конан.
– Готов? – спросил, войдя Хасан. Больше в покое никого не было.
— Мне очень неприятно, — вновь заговорил Тарган,— что ты забыл о наших женщинах, которые, как мы сегодня узнали, находятся там! — Зуагир махнул рукой в сторону замка.
Глаза открылись.
– Готов и всё исполню, – почтительно ответил Сафар великому старцу.
— Я не забыл об этом, Тарган,— киммериец отрицательно покачал головой,— но раз уж зашел разговор о пленных зуагирках, то давай говорить начистоту. Я и трое моих друзей здесь только ради Мелии. Тефилус и сотня Бруна здесь за тем же, хотя я хочу ее выкрасть, а он отнять. Ты со своими людьми здесь ради мести, а теперь выяснилось еще одно обстоятельство.
— Зачем ты мне все это говоришь? — Тарган удивленно посмотрел на друга.— Все это я знаю и так.
Телохранители не убили его – не догнали. В темноте и суете ловкий юноша ушел от погони. Сельджуки объявили всем, что убийца сераскера убит и обезглавлен, дабы не потерять лица. Поздно ночью Сафар вернулся в Аламут, никто кроме Имама его не видел. Так и придумалось новое чудо.
— Все очень просто,— объяснил киммериец.— Если мой план сработает, за нами немедленно кинутся в погоню, и несложно будет забрать ваших женщин, но в любом случае ты должен знать, где искать их, а я не думаю, что Мелию и ваших девушек держат в разных местах. Вот когда нам будем известно, где они и кто их охраняет, наше нападение уже не будет походить на самоубийство.
В полу была выемка, в золотом блюде – отверстие. Сафар сидел на корточках, целый и невредимый.
Тарган тряхнул головой.
– Потом втайне переправлю тебя отсюда в другое место, начнешь новую жизнь. Такой удалец мне еще пригодится, – сказал Хасан, помазав шею юноши кисточкой – получилась запекшаяся кровь. – Тебя назначат рафиком.
— Похоже, друг мой, ты все уже продумал,— довольно заговорил он.— Недаром мой отец не устает повторять, как он жалеет, что ты не остался с нами.
– Лучшей наградой мне была бы смерть, – вздохнул Сафар, но без роптания, мечтательно. Он был лучший из лучших.
— Если б все! — Конан невольно поморщился.— Утром Мелия была бы здесь. Пока я лишь думал о том, как не попасться на какой-нибудь глупости и отыскать пути к цели.
С ролью мертвой головы он справился безупречно. Глухим потусторонним голосом поведал окоченевшим фидаинам, как взлетел узкой, темной пещерой к ослепительному сиянию, был встречен смеющимися гуриями, увенчан цветами и отведен во дворец, описать который земными словами невозможно, ибо слова такой красоты неведомы человекам.
– Молю, Учитель, отпусти меня поскорее обратно. Я вернулся сюда, в юдоль грязи и лишений, лишь из благодарной почтительности к тебе.
— Хорошо,— вновь заговорил Тефилус,— но предположим, что твои планы ни к чему не привели, а время-то уже упущено!
– Отпускаю тебя, пребывай в вечном блаженстве, – склонился перед головой Хасан, и сияющие очи сомкнулись.
— А разве я призываю тебя сидеть, сложа руки?— откровенно удивился Конан.— Ищи, но ищи осторожно! Кстати,— остановил он сам себя, словно вовремя поймал почти ускользнувшую мысль,— у меня упорно не выходит из головы одно соображение. Ведь все эти дома принадлежали прежде жрецам.
Юноши простерлись ниц, обливаясь счастливыми слезами. Если у кого-то из них и оставалось сомнение, не был ли увиденный однажды Рай наваждением, теперь оно исчезло. На любого из этих двенадцати теперь можно будет положиться без малейших колебаний. Сеанс удался.
— Ну и что? — не понял Дознаватель.
Когда фидаины ушли, Хасан сказал Сафару:
— А то,— вновь заговорил киммериец, поясняя свою мысль,— что в храме Затха в Шадизаре было полно потайных дверей и ловушек. Вход в пещеру, ведущую в Сура-Зуд, тоже мало похож на обычные ворота. По-моему, это говорит о нездоровом пристрастии к тайнам и игре в таинственность. Нужно хорошенько поискать во всех домах. Не удивлюсь, если мы наткнемся на что-то интересное.
– Ты так хорошо исполнил мой приказ, что я, так и быть, выполню твое заветное желание.
Вынул кривой кинжал дамасской стали и отсек шахиду голову. Иначе потом все спрашивали бы – куда делась голова Сафара? Свидетели чуда расскажут всем, как мертвец разговаривал, и возникнет еще одна легенда о Старце Горы. Легенды и страх – вот что обеспечивает надежную власть над миром.
— Хорошо,— неожиданно вмешался жрец,— я займусь этим.
Ну и, конечно, нельзя было оставлять в живых того, кто знает, как сотворяются чудеса. Это опасно.
Довольный, Имам приступил ко второму делу, великой важности. С некоторых пор Хасан стал замечать в себе признаки недуга, который однажды – может быть, скоро – остановит спотыкающееся сердце. Жизнь, козни которой Старец успешно отбивал в открытых сражениях, готовилась нанести удар изнутри. Что ж, значит, придет время переместиться в Иное Место, более возвышенное, и наблюдать за человечьим миром оттуда. Уходя, достойный муж должен оставлять дом, дававший ему приют, в порядке. Для этого следует назначить вместо себя нового надежного хозяина.
— Ты? — Конан удивленно взглянул на Мэгила.— Разве это твое дело? Ведь в Шадизаре ты так и не смог обнаружить тайник, хотя и знал про него.
Пришел час выбрать преемника. После долгих размышлений и молитв решение было принято.
— Ну, не совсем так,— скромно улыбнулся бывшнй жрец.— Я давно уже отыскал каверну в стене, но вот разгадать действие механизма действительно не сумел. К тому же меня сбивало то, что тайник явно находился за наружной стеной.
Хасан призвал к себе Бузурга, начальника барсовой стражи, и сразу, без предисловий, объявил:
— Почему же ты не сказал мне об этом сразу?— удивился северянин.
— Мы были еще слишком мало знакомы,— пожал плечами жрец,— это походило бы на хвастовство.
– Я болен. Может быть, я справлюсь с болезнью и проживу еще много лет. А может быть, Аллах призовет меня скоро. Пора подготовить наследника. Им будешь ты.
— Тоже верно,— согласился киммериец.
Вот и всё, что было сказано.
— Вот видишь,— заметил Мэгил и отпил из своего кубка, явно смакуя напиток, который друг его поглощал огромными глотками.
Тридцатилетний Бузург никогда не проявлял волнения, он был как око урагана – всегда спокоен, какие бы вихри вокруг ни ярились. Это он придумал барсовую стражу: ловить горных барсов, дрессировать их и потом использовать для охраны подходов к замку. Барсы ластились к Бузургу, как кошки. Хасан предугадывал, что, если молодого человека как следует обучить, так же к нему будут льнуть и люди.
— Хорошо.— Конан встал.— Хочу лишь предупредить тебя еще об одном: если обнаружишь голову или руку статуи, подлокотник кресла — одним словом, нечто явно незыблемое, что легко приходит в движение, немедленно оставь это в покое.
Бузург дважды моргнул – и только.
– Ты хочешь задать вопрос, – кивнул Хасан. – Задавай.
— Договорились,— согласился жрец, также, вставая.
– У тебя четырнадцать сыновей. Почему ты выбрал меня?
Остальные поняли это совершенно однозначно и принялись расходиться. Большинство из них, если и не были полностью довольны происходящим, по-прежнему считая, что одолели бы врага в прямой стычке, но и не согласиться с Конаном не могли. Ведь чтобы спасти девушек, нужно, по крайней мере, знать, где они. Ведь вполне могло статься, что пленниц гораздо больше, чем они видели на площади!
– Потому что ты обладаешь наилучшими задатками. Но их предстоит еще развить, и я этим займусь. Быть хорошим государем – особое искусство. Ты постигнешь его с самых азов. Сегодня начальный урок. Садись и слушай.
— Кстати,— едва они остались одни, молодой варвар нахмурился,— что-то я давно не видел Миллу.
Бузург был хороший кандидат в преемники. Он не стал тратить время на изъявление благодарности, просто сел на подушки и приготовился слушать.
— Ага,— ехидно усмехнулся бывший жрец,— а я-то гадаю: когда ты о ней вспомнишь?
— Что ты хочешь этим сказать? — нахмурился киммериец.
– Истина первая, с которой всё начинается, такова: быть хорошим государем и быть хорошим человеком – совсем разные вещи. Более того, хороший человек никогда не станет хорошим государем, а хороший государь не опустится до того, чтобы быть хорошим человеком. У Аллаха для государей составлены особые хадисы, не предназначенные для остальных. Есть качества, считающиеся у обычных людей плохими, но для государя они хорошие. И наоборот. Попробуй назвать три необходимых качества, без которых государь ни на что не годен.
Ученик надолго задумался. Хасан его не торопил.
– Неколебимость – окружающие ее всегда чувствуют. Храбрость – все боятся, а ты нет. Предвидение – способность видеть дальше. Есть и другие важные качества, но если только три, то, наверное, эти.
— Да нет, это я так,— поспешил заверить друга Мэгил.— Но если ты хотел, чтобы ваши отношения оставались в тайне, вам нужно было перебраться в другой дом. Прошлой ночью никто заснуть не мог, пока вы не угомонились.— Он посмотрел на друга и покачал головой.— Бабник ты, киммериец.
— Гхм! — досадливо крякнул Конан.— Надеюсь, ты шутишь?
– Ты руководствуешься опытом укротителя барсов. Для того, чтобы править людьми, потребны совсем иные таланты. Забудь про неколебимость. Государь должен быть гибок, как змея. Это главное. Второе качество, без которого государь ничего не стоит, – целеустремленность. Третье – понимание людей. Каждое из этих умений представляет собой целую науку. Ты должен будешь постичь все три в совершенстве. К трем наукам присовокупляются мастерства, без владения которыми государь уязвим. Они тоже потребуют обучения, хоть и менее обстоятельного. Мастерство первое: научись ни к кому и ни к чему не привязываться сердцем, это для государя слабость. Иначе в решительный миг ты сделаешь неправильный выбор. Цени не человека, а его полезность. Второе: будь умен, но не будь мудр. Мудрец никогда ничего не добьется, мудрость помешает ему действовать. Третье: не будь храбр, а будь бесстрашен. Это значит: в минуту необходимости без колебаний рискуй жизнью, но никогда не рискуй собой без нужды. Четвертое: не истребляй в себе страсти, не пытайся заледенеть изнутри. Держи страсти глубоко-глубоко, как земля таит огненную лаву. Следи, чтобы лава никогда не выплеснулась наружу. Ты не вулкан, ты – государь. Однако без внутреннего пламени ты мертвый камень. Лелей свой огонь, согревайся им. Вот семь дисциплин – три главных и четыре вспомогательных – которым ты будешь обучаться. Лишь поднявшись на все семь ступеней, ты будешь готов занять мое место. Тебе всё понятно?
Бузург кивнул.
— Какие уж тут шутки,— со вздохом потупился жрец, смиренно опустив глаза.— Впрочем, я тебе сказал, а дальше уж твое дело. Да, ты, кажется, спрашивал о Милле? — спросил он вдруг, как ни в чем не бывало.— Она имела неосторожность пробраться за нами. Ей, видишь ли, тоже хотелось знать, что творится на площади. Думаю, сейчас она приходит в себя в каком-нибудь укромном уголке.
– Тогда приступаем к учебе. Начнем с гибкости…
— Понятно. — Северянин кивнул.
Но в этот день учебе начаться было не суждено. Вошел глава лазутчиков Джафар, пошептал Имаму на ухо, и тот сомкнул очи.
— Да, — согласился Мэгил, — вот только куда она спряталась, я понятия не имею.
Новость была великая. В Аль-Кудсе объявилось Око Шайтана.
Велев Джафару задержаться, а наследника отослав, Старец долго и истово молился, чтобы известие не оказалось ложным.
— Не имеет значения,— отмахнулся киммериец,— я хотел сказать тебе о другом. Вернее, попросить: присматривай за ней — она ни в коем случае не должна появляться на улице.
Про Око Шайтана написано в тайных трактатах, известных очень немногим посвященным. Это идеально круглый розовый алмаз весом 64 кирата, в котором, согласно преданию, заключена великая сила – сила Зла. Владеющий Камнем властвует над миром, ибо ведает все помыслы Шайтана и может обращать их себе на пользу.
Где обретается Око, неведомо никому. Известно лишь, что оно с древних времен сомкнуто и почивает мертвенным сном. А известно это по Туманному Зеркалу, поверхность которого окутана дымкой. Когда она прояснится, это будет означать, что Око вернулось в этот мир.
— А я-то и не догадывался! — восхищенно всплеснул руками жрец.
Туманное Зеркало прежде хранилось в сокровищнице багдадских калифов и считалось одним из самых драгоценных достояний мусульманского мира. Но Хасан отправил к калифу посланца: «Отдай Зеркало, или умрешь» – и калиф прислал Старцу Горы заветную реликвию, потому что боялся смерти.
— Вот и славно, — спокойно согласился Конан.
Хасан повесил Зеркало у себя в молельне. Пока Око Шайтана было сомкнуто, он мог считать себя самым могущественным человеком Божьего мира.
Он ушел в свою комнату, с размаху бросился на кровать и попытался отключиться. Это ему удалось достаточно быстро, но отделаться от тяжелых мыслей он не смог даже во сне. В какой-то миг они всплыли из подсознания в виде сонных видений, которые несли на себе странный отпечаток реальности. Он вновь увидел Сурию, почувствовал, как руки ее ласкают его грудь, его лицо. Его передергивало от этих прикосновений, словно то были не нежные руки девушки, а отвратительные щупальца холодного скользкого гада.
Но три месяца назад, совершая намаз, Имам уловил краем глаза некое странное сияние, повернул голову и увидел, что Туманное Зеркало более не туманно. Оно светилось на стене, словно в нем отражалось солнце, хотя день был пасмурный.
Он почувствовал на лице ее горячие поцелуи, которые казались ему отвратительными, липкими и в то же время обжигающими прикосновениями медузы. Его передергивало от отвращения, и приступы эти становились все чаще и чаще, пока в какой-то миг он не понял с ужасом, что это не спазмы отвращения, а едва сдерживаемая страсть, бурно рвущаяся наружу.
Хасан подошел и замер. Никогда еще он не видел своего лица таким испуганным и жалким.
Он сжал гибкий девичий стан и навалился на него всем телом, пытаясь прекратить это безумие, когда вдруг почувствовал странную раздвоенность: словно одновременно сжимает девушку в объятиях и в то же время лежит в собственной постели на спине. Именно в это мгновение он понял, что просыпается.
Око Шайтана открылось! Вернулось в этот мир! Если оно попадет в руки к кому-то другому, этот человек станет могущественнейшим из смертных, а Хасан ибн Ас-Саббах обратится в ничтожество.
Конан резко открыл глаза, и пробуждение его оказалось подобным взрыву. Он почувствовал на себе пылающее огнем тело Миллы, и вместе с облегчением на него навалилась новая, теперь уже неодолимая волна страсти. Все смешалось перед глазами и в голове киммерийца — сон и явь, ненависть и любовь.
Три тысячи лазутчиков были разосланы по всему исламскому миру, от Магриба до Самарканда, выискивать, высматривать, вынюхивать – не мелькнет ли где-нибудь Розовый Камень.
Медленно, но неохотно неистовое забытье отпустило их тела, уступив место блаженной истоме, вместе с которой понемногу возвращалась и способность мыслить.
И вот Джафар пришел и сказал:
— Мне показалось, что ты хотел прогнать меня, любимый,— нежно прошептала она.— Почему?
– Око Шайтана видели в Аль-Кудсе.
Она прижалась к его могучей груди, все еще дрожа, и заглянула в глаза. Киммерийцу не нравился этот разговор, но ни увильнуть от него, ни солгать он не имел права.
— Мне приснилось, что ты — Сурия.
Аль-Кудс, который неверные кяфиры называют Иерусалимом, а кривоверные яхуды Ерушалаимом, находился в 400 фарсангах от Аламута. Пешему это два месяца пути, конному – три недели. Но Хасан послал почтового сокола, который за день долетел до Багдада, а еще через день второй сокол влетел в окно лавки близ Иродовых ворот и сел на плечо Шарафу аль-Хатибу, иерусалимскому рафику Братства Горы.
— Ты… Ты собираешься идти к ней? — едва слышно шепнула она, и крупные слезы сами собой покатились по девичьим щекам.— Конан, миленький, не ходи к ней! — Плача, она покрывала лицо киммерийца поцелуями.— Умоляю тебя — не ходи! — лихорадочно повторяла она.— Я знаю эту проклятую девку. Она коварна и жестока! Она колдунья! Она готова поцеловать и тут же воткнуть нож в спину! Не ходи к ней, Конан!
— У меня нет выбора.— Киммериец вздохнул и недовольно поморщился, не зная, как успокоить девушку.— Тефилус нанял меня, чтобы освободить Мелию, а Сурия — единственный ключ к воротам дворца.
Прочитав послание, написанное на шелковой ленточке секретными письменами, Шараф благоговейно поцеловал легкую ткань, которой касалась рука Имама, и стал думать, как выполнить задание.
— Еще и эта! — Милла вскочила на него верхом и ударила кулачками в грудь.— Скажи мне: ты любишь ее? — Слезы на лице девушки мгновенно высохли, уступив место праведному гневу.
Как и все остальные шестьдесят рафиков Братства, Шараф все последние месяцы искал священную реликвию. Это его люди вышли на след Камня и отправили донесение главе лазутчиков, так что аль-Хатиб уже знал всё, что следовало знать.
— Перестань! — попытался отмахнуться он.
— Нет, скажи! — продолжала настаивать она.
Несколько месяцев назад рыцарь Тео фон Дорн, маленький военачальник, командовавший отрядом крестоносных лучников, копал со своими людьми колодец неподалеку от городских стен и нашел круглый камешек размером с небольшую сливу, излучавший золотисто-розовое сияние. Кяфир – человек обстоятельный. Он стал ходить по ювелирам и купцам, пытаясь понять цену своей находки, боялся продешевить. Сириец Массум, знаток драгоценностей, определил, что это алмаз, и предложил тысячу золотых, но Дорн не дурак и стал расспрашивать дальше. Теперь генуэзский торговый дом Кьямпи дает уже десять тысяч, но рыцарь по-прежнему думает.
— Успокойся,— сказал, наконец, киммериец.— Когда она окажется дома, я уйду.
В своем донесении Шараф предложил заплатить пятнадцать или двадцать тысяч. Похитить камень, конечно, легко, но это противоречило бы кодексу Братства. Злые методы позволительны лишь против злодеев и преступников, а немецкий франк (или франкский немец, один дьявол их, неверных, разберет) ничего плохого не сделал – наоборот, вернул миру великое сокровище.
— А меня ты любишь? — Она требовательно смотрела на него, ожидая ответа.
Но приказ, записанный на шелковой ленте, предписывал изъять алмаз силой и с елико возможно большим коварством, ибо Оком Шайтана можно завладеть лишь шайтанскими способами, иначе оно не дастся в руки.
— Ты правда хочешь это знать? — ухмыльнулся северянин.
— Д-да,— поколебавшись и уже не столь уверенно ответила она, с тревогой вглядываясь в его лицо, но хитрый киммериец лишь улыбнулся еще шире, ведь в распоряжении его было простое, но безотказное средство, при помощи которого можно было уверить в своей искренности любую женщину.
Об этом Шараф аль-Хатиб и размышлял. По части коварства он был великий мастер. Как лучше порадовать Шайтана, чтобы не чинил препятствий?
Он просто обнял ее, привлек к себе и заглянул в ставшие неожиданно огромными девичьи глаза. Губы его нежно коснулись ее губ. Ее тело мгновенно отозвалось на ласку, но он бережно отстранил ее и прошептал:
Мессир Аршамбо де Сент-Эньян стоял на коленях, благоговейно сложив руки. Его очи были полны слез, губы беззвучно шептали молитву. Хозяин дома, ошарашенный визитом столь значительной персоны, переминался с ноги на ногу, поскребывал пятерней волчью щетину на подбородке. Рыцарь фон Дорн вообще напоминал матерого волка: ходил на кривоватых ногах мягко, желтоватые глаза смотрели настороженно и немигающе, движения были скупы и обманчиво неспешны.
Великого воина Дорн видел вблизи впервые. Сент-Эньян, самый доблестный витязь крестоносного войска, покрывший себя вечной славой при взятии священного города, явился в глинобитный сарай, где Тео жил со своими лучниками, без предупреждения и с изысканной учтивостью попросил показать камень, о котором столько говорят.
— Я должен еще что-то объяснять?
Дорн вынул из мешочка, висевшего на груди, под рубахой, замотанный в три слоя замши кругляш. Укутывать камень было необходимо. Очень уж он был холодный, прямо кусок льда.
Вместо ответа она со стоном прильнула к нему, чувствуя, что уже не владеет собой, а тело ее вновь разгорается в лихорадочном пламени любовного огня и покорные мысли безропотно уступают место неудержимым желаниям.
– Это оно, оно! – прошептал Сент-Эньян. Тогда-то он и пал на колени, залился слезами.
Дорн не торопил большого человека, он был терпелив.
Лишь когда Аршамбо поднялся, хозяин переспросил:
– «Оно»?
– Райское яблоко, – сияя счастливой улыбкой, ответил гость. – То самое, сорванное с Древа Познания происками Сатаны. Ты величайший муж всех времен, Тео. Ты вернул пропажу. Теперь всё в мире наладится! Добро одержит победу над Злом, и на земле воцарится Царство Божие. Мне было знамение. Явился архангел и повелел идти в поход к Гробу Господню, ибо там, у возрожденного Храма, воссияет свет. Ныне можно приступать к великому делу.
– Какому делу? – насупил брови Тео. Он был человек приземленный, высоких слов не любил и им не доверял.
– Мы с тобой восстановим Храм Господень и украсим его алтарь Райским Яблоком! Мы соберем благородных соратников и создадим рыцарский орден, Орден Храмовников! Мечом и крестом – и более крестом, чем мечом – мы понесем во все земли Христову Правду, а Райское Яблоко сделает нас непобедимыми! Мы с тобой обретем величие и вечную славу!
Дорн хмыкнул.
– Не хочу я ни величия, ни славы. Я хочу построить хороший дом, который станет моей крепостью, завести семью, прожить жизнь в довольстве и счастье, а потом улечься под пол церкви, как подобает уважаемому человеку. Купи у меня алмаз, и делай с ним что захочешь. А я вернусь на родину, построю собственный замок и женюсь.
Аршамбо несказанно удивился. Долго смотрел на собеседника, качал головой.
– Воистину неисповедимы пути Господни. Почему Он выбрал своим инструментом тебя, тусклый человек?
– Сам ты тусклый, – огрызнулся Тео, кладя руку на эфес. Он ни перед кем не пасовал, пусть даже перед таким грозным воином.
– Проще всего было бы убить тебя и забрать камень, – задумчиво молвил Сент-Эньян.
– Посмотрим, кто кого убьет!
Тео обнажил меч, приготовился к схватке.
– …Но Райское Яблоко нельзя добывать через грех, – продолжил благородный витязь. – Хорошо, сударь. Герцог Годфруа наградил меня за штурм ста штуками индийского шелка. Я собирался пожертвовать драгоценную ткань на нужды будущего ордена, но готов отдать шелк тебе. Ты продашь его в Германии за двадцать тысяч монет, этого хватит на хороший замок. Если же алчность не позволит тебе удовлетвориться этой платой, я вызову тебя на Божий поединок, честь по чести, и зарублю. Это будет грех простительный.
С этими словами Аршамбо ушел, еще раз поклонившись камню, но не его хозяину.
Тео вздохнул с облегчением. Он знал, что, если бы дело дошло до схватки, ему бы нипочем не совладать с таким рубакой.
Угрозы поединка Дорн, однако, не испугался. Подумал, что скажет генуэзцам про шелк, и те предложат больше.
Рыцарь выпил вина и запел швабскую песню. Он тосковал по своей зеленой родине.
Глава третья
Скоро в ворота опять постучали. Лучник доложил, что пришел старик, прикатил тачку, в которой сидит очень красивая девушка.
Дорну стало любопытно. Он вышел во двор. Девушка действительно была красивая, похожая на мраморную статую, только очень худая и бледная. Бедно одетый, сгорбленный старик всхлипнул и заговорил на ломаном греческом, языке всего восточного Средиземноморья. За время похода через византийские земли худо-бедно научился этому квохтающему наречию и Дорн.
– О, милосердный господин! Добрые люди рассказали, что ты владеешь волшебным камнем, способным исцелять болезни. Вот моя дочь Мириам, ей всего семнадцать лет, но ее источил недуг, она скоро умрет. Позволь ей коснуться камня! Вдруг он ее вылечит. Я потратил все свои сбережения на лекарей, у меня осталась только вот эта серебряная цепочка, память о покойной жене. Я знаю, стоимость цепочки невелика, но больше у меня ничего нет. Возьми и позволь моей Мириам коснуться чудесного камня!
Девушка ничего не говорила, просто смотрела на рыцаря огромными прекрасными глазами.
Халдон притаился, забившись в самый дальний и темный угол Среднего зала пещеры, в сотый уже раз припоминая происшедшее с ним за последние дни и не в силах понять, то ли ему здорово везет, то ли, напротив, преследуют неудачи.
Тео взял цепочку. Вещь была хоть и недорогая, но хорошая, тонкой работы.
Он вспомнил, теперь уже вполне равнодушно, о том ужасе, который испытал, добравшись до самого конца Пасти Нергала и впервые увидев разгромленный вход в пещеру, ведущую в Сура-Зуд. И тут ему снова повезло. Не замеченный никем, он пробрался внутрь и, прячась в густой тени, смог просочиться мимо спавших вповалку зуагиров, которыми была забита, казалось, вся пещера. Стоял тот благословенный предрассветный час, когда сон особенно крепок и глаза против воли смыкаются даже у самых выносливых. Он понимал, что это редкая удача.
Сердце у Дорна было суровое, иначе он не выжил бы в долгой тяжелой войне. Но в сердце что-то шевельнулось.
Появись он здесь чуть раньше или немного позже, и вряд ли бы ему удалось пробраться внутрь, а ведь это было очень важно. Впопыхах жрец совершенно забыл о четырех мертвых дозорных, оставшихся далеко позади, но утром их должны сменить, и тогда проклятые начнут искать того, кто прикончил их соплеменников. Какое счастье, что он сумел отыскать это маленькое убежище! Он сидел здесь уже четвертый день. С десяток раз за это время пытался он уйти вперед, но натыкался на пост, и ему приходилось снова прятаться.
Тео сказал:
– Я дам твоей дочери посмотреть на камень, а цепочку оставь себе. За погляд денег не берут. Идем в дом.
Решив еще раз испытать судьбу на рассвете, он приготовился ко сну, но тут большой отряд храмовой стражи в полном облачении прошествовал из Сура-Зуда к входу. Он вздохнул с облегчением, решив, что наконец-то кончилось его заключение, и совсем уже собрался выбраться из укрытия, но что-то удержало его. Внутренний голос шепнул, что лучше пока не высовываться.
Так оно и оказалось. Совершенно неожиданно зуагиры напали с двух сторон на колонну, насчитывавшую несколько сотен прекрасно обученных воинов, выбрав местом решительного сражения Средний зал, в одном из самых дальних и темных уголков которого обосновался он сам. Но ни выучка, ни боевой опыт не спасли стражников, и внезапно вспыхнувшая битва вскоре перешла в откровенную резню. Зуагиры расправились с врагами так лихо, словно им помогали все боги сразу.
Старик помог больной выбраться из тачки, обхватил, повел внутрь.
Остаток ночи и все следующее утро зуагиры выносили трупы и вылавливали затаившихся, которых оказалось гораздо больше, чем думалось Халдону. Это было воистину страшное время, но ему опять повезло, и Халдона не нашли. Именно тогда он решил, что не иначе как сам Затх встал на его защиту и ведет своего избранника к намеченной им цели. Окончательно успокоенный этой мыслью, он заснул со счастливой улыбкой на губах.
Дорн вынул из ладанки сверток, а из свертка алмаз, засиявший красками заката.
– Одним пальцем, бережно! – предупредил он девушку. – Руки-то чистые?
На этом его приключения кончились. Дальше время потекло скучно и однообразно. Он ел и спал, спал и ел, в промежутках таращась в темноту. Временами мимо, как и раньше, проходил отряд зуагиров, но причины такой активности он, потерявший счет времени, понять был не в силах. Лишь через несколько дней — он был уверен, что прошло уже не меньше недели,— до него дошло, что двигаются они в основном в сторону города, что могло означать только одно: дикари небольшими группами пробираются наверх, а это значит, что готовится нечто серьезное. Поначалу это встревожило его. Но очень скоро, хорошенько обдумав все еще раз, он успокоился. Зуагиры действовали скрытно, так что город, по всей видимости, еще не осажден.
Райское яблоко лежало на шероховатом дубовом столе, между руками Дорна, почти такими же темными, как дерево. Рыцарь зорко оберегал свое сокровище.
– У тебя доброе и доверчивое сердце, – молвила девушка нежным голосом. – Шайтан любит добрых и доверчивых. Его любимое злодейство – коварно их обманывать.
Он не сдавался. При каждом удобном случае он пытался найти лазейку наружу, но всякий раз вынужден был возвращаться в свою нору. Потом огромный отряд зуагиров, который, по прикидкам Халдона, насчитывал никак не меньше трех, а то и четырех сотен воинов, вихрем промчался к выходу, причем жрец ясно видел с десяток женских фигур, сидевших позади воинов, и понял, что что-то важное все-таки произошло наверху, хотя тот же внутренний голос подсказал ему, что это не конец.
– Что? – удивился Тео, не уверенный, что правильно понял.
А девушка выпростала из широких рукавов руки, в каждой длинная игла, и с хрустом пришпилила обе кисти фон Дорна к столу. Это была питомица Шарафа аль-Хатиба, лучшая из лучших.
* * *
– Теперь он твой, господин, – сказала она рафику.
Шараф распрямил согбенные плечи, приблизился к глупому кяфиру и первым делом закрыл ему ладонью уста, чтобы тот не позвал на помощь воинов.
На следующий день Конан проснулся рано. Утро было тихим и безоблачным. Еще не взобравшееся на вершину лазурного купола небес солнце светило, как обычно, ярко, хотя жары пока не чувствовалось. Он встал, оделся и вышел во внутренний садик. Густой аромат сирени утопил в себе все прочие запахи, и киммериец с наслаждением окунулся в него, как в тихую, прозрачную воду лесного пруда.
– Забираю Око Шайтана посредством шайтанской уловки, – торжественно провозгласил рафик. И вынул нож – перерезать дураку горло.
Сзади послышались шаги, но киммериец не обернулся: он уже давно научился узнавать уверенную, легкую поступь бывшего жреца.
— О чем задумался, друг Конан?
В опасности Тео утрачивал обычную медлительность, действовал и двигался стремительно, не рассуждая, по-волчьи. Острыми кривыми зубами он вцепился лже-старику в ладонь, а когда тот отдернул руку, наклонился и схватил губами Райское Яблоко. Уперся в стол, с ревом отодрал приколотые кисти – брызнули красные капли. Увернулся от кинжала, ринулся к окну и прыгнул головой вперед. Вышиб раму, упал наземь, осыпанный слюдяными осколками. К командиру уже бежали воины. Из-за камня во рту, он не мог ничего сказать, только мычал, тыкал окровавленной рукой на окно.
— Сам не знаю.— Северянин нахмурился, прислушиваясь к ощущениям, и пожал плечами.— После вчерашнего в башке какая-то каша.
Когда лучники ворвались в комнату, там уже никого не было.
— Ничего удивительного,— сочувственно кивнул Мэгил, присаживаясь рядом,— слишком частое общение с женщинами разжижает мозги.
Шараф и его помощница ушли через крышу.
Киммериец глянул на него с ухмылкой — надо же, философ — но ничего не сказал.
– Ничего, – говорил девушке рафик. – Я придумаю что-нибудь другое. Камень все равно будет наш.
— Что собираешься делать? — вновь заговорил жрец, когда почувствовал, что пауза затянулась.
Тео фон Дорн смотрел на свои обмотанные тряпками руки и сосредоточенно думал. Ум у него был невысокий, но цепкий.
— Пойду на площадь.— Киммериец пожал плечами.— Она,— совершенно безотчетно он избегал называть Сурию по имени,— должна меня увидеть сегодня, во что бы то ни стало. Времени остается все меньше и меньше. В этом Тефилус прав, чтоб ему поскользнуться на ослином помете.
«Это ассасины, больше некому, – сказал себе рыцарь. – В следующий раз они меня прикончат». И больше думать ни о чем не стал, всё и так было ясно. Сто штук шелка – неплохая плата. Хватит и на замок, и на тысячу арпанов пахотной земли. Можно было бы выторговать и больше, да видно не судьба.
— И как ты намереваешься это сделать? — спросил Мэгил, но Конан вновь пожал плечами, потом задумался.
– Эй! – крикнул он своим людям. – Я отправляюсь к мессиру Аршамбо де Сент-Эньяну. Все со мной. Мечи держать обнаженными, глядеть в оба!
— Пока не знаю, — медленно ответил он, — но что-нибудь придумаю.
Так Райское Яблоко досталось будущему создателю Ордена Тамплиеров, а Тео фон Дорн вместо ослепительно-белой или кромешно-черной судьбы выбрал обыкновенную, скучно-серую».
Диалог
— Давай подумаем вместе,— предложил жрец.— Может, так получится быстрее?
– Как вам мои п-писательские способности? Кроме вас я зачитывал новеллу только одной особе, но она, увы, не ценительница литературы. Я имею в виду даму, известную вам под именем «Корделия Эрмин».
— Думай. Кто тебе запрещает? — равнодушно ответил киммериец и вновь замолчал.
– К-Корделия?! Где она? Что с ней?
Жрец с досады закусил губу. Он уже по опыту знал, что если его молодой друг не в духе, то из него слова лишнего не вытянешь, и представления не имел о том, как бороться с этой бедой.
Смех.
– Ну вот мы и заговорили. Стена гордого молчания т-треснула. Сердечные привязанности, Фандорин, это слабость, точка уязвимости.
— Хорошо, а почему она вообще должна тебя заметить? — начал вслух размышлять жрец.— Потому что ты такой красивый и сильный?
– Что вы сделали с Корделией?!
— Хм,— ухмыльнулся северянин,— ты не поверишь, но именно об этом думаю и я, но в отличие от тебя, мне пришла в голову прекрасная идея: если бы ты как-нибудь незаметно подошел к ней и сказал, что вон там стоит Конан, которому она строила глазки еще в Шадизаре, то, пожалуй, это могло бы сработать!
— М-да,— глубокомысленно произнес жрец,— мысль, конечно, богатая, но, боюсь, неосуществимая.
Шум, грохот, звук ударов.
На время он замолчал, не зная, что сказать.
— Я должен придумать, как обратить на себя ее внимание,— снова заговорил киммериец,— скажем, появиться в неожиданном месте или в неожиданное время и якобы случайно попасться ей на глаза.
– П-полежите, Фандорин, успокойтесь. Вам пора бы уже понять, что застать меня врасплох невозможно. Главное, чему меня обучили во время тренировок – умению ускорять время. Великие мастера боевых искусств способны двигаться втрое быстрее самого ловкого из обычных людей. Я – вдвое. То, что для вас одна секунда, для меня – две. Я успеваю сделать вдвое больше. Хотите, расскажу про вашу пассию? За это вы дадите слово больше на меня не кидаться.
— Послушай, а это мысль! — оживился Мэгил.— Быть может, устроить тебя поближе к знати?
– …Слово. Без п-предупреждения не буду.
Смех.
— М-м, нет…— Конан покачал головой.— Меня должна увидеть Сурия, а вовсе не Хараг.
Жрец нахмурился и пожал плечами:
– Какой же вы потешный с вашими п-правилами благородного мужа цзюнцзы. Хотя, конечно, мы с вами вообще комичная парочка. Два заики с седыми висками. У меня впечатление, что я разговариваю с зеркалом. Вы, кстати, заика от рождения? Я-то начал заикаться, когда посидел один в темной пещере. Потом мог вылечиться, но не стал. Слова звучат с особой весомостью, когда произносятся с натугой. Признаюсь вам в одном из моих маленьких тайных удовольствий. В некоторые моменты я заикаюсь нарочно. Смотрю на человека, ждущего решения своей судьбы, и говорю: «Ну что ж, пожалуй, нужно тебя п-п-п…» А он дрожит: простить или прикончить?
— Он все равно узнает.
– Перестаньте болтать! Что с Корделией?
— Верно,— согласился киммериец,— но после, а не до того, как я встречусь с ней, а это важно.
– Вот это мне тоже доставит удовольствие. Сюань-Нюй – моя помощница, непревзойденный знаток душ. Когда я заинтересовался человеком, который принадлежит к роду Дорнов и, возможно, даже является особенным Дорном, я командировал мою дорогую подругу в Париж. Она продиагностировала вас и вашего помощника, вызвала для подкрепления чрезвычайно способную б-барышню, которой я велел назваться Эммой, и дальше вас вели, как бычков на веревочке. Наркотиком, Фандорин, вас напоила Сюань-Нюй. Ах, какая гамма чувств на непроницаемой физиономии! Что вам еще рассказать про Сюань-Нюй?
— Ах, да,— ехидно ухмыльнулся Мэгил,— как я мог забыть! Ведь после встречи она окажется в плену твоих чар.
– …Ничего. Где мой п-помощник? Он убит?
— Думай что хочешь! — Конан снисходительно махнул рукой и вдруг посерьезнел.— Я всегда нутром чувствую опасность, а потому надеюсь, чутье подскажет мне…
– А на этот вопрос я вам отвечу в обмен на еще одно обещание.
Мэгил кивнул понимающе:
– Какое?
— Можно ли доверять ей?
– Вы отправитесь со мной на экскурсию в музей и будете вести себя п-паинькой. Тогда я расскажу про вашего японца.
Конан с сожалением посмотрел на него: и придет такое в голову, ведь умный же человек, да и с женщинами не общается…
– Какой к ч-черту музей?
— Можно ли рискнуть!
— Хвала Митре! — Жрец вздохнул с облегчением.— А то я уж подумал было, что ты перегрелся на солнце!
– Музей рода Дорн. Это близко, нужно всего лишь пройти к-коридором… Идите за мной. Видите, как я доверяю вашему слову? Не боюсь повернуться к вам спиной… На самом деле, хе-хе, у меня на затылке третий глаз. Японцы этой практикой не владеют, они варвары… Вам не нравится темнота? А я ее люблю. Сейчас включу свет, иначе вы не сможете полюбоваться экспонатами… Вот моя коллекция, результат кропотливых трудов нашего с вами марбургского родственника. В экспозицию включены только особенные Дорны. У каждого из них есть чему поучиться. Знаете, что удивительно? Среди наших предков попадаются исключительно яркие личности, но никто из Дорнов не прославился. Я вижу в этом нечто символическое. Мы – могущественные, но невидимые деятели теневого мира. В конце концов вы тоже не бог весть какая звезда, пользуетесь известностью в весьма узких к-кругах… Итак. Витрина первая. Райнбот фон Дорн – пожалуй, единственный из рода, кто оставил по себе хоть какое-то имя в истории.
Киммериец не выдержал и расхохотался.
– Кто он? Что это за фолиант?
– Видите, вы про Райнбота даже не слышали. Это средневековый поэт, жил в тринадцатом веке. В учебниках по истории германской литературы ему обычно отводят абзац или два. Райнбот сочинил поэму «Святой Георгий» – перед вами самый ранний список этого, прямо скажем, скучного сочинения. Обошелся мне в двадцать тысяч марок.
* * *
– П-поэт? Что же в нем может быть «особенного» – в том смысле, который вкладываете в это слово вы?
– Насколько мне известно, это единственный в истории человек, использовавший стихи как инструмент политического манипулирования. Райнбот состоял при дворе баварского герцога Отто, который приходил к стихотворцу за наставлением всякий раз, когда не знал, как поступить. Райнбот был одним из ранних мастеров германской точной рифмы. Умение складно соединять слова производило на современников впечатление колдовства – будто это некое откровение, исходящее от Господа. Допустим, герцог спрашивал поэта: «Нападать мне на графство Боген или поостеречься?» Райнбот возводил глаза к небу и декламировал:
Близился такой же знойный, как и накануне, полдень. Жизнь за окнами текла как обычно и вместе с тем все изменилось. Еще вчера люди прятались по домам, а сегодня, едва заслышав голос глашатая, они, памятуя о вчерашнем, бросились на площадь, где их уже ждали бочки с дармовой выпивкой, а столы ломились от бесплатной закуски. Туда, где чуточку позже, когда мозги их окутает хмельной туман, им покажут кровавое представление.
Коль ты упустишь графство Боген,Все назовут тебя убогим.