– И думаешь, что, если пуля раздробит тебе почки, это должно быть ужасно больно. Или вопьется тебе в позвоночник. Или в затылок. И нахлобучиваешь каску так, чтобы она защищала тебе затылок. А толку ни хрена.
– Вот видишь? Теперь ты сможешь рассказывать свои военные байки приятелям. Правда?
– А мы где?
– Кофе с молоком без кофеина. И десять рогаликов.
– Мы где?
– Папа, да погоди же, не приставай! Постойте… Что это значит – рогалики кончились? И что мне, спрашивается, теперь делать?
– Но то, что я не могу забыть, еще страшнее. Сержант Май был человек смелый. Это точно. Но грубый ужасно.
– Булочки? Ой, не знаю… Папа, ты булочку хочешь?
– Только сейчас я думаю, он справедливый был человек, хотя и грубый. Но вечно на нас орал, и воплями нас гнал вперед. Там же мы все почти были пацаны перепуганные. Господи, сколько боли.
– Поймите, мы именно за рогаликами сюда пришли. Папа их очень любит, и…
– Но в тот день он слишком далеко зашел. Он мне сказал, Тена, брось своего товарища в воду и спасайся.
– Не брошу! Он ранен!
– Это приказ! Ты что, не видишь, что он покойник?
Последние слова утонули в пронзительном визге снаряда, который приближался к нам, раздумывая, кого бы разнести на куски, чтобы от него и памяти не осталось. Он взорвался почти возле лодок. А я не отпускал Хасинто.
– Брось его в воду и удирай! А не то я сам тебя пристрелю!
И я сдрейфил, сдрейфил и швырнул Хасинто в воду, как рыбак выбрасывает пойманного карпа. Да, там, где Мора-де-Эбро. И заорал, сержант, вы сукин сын, мы бросили Хасинто одного, а сержант придвинулся ко мне впритык и завопил, беги, паскуда, что есть мочи. И я бежал и плакал, и от слез не видел, куда бегу, и отставал, и мне казалось, что настала ночь, ведь взрывов было столько, что вся земля превратилась в могилу с отчетливым запахом смерти. Я как сейчас помню.
– Булочка, конечно, а что же еще?
– А мы, отряд, вернее, то, что осталось от отряда, ступали по телам тех, кто уже, наверно, умер, и вдруг оказалось, что вовсе мы не на другом берегу, а, сука, посреди реки, потому что высадились мы на острове, вот западло, вот непруха, вот… Я же тебе говорю, никто там не знал, что делает. И когда сержант Май увидел, что произошло, он крикнул, живо в воду.
– Я никуда не пойду, сержант.
– Пошел ты в жопу. Плыви!!!
– Не буду.
– Тогда пущу тебе пулю в лоб, а потом под трибунал отдам. Выбирай!
– Стреляйте. Я больше не могу.
Тогда он наставил на меня пистолет, который все это время держал в руках, и сказал, прыгай в воду, а то застрелю.
Я побрел к берегу и снова окунулся в реку Эбро, а взрывы гремели, словно праздничный салют, и так гулко отдавались в ушах, что я заорал и начал стрелять вверх, словно пытался ранить ангела на небе, и сержант подтолкнул меня сзади, и я обернулся и выстрелил уже не в ангела, а в сержанта Мая, и поплыл, и только в зарослях тростника у правого берега
[79] оглянулся и увидел, что сержант выронил пистолет, упал на колени и навсегда перестал орать на солдат. Я так никогда и не узнал, я ли его прикончил или франкисты. И это меня убивает.
– Даже не знаю, что тебе и сказать, мне кажется, эти булочки тоже очень вкусные.
– Не знаю, видел ли кто, как я в него стрелял.
– Да-да… Вот именно, заверните мне штучек двенадцать. Папа обожает сладкое.
– Я и сам не разберу, в одних ли ангелов я целился или и в сержанта тоже.
– Вы их сами печете?
– Нет. Нам их завозят. Из деревенской пекарни. Что он бормочет, не разберу?
– Так, ничего. Он немного того… Бедняга.
– Не знаю, я ли его убил, ведь выжить в этом пекле, стоя в полный рост, можно было только чудом.
– Ну что ж, шикуем: еще шесть штучек детям. И передайте поставщикам из пекарни, что мы им очень благодарны. Да, будьте добры, в другой пакетик.
– А многие утонули, потому что приток реки был узкий, но глубокий, сука, и нас уносило течением, полуживых от усталости и страха…
– Давай, папа, пошевеливайся, а то никуда не успеем. Всего вам доброго.
– Мне кажется, что застрелил его все-таки я. Но до сегодняшнего дня никто на меня не подал в суд. А теперь они умерли. Без сомнения, все уже мертвы. Правда?
– Как бы нам не попасть еще и под дождь…
– Но каждую ночь я боюсь, что вернется сержант Май и скажет мне, что так оно и было, что это я его убил, и когда он лежал уже мертвый, в него вонзился осколок от снаряда, а раненые ангелы медленно падали с неба, не жалуясь, истекая белесой кровью с ароматом глицинии.
– Ну давай же, папа, садись… Через полчасика будем на месте.
– Я каждую ночь его жду. Я знаю, он скоро придет. И скажет, ты меня убил, ты командира убил, подлец. Поэтому вас и осталось в живых только трое из тридцати ребят, паскуда. А ты вдобавок подстрелил пять ангелов небесных, которые на коленях меня умоляли, чтобы я загнал тебе пулю в задний проход, ангелочки…
– Нет-нет, не беспокойся, не надо! Я сам пристегну тебе ремень.
– И больно же будет, когда схлопочешь пулю в задницу… Почти так же мучительно, как вспоминать о том, как прожил жизнь. Да и не жизнь это вовсе.
* * *
– Пациент должен был поступить на прошлой неделе.
– Я знаю, но у меня возникли трудности, и…
– Дирекция прислала мне уведомление, что вам придется внести плату за пропущенную неделю.
– Но как же… Ведь мы…
– Учитывая имеющийся спрос, даже глядеть на пустующую палату было неловко.
– Давайте это потом обсудим. Смотри, папа, эта дама…
– Я директор дома престарелых, господин Тена.
– Ты нарядился бабой, сержант Май. И застрелишь меня, пока никто не видит. Я это заслужил.
– Давайте осмотрим палату?
– Пиф-паф! Куда ты мне загонишь пулю? В рот? В задницу? В живот? Прямо в сердце?
– Нет-нет, в лифтах пациентов постоянно кто-нибудь сопровождает. Постоянно! Видите, без ключа в лифт не зайти.
– Это ловушка. Он ведет прямо к реке. Скажи, ты хочешь утопить меня в Эбро?
– А пациентов в возрасте, таких как ваш отец, постоянно, постоянно, постоянно кто-нибудь сопровождает. И они греются на солнышке в саду… Они это очень любят. Вот, пройдите сюда, пожалуйста.
– Гляди-ка, папа! Какая красивая комната… Нравится тебе?
– Поглядите, не прячется ли здесь сержант Май. Чтобы я получил по заслугам.
– Скоро кушать пойдешь, а?
– Ладно, пока, папа, приятного аппетита. Я приеду тебя навестить, как смогу… Ну что ты вдруг, папа? Послушай, мужчины не плачут!..
– Самое страшное по ночам – это молчание из пулеметного гнезда. Это ужасно. Потому что ты знаешь, что до них сто метров и, может быть, они целятся тебе в лоб… и смеются над тобой, суки, от щедрости душевной позволяя тебе пожить еще несколько секунд.
– Но вы же ею не пользовались! Она стояла пустая!
– Вы даже нас не предупредили!
– Дело в том, что мы с женой… Мы только что разошлись, и у меня в голове такая путаница, что…
– Я отлично вас понимаю и сожалею, господин Тена. Но у нас твердые правила, твер-ды-е!
– Хорошо, не буду настаивать, сдаюсь: я заплачу. На следующей неделе приеду. И дочерей привезу.
– Будьте любезны, через эту дверь.
* * *
– Судья Тена?
– Что вы сказали?
– Ты же судья по фамилии Тена, так?
– Чего?
– Сиди-сиди: мы сейчас прокатимся по чудесному саду. До чего тут красиво.
– Кто вы такой?
– Срок давности есть у всего, кроме воспоминаний, которые останутся с вами на всю жизнь.
– Сержант Май?
– Нет. Воспоминания останутся на всю жизнь – эти слова ты произнес, когда меня осудили и вынесли приговор. И ты был прав: я на всю жизнь запомнил твою мерзкую паучью рожу, только и желавшую заманить меня в сети своих поганых законов.
– Это же я тебя убил, правда, сержант? Когда я обернулся, я не нарочно… Но мне было так страшно, что…
– Никакой я не сержант.
– Чего?
– Я тот, кого ты приговорил к пожизненному заключению, как гнусное исчадие ада.
– Если вы мне не верите, сержант…
– Говори громче, я не слышу!
– Я говорю, даже если вы мне не верите, сержант, я расстреливал ангелов, а не людей; могу в этом поклясться.
– Что ты мелешь? Каких еще ангелов?
– Ангелов небесных, каких же еще, сержант?
– Ты совершенно свихнулся. Сейчас ты умрешь за то, что разрушил мне жизнь. Подумаешь, четверо-пятеро малолеток. И я уже больше никогда этого не делал! Вот здесь, за деревьями, отличный укромный уголок.
– Да-да, сержант, но со страхом-то как же? На меня летели тонны снарядов. А с другого берега в нас целились снайперы.
– Эх, черт… Заруби себе на носу: ты умираешь за то, что разрушил мне жизнь. Понял? Я тебе мщу. И никакой я не сержант.
– Да, я готов, сержант. Только прошу вас, прямо в сердце.
– Никакой я, сука, не сержант. Я тот, кого вы обозвали чудовищем из Райских кущ! Ты понял? И я тебя убью, потому что ты жизнь мне загубил, паскуда. Ты хоть сейчас-то уяснил? Знай, за что умираешь.
– Так точно, сержант.
– Эх, мать твою за ногу… Я чудовище из Райских кущ и до сегодняшнего дня никого не убивал, кроме малолеток… Ясно, ваша честь?
– Я готов! Так я обрету покой, сержант Май!
– Иди ты в задницу…
Тут горько разочарованный незнакомец обнажил спрятанный в складках одежды нож и, в полном сознании бессмысленности происходящего, с презрительной миной бесшумно всадил его в сердце живого трупа. В ту минуту ему даже не пришло в голову задаться вопросом, почему все истории в жизни кончаются смертью; как будто никогда ни для чего и не бывало иного вероятного конца.
Эпилог
Как правило, я погружен в написание романа и сам не знаю, сколько времени займет у меня это странствие. Однако время от времени, подобно капитану дальнего плавания, который причаливает к неведомому острову для небольшой передышки, я пишу рассказы: либо под впечатлением того, над чем работаю, либо, чаще всего, чтобы на время отвлечься. Итак, коробочка малого жанра наполняется понемногу, бесшумно. В котомку я от случая к случаю заглядываю, перечитываю написанное, исправляю, вычеркиваю, вставляю новые подробности и соображения, и снова возвращаю ее на место. Так идет дело до тех пор, пока я не решаюсь составить сборник рассказов из того, что накопилось, заранее зная, что стоит мне снова начать перебирать содержимое этого узелка, мысли мои захватят новые сюжеты и тоже захотят присутствовать в новой книге в форме рассказов. Привык я и к тому, что не всем зарисовкам, терпеливо ждущим своей очереди, удается встроиться в сборник, который я задумал.
Много лет назад, когда была издана моя первая книга, состоявшая из рассказов, мне довелось поучаствовать в нескольких чрезвычайно интересных беседах с романистом Висенсом Риерой-и-Льоркой
[80], посвященных подбору рассказов для сборника. Риера-и-Льорка считал, что сборники должны состоять из историй, связанных между собой общей нитью, дыханием, которое необязательно относится к области содержания, но все же скрепляет книгу в единое целое. У меня в то время не было на этот счет определенного мнения. Я просто-напросто выбрал рассказы, которые, на мой взгляд, соответствовали сложившимся у меня на тот момент представлениям о том, как нужно писать, и получилась коллекция, то есть сборник. И все же о словах Риеры-и-Льорки я беспрестанно вспоминал, собирая в одно целое рассказы, написанные в самые разные периоды моей жизни. Я и сейчас уверен, что хорошая литература полезна в любом виде. Однако должен признать, что идея Риеры-и-Льорки мало-помалу мной овладевала, и я чувствую себя более в своей тарелке, когда существует какая-либо скрытая или же явная причина, которой объясняется присутствие рассказов в сборнике. В конце концов коллекция становится книжкой под названием, объединяющим все прошедшие отбор рассказы.
Про отбор я веду здесь речь, потому что при составлении сборников некоторые первоначально приготовленные рассказы отсеиваются, иногда по заранее предвидимым причинам, а иногда и совершенно неожиданно. В каких-то случаях я внезапно понимаю, что сюжет потерял для меня интерес, а в других – настроение одного из рассказов не соответствует по духу тем, которые я непременно намерен включить в книгу. Я чувствую себя как футбольный тренер, намеренный обеспечить для команды лучший из возможных составов на основе игроков, имеющихся в его распоряжении. Кроме того, необходимо определить, какую позицию на поле займет каждый рассказ. Дни, месяцы, годы, все то время, которое я посвящаю тому, чтобы что-либо переписать, изменить или отсеять, все эти мгновения наполнены вечными сомнениями, в результате которых одни истории подвергаются безжалостному уничтожению, а другие неожиданно появляются на свет. Все идет, как всегда. И несмотря на это, с каждым разом укрепляется общая нить, которая оправдывает присутствие всех рассказов в одной книге.
Два рассказа, включенных в этот сборник, «Польдо» и «Пандора», ранее были опубликованы в антологиях, изданных на основе различных «Писательских встреч в Пиренеях», организованных по приглашению Феррана Рельи и Совета долин Анеу по вопросам культуры. На вышеупомянутых встречах приглашенные писатели не только заводили новые знакомства, но и ежегодно вносили свою лепту в виде рассказов, которые впоследствии издавались в антологиях благодаря энтузиазму Изидора Консула, в то время бывшего литературным директором издательства Edicions Proa, публикующего мои книги вот уже 33 года. В их издании участвовал также Факультет каталонской филологии Университета Льейды, где я к тому же проработал семь счастливых лет.
Еще одна горсть рассказов – это те, что много лет лежали в ящике стола, дожидаясь своего часа. Теперь им пришла пора явиться миру с изменениями, добавлениями и преобразованиями, которые позволяют издать их именно в этой книге. Иногда мне кажется, что, когда я их перечитываю, переписываю, перерабатываю, мой труд сродни ремонту старинного инструмента. Так по прошествии тщательного осмотра реставратор надеется, что скрипка вскоре зазвучит как должно, что раны, нанесенные ей временем в темноте футляра, не оставят неизгладимого следа, а руки опытного музыканта дадут ей новую жизнь и позволят заговорить на свой лад.
Есть тут и повествования, зародившиеся именно тогда, когда я приступил к работе над этим сборником. Со мной всегда так бывает. Составление книги будит во мне желание исследовать новые сюжеты, а те без особого стыда спешат занять место рядом с историями, в течение многих лет прозябавшими в ожидании возможности выйти на свет.
В последнюю очередь хотелось бы упомянуть рассказы, которых здесь нет (и в ряде случаев я уже не впервые решаю их не издавать). Читатель не прочтет их либо потому, что я решил, что публиковать их не стоит, либо потому, что мои близкие читатели, на правах друзей взявшие на себя труд отсеивать лишнее, те, кого я прошу читать все, что пишу, и с кем беспрестанно спорю, после продолжительных споров сумели меня убедить, что рассказам этим в сборнике не место, или же так беспощадно меня раскритиковали, что это заставило меня полностью пересмотреть какой-то из сюжетов и превратить его в нечто совершенно новое.
Без отсеянных рассказов не бывает и сборников. Если не верите, спросите Эдуарда Маркеса, давшего своему последнему (и замечательному) сборнику рассказов многозначительное название «Двадцать одним рассказом меньше», посвятив его таким образом тем рассказам, которые он решил в него не включать и которых читатель никогда не увидит. Тем сюжетам, которыми он пожертвовал для того, чтобы надежнее собрать пережившие чистку рассказы в одно целое.
Не будь у меня критиков, быть может, мне казались бы прекрасными любые мои произведения, поскольку родительская любовь бывает слепа. Именно поэтому так важен для меня труд моих верных и близких читателей, бескорыстных и беспощадных, мнением которых я дорожу уже давно, более трех десятков лет. «Раз уж мы договорились, что будем в этом деле соучастниками, так это навсегда», – заявил мне один из друзей-читателей в ответ на мой вопрос, есть ли у него желание тратить время и силы на этот новый сборник. В его ответе отражалась их всеобщая решимость. Они-то знают, до чего я всем им благодарен.
Матадепера, осень 2016 года