Дом Мамы Джорджи был недалеко, но маленькой девочке, бегущей от разъяренного животного, этот путь показался целой милей. Мне удалось добежать до забора. Я кричала, потому что лошадь была совсем рядом – она вот-вот скинула бы меня с него и затоптала. Вдруг один из наших козликов подбежал и тем самым отвлек лошадь. При этом он блеял во все горло, как герой диснеевских мультиков. Когда лошадь отвела от меня взгляд, моя кузина Маргарет тотчас бросилась ко мне и увела в безопасное место. Не знаю, что отец сделал с этой лошадью, но козлик отныне стал моим героем. Я всегда верила, что он спас мне жизнь.

Отбросив мысли об опасности, я могу сказать следующее: для меня было наивысшим счастьем бывать на улице. Дети приспосабливаются к жизненным неурядицам. Они всегда находят что-то, помогающее им пережить эти трудности. Я всегда проводила время на свежем воздухе, исследуя мир вне дома, играя в соседних полях и садах и наблюдая за животными. Иногда вглядываясь в небо. Дома, особенно тогда, когда там была моя мать, было некомфортно. А после ее ухода мне было там грустно. Природа была моим убежищем, миром, где я находила любовь и гармонию. «Где ты была весь день?» – спрашивали меня, когда я приходила домой растрепанная, с мечтательной улыбкой. Где я была? Даже не знаю. Просто мне было хорошо на улице.

То же нельзя было сказать о школе. Как и в других сельских школах того времени, в нашей школе Flagg Grove в Натбуше была одна большая комната, обшитая вагонкой. В ней учились три класса одновременно. Я не была хорошей ученицей, поэтому жила в постоянном страхе, что меня вызовут к доске. Однажды мой учитель вызвал меня решить арифметическую задачку. Меня охватила паника. Я психанула, потому что понятия не имела, как ее решать. Помню, как упала на пол и начала бить кулаками и плакать, потому что все взгляды были устремлены в мою сторону и все в классе видели, что ответа я не знаю.

Оглядываясь назад, я думаю, что учитель должен был вмешаться, успокоить меня, но, скорее всего, в те времена преподаватели даже не подозревали, что есть необучаемые дети, а я была одной из них. Я чувствовала себя совсем одинокой, беспомощной, потерянной… Хотя нет, в тот момент я не назвала бы себя «потерянной». Я сказала бы по-другому: мне было стыдно. Стыдно, что я стояла перед всем классом и позорилась, не зная ответ. Из-за слез цифры расплывались перед моими глазами. У меня не было способностей к этому. Тогда я называла это словом «несмышленая» и страдала, потому что была уверена, что должна скрывать свою тупость от семьи и друзей, а когда стала старше, то продолжать скрывать – от своих коллег и менеджеров.

Мое отношение к этому изменилось позже, в более «продвинутое» время, когда появилось больше информации относительно этой проблемы. Тогда врачи объяснили, почему мне не давалась учеба. Все дело было в полушариях мозга. Та часть моего мозга, которая отвечает за творческое мышление, была очень активна и превосходно работала, но в то же время я не могла быть сильна в чтении и счете, потому что это не дано мне природой. В конце концов я избавилась от чувства неполноценности, когда посмотрела несколько интервью с принцессой Беатрис, внучкой королевы Елизаветы, где она говорила о своей неспособности к чтению. Я знаю, что многие люди говорили об этом, но мое внимание привлекло то, как она это объясняла. Она рассказывала, что у нее нет вычислительных способностей и что ей было сложно научиться читать. И она словно говорила обо мне. Впервые я действительно разобралась, в чем была моя проблема, и мое отношение к себе поменялось.

Есть буддистская поговорка: преврати яд в лекарство. Именно она характеризует то, что происходило в моей школе Flagg Grove, месте, где я сгорала от стыда у доски. Историк Генри Луис Гейтс исследовал мою родословную в рамках своей программы «Жизнь афроамериканцев» и обнаружил, что мой прадед Бенджамин Флагг был изначальным владельцем угодий, на месте которых располагалась школа. Он продал землю за небольшие деньги, меньше ее рыночной стоимости, чтобы там могли построить школу для темнокожих ребятишек, место, где они смогут получить образование. Я была глубоко тронута этим открытием.

Несколько лет спустя со мной связались сотрудники Центра наследия округа Теннесси. Они предложили перенести старую школу из Натбуша в близлежащий Браунсвилл и сделать из здания музей Тины Тернер. Они хотели прославить мои достижения в музыке и показать людям, каково это – ходить в афроамериканскую школу на юге США в 40-х годах. Много лет школа была закрыта, и потребовалось много сил и средств, чтобы привести здание в порядок. Мы собрали достаточно денег, чтобы перевезти здание на новое место. Оно было с трудом отреставрировано, в нем были выставлены памятные вещи Тины Тернер. Благодаря декорациям кажется, что из окон открывается вид на хлопковые поля. Музей открылся в 2014 году. В нем были выставлены мои костюмы, альбомы, а также деревянная парта. Из всех этих вещей выделялась та самая доска, которая приводила меня в ужас в детстве. Теперь она меня не пугает. Мне приятно думать, что это вдохновляет людей на свершения, на преодоление трудностей, с которыми они сталкиваются в жизни, что это учит их искусству «превращать яд в лекарство».

Та самая Анна Мэй, которая плакала перед всем классом, – это одна из граней моей личности. Другая Анна Мэй была рождена артисткой. И в определенных условиях она любила завоевывать внимание публики и делала все, чтобы удержать его. Если бы в тот самый момент моего унижения кто-нибудь сказал: «Подождите! Включите музыку!», я бы немедленно вскочила с пола с улыбкой до ушей, стала бы петь и танцевать, несмотря ни на что. Вот что я делала с уверенностью, и за что мне никогда не было стыдно. Боязнь сцены – это не про меня. Будучи маленькой девочкой, я знала, что могу петь лучше, чем взрослые женщины, окружающие меня. Этот талант был у меня от рождения. Голос был моим даром, и я знала, как его использовать.

Я посвятила пению всю свою жизнь. Мои самые ранние воспоминания об этом относятся к тому моменту, когда мама взяла меня в магазин за покупками. Тогда она и мой отец жили в Кноксвиле. В отличие от Натбуша Кноксвиль был большим городом, где полно всяких магазинов. Когда продавщицы узнали, что я могу петь, они поставили меня на табуретку (тогда мне было где-то четыре или, может быть, пять лет) и с упоением слушали последние хиты в моем исполнении. «I was walking along, singing a song», – пропела я без запинки. Как только я слышала песню по радио, то сразу же подхватывала ее и моментально запоминала почти каждое слово. Для меня это было так же естественно, как для змеи сбрасывать старую шкуру и облачаться в новую. Мне не приходилось прилагать каких-либо усилий. Я родилась с этим. Выступление маленькой девочки с сильным голосом так тронуло продавщиц, что они одарили меня монетками – десятицентовыми, одноцентовыми, пятнадцатицентовыми и даже пятидесятицентовыми. Для меня это было целое состояние, и я хранила его в своем стеклянном «банке». Это были мои первые гонорары от восхищенной публики!

Кноксвиль также был домом для так называемой «методистской церкви», где мы молились, когда были в городе. Я не знала, что значит слово «методистская», но мне нравилось, что эта церковь уж очень отличалась от нашей баптистской церкви в Натбуше. Когда собирающиеся в церкви люди достигали состояния, которое они называли «вдохновением», они танцевали, хлопали в ладоши, пели во все горло. Они были одержимы богом и музыкой. Я тоже пела и танцевала прямо с ними. Казалось, что это некое представление. Особенно когда происходящее достигало максимальной громкости и быстроты. Я не понимала, что именно проповедует эта церковь, но зрелище, звук, движение, чистая радость от всего происходящего действительно завораживали.

Дома в Натбуше моими поклонниками были родственники. У Мамы Джорджи мы – Эллин, моя сводная сестра Эвелин (у мамы был ребенок до знакомства с папой), мои кузены и я – устраивали импровизированные представления. Я ни на секунду не задумывалась над тем, как буду танцевать или петь, что мне следует делать и чего не следует. Тут я была лидером, я выбирала песни и показывала им движения. Нам так нравилось представлять себя на сцене. У меня была фотография тех времен, но моя сестра Эллин выросла и решила, что ей не нравится, как она вышла на этой фотографии, поэтому она уничтожила ее. Это сильно огорчило меня, потому что это единственная фотография, где я была маленькой и худенькой и вовсю пела.

Я любила петь на пикниках. У всех бывают пикники, но здесь, в Натбуше, темнокожие люди устраивали совсем другие пикники – более веселые, со свежим шашлыком, сложенным в гору на столах, и с атмосферой настоящего карнавала. Публику веселил Бутси Вайтлоу. Он был известной личностью в наших краях. Он играл на тромбоне, а другой музыкант аккомпанировал ему на малом барабане. Духовой оркестр не захватывал меня так сильно, как эти два инструмента. Вскоре я стала известна как «маленькая Анна Мэй», которая поет с мистером Бутси. Я не помню, какие песни он играл, но я всегда сопровождала его, громко и с энтузиазмом призывая толпу присоединиться к нам. «Споем с мистером Бутси», – обращалась я к прохожим. Бутси Вайтлоу произвел на меня такое сильное впечатление, что даже годы спустя, когда я была с Айком, я сочинила и записала про него песню («Bob along, bob along, bop along, Mr. Bootsy Whitelaw»).

Когда я пела, то никогда не стояла на одном месте. Я всегда была в движении, в танце. То в продуманной хореографом постановке, то в импровизированном танце. Моя сестра не умела танцевать. Моя мать не умела танцевать. Но я умела. Я считаю, что, если вы можете петь, танец рождается сам, вместе с песней.

Пение было как способом самовыражения, так и источником утешения, особенно когда жизнь казалась такой непредсказуемой и меня мотало из одного места в другое. Мама ушла, и, когда мне было тринадцать, папа уехал и исчез из нашей жизни. Эллин и я некоторое время жили у родственников, затем переехали к Маме Роксане, которая контролировала каждый наш шаг. Я обрела любовь и понимание в семье Конни и Гая Хендерсон. Они были белокожей молодой парой, и им нужна была няня, чтобы помогать присматривать за их маленьким ребенком. Мне нравилось жить в их доме, я считала себя частью их семьи. После стольких потрясений в жизни я больше всего на свете хотела спокойствия и порядка.

Хендерсоны стали для меня хорошим примером, потому что они были высоконравственными людьми. Они научили меня, как следить за домом, где было много книг, журналов и красивых вещей. Научили хорошим манерам. Они даже взяли меня с собой в поездку в Даллас, штат Техас. Так я увидела мир за пределами Теннесси. Важнее всего было то, что они на своем примере показали мне, что и в браке люди могут любить друг друга и жить в гармонии со своими детьми. Может, такое поведение и считается нормой, но раньше в своей жизни я видела совсем иное.

Я тоже хотела построить свои отношения, и, когда мне исполнилось пятнадцать, я обрела их вместе с Гарри Тейлором, игроком баскетбольной команды в старшей школе. Он и стал моей первой любовью. Гарри был идеален во всех отношениях – красивый, популярный, капитан команды. У меня дух захватывало, когда я была рядом с ним, и я готова была мириться с его поведением. Он мог порвать со мной и пойти к другой девчонке, потом вернуться, а я так и представляла себе, что, в конце концов, все встанет на свои места и однажды мы поженимся. Конечно, тогда, в пятнадцать лет, у меня было свое понимание происходящего. Я строила планы и верила в них. Гарри разбил мне сердце, когда одна из его очередных девушек забеременела и он женился на ней. Я долго боялась испытать такое разочарование снова.

Надеясь начать жизнь заново, я уехала жить к своей бабушке, Маме Джорджи. Я верила, что уже достаточно взрослая, чтобы принимать такие решения самостоятельно, хотя, кажется, никто особо и не пытался ставить мой выбор под сомнение.

Несколько месяцев спустя, когда мне было шестнадцать и я еще училась в старшей школе, Мама Джорджи умерла. Без нее я почувствовала себя такой одинокой. Я не представляла, что мне делать. Потом мама пригласила меня пожить к себе в Сент-Луис. Эллин уже жила там. Я побаивалась ехать к маме, ведь я так давно ее не видела, но мне было интересно пожить в большом городе. Я больше не была беззащитным ребенком, нуждающимся в матери. Теперь я умела постоять за себя. По крайней мере, мне так казалось.

Жизнь преподала мне один урок: все, кого я люблю, уходят из моей жизни. Я потеряла маму, когда она уехала; мою любимую двоюродную сестру Маргарет, которая погибла в автокатастрофе; Гарри, который разбил мое молодое сердце, бросив меня ради другой; Маму Джорджи. А теперь мне пришлось попрощаться с Хендерсонами.

Я никогда не чувствовала себя любимой, поэтому решила, что это неважно. Важно, но только не для меня. Наверное, я выстроила своего рода щит. Я говорила себе: «Если вы не любите меня, ничего страшного, обойдусь и без этого. Жизнь продолжается».

Жизнь продолжается – это было моей мантрой, хотя в то время я и не знала, что такое мантра.

3. «Something’s Got A Hold On Me»

[9]

«I get a feeling,I feel so strangeEverything aboutme seems to havechanged».[10]



В Сент-Луисе я почувствовала себя одинокой и потерянной: я не могла найти себе место в этой новой жизни. Поэтому я была в восторге, когда Эллин, сексуальная и умудренная опытом (в отличие от меня она вела взрослую светскую жизнь, в которой нельзя было обойтись без губной помады, высоких каблуков, а также мужчин на «Кадиллаках»), предложила сходить в ночной клуб в восточной части Сент-Луиса. Группа, которая собирала публику в этом клубе каждую ночь, называлась Ike Turner and the Knights of Rhythm. Конечно, я слышала о них – все о них знали. Песня Айка «Rocket 88», один из его первых синглов в стиле рок-н-ролла, стала хитом, хотя, что было характерно для шоу-бизнеса того времени, он не принес ему много денег. Айк Тернер был самым известным и востребованным исполнителем в ночных клубах в восточной части Сент-Луиса. О нем писали в газетах, и я была рада, что у меня есть возможность услышать его вживую в клубе «Манхэттен».

В первый раз, когда я увидела Айка на сцене, он, одетый в строгий черный костюм и галстук, был на высоте. Айк не был красавцем в обычном смысле этого слова, да и вообще, красивым его никак не назовешь. К тому же он был не в моем вкусе. Ведь я была еще семнадцатилетней школьницей, а он зрелым мужчиной. Я привыкла к школьникам спортивного телосложения, коротко подстриженным и одетым в джинсы. У него были уложенные волосы, кольцо с бриллиантом и тощее тело. Угловатое лицо и острые выпирающие скулы – мне он казался староватым, хотя ему было всего двадцать пять лет. Я никогда не видела таких худых людей! Я не переставая думала: «О боже, он такой некрасивый!»

Я была скорее исключением. Большинству женщин, как белым, так и темнокожим, Айк казался неотразимым, неприступным, потому что в нем было что-то опасное, пугающее. Не только его вид казался опасным: он сам был опасным. Ходили бесконечные слухи о его дурном нраве, вспышках агрессии при общении с музыкантами, драках с ревнивыми женщинами (а иногда даже с их разъяренными мужьями). Поговаривали даже, что однажды он избил кого-то ружьем и этим заработал себе прозвище «избивающий пистолетом» Айк Тернер. Он был злым и непредсказуемым человеком, с темной стороной, проявляющейся время от времени. И в то же время в этом был какой-то шарм.

Несмотря на репутацию беспредельщика, люди ценили его неординарную натуру. Он был веселым. Типичным южанином. Не говорил на чистом английском, но в этом была его изюминка. Что-то в нем было необыкновенное, когда он выходил на сцену и зажигал публику. Он брал в руки гитару или садился за пианино, и инструмент как будто оживал. Люди приходили в сумасшедший восторг. В том числе и я. И тогда я поняла, что он был великим гитаристом, играющим самую волнующую музыку. Музыку, которая порождала во мне желание петь и танцевать. Эллин встречалась с одним из парней из этой группы, поэтому она всегда сопровождала их, когда они ездили из клуба в клуб. Я упрашивала ее, чтобы она брала меня с собой. Вместе с сестрой я стала частым гостем в клубе «Манхэттен», а также в любом другом месте, где выступала группа.

Атмосфера в интервалах между выступлениями была настолько непринужденной, что иногда Айк приглашал на сцену девушку из толпы и предлагал спеть в микрофон. Я хотела быть на месте этой девушки. Много раз я представляла, как выскакиваю на сцену, грациозно обхватываю руками микрофон, как будто я делала это всю свою жизнь, и мой голос звучит так сильно, что от него все помещение начинает дрожать. Но день за днем Айк не замечал меня, выбирая более симпатичных и сексуальных, которые толком ничего не могли спеть. Если даже он и замечал меня (а я сомневаюсь, что это было так), я была всего лишь «маленькой Энн», незаметной младшей сестренкой Эллин.

Однажды ночью парень Эллин попытался заманить ее на сцену, подтрунивая над ней. Она наотрез отказалась и отодвинула микрофон в сторону. Я поняла, что это мой шанс, и ухватилась за него. Айк был на сцене, играл «You know I love you». Я начала петь, мой голос пробивался сквозь шум и дым, заставляя всех, в том числе Айка, по-другому взглянуть на маленькую Энн. Он был потрясен, когда услышал мой голос. Казалось, что такая худенькая юная девушка не может петь таким голосом. Ему очень понравилось то, что он услышал той ночью. И именно музыка, а не чувства парня к девушке, мужчины к женщине притянула нас друг к другу.

Вдруг я очутилась в мире, который не могла себе представить. Только подумайте, подросток, в душе еще деревенская девушка, наивная и, как маленький щенок, ждущая внимания и ласки. Айк был старше. У него уже была женщина Лорейн (на самом деле женщин было двадцать, но в то время я была наивной и думала иначе). Айк и я быстро стали друзьями. Как брат и сестра, не как любовники. Он умел произвести впечатление при помощи своей зажигательной группы, розового «Кадиллака» и большого дома в восточной части Сент-Луиса. Даже мама, которая не хотела, чтобы я болталась с кем попало, была вынуждена признать, что Айк очень обаятелен.

Самым большим плюсом из всего этого было то, что теперь я буду заниматься вокалом профессионально. Там, в Теннесси, если ты любишь петь, то перед тобой стоит следующий выбор: петь под радио в одиночку, петь в церкви или петь на пикнике с мистером Бутси Вайтлоу. Но петь на сцене вместе с популярной группой – это совсем другое дело. Айк учил меня всему, что касалось музыки, платил за то, что я пела. Когда мы не выступали, мы жили и дышали музыкой. Мы то репетировали, то разъезжали ночью по клубам. Нам было здорово вместе.

Когда мне захотелось любви и романтики, я познакомилась с Реймондом Хиллом, красивым молодым человеком, который был в моем вкусе (в отличие от Айка). Он играл на саксофоне с группой Kings of Rhythm и жил в доме у Айка с другими музыкантами из группы. Любовь приводит к постели, и я не успела оглянуться, как поняла, что беременна. Маму это совсем не обрадовало. Тем более как раз в тот момент Реймонд сломал лодыжку и уехал домой в Кларксдейл, штат Миссисипи поправляться и набираться сил. Именно тогда я видела его в последний раз. Я была одна. В 1958 году, в восемнадцать лет, я родила красивого мальчика и назвала его Реймондом Крейгом. Я была молодой, сильной и быстро оправилась. Я старалась сделать все, чтобы мой мальчик ни в чем не нуждался.

Когда я не пела, то подрабатывала санитаркой в больнице, чтобы заработать нам на жизнь. Я даже подумывала о том, чтобы выучиться на медсестру. Но кого я обманывала? Я так любила одеваться в модную одежду, блестящие сережки и хорошенькие платьица, для меня было ни с чем не сравнимым удовольствием расхаживать по сцене как настоящая звезда. Я хотела петь. Это означало находиться рядом с Айком. Мы проводили все больше времени в его доме, и в конце концов наступил момент, когда мы оба переступили черту.

У Айка в доме была вечеринка. Я осталась на ночь, и один из парней обмолвился, что зайдет ко мне позже. Поскольку на моей двери не было замка, Айк остался со мной, чтобы защитить меня в случае необходимости. В этом, как и раньше, ничего такого не было. Я не один вечер проводила в его компании и просто ночевала в его доме. В этот раз наши отношения перешли в интим. Это бы неизбежно случилось. Ведь это был Айк. Для нас обоих это стало неожиданностью. Мы чувствовали себя неловко, были не уверены в том, как следует поступать дальше. Я была такой молодой. О чем я тогда знала? Ведь было гораздо легче продолжать, чем возродить дружеские отношения, которые у нас были раньше, что мы и делали. Затем в 1960 году я узнала, что жду от Айка ребенка.

Секс был краеугольным камнем, но проблема была не в этом. Оглядываясь назад, я осознаю, что мои отношения с Айком были обречены в тот день, когда он решил сделать из меня источник дохода. Он планировал записать песню «A Fool in Love», которая изначально предназначалась для исполнения мужчиной по имени Арт Ласситер. Айк сам ее написал. Но они поссорились. Студия была зарезервирована, и меня позвали спеть вместо Арта. Я переделала песню на свой лад. И по иронии судьбы в песне «A Fool in Love» рассказывается о женщине, которая влюблена в мужчину, а он всячески унижает ее. Строки «You know you love him, you can’t understand / Why he treats you like he do when he’s such a good man» стали пророческими. Джагги Мюррей, руководитель Sue Records, услышал ее в моем исполнении, и ему очень понравилось. Он заплатил Айку 25 000 долларов за права на эту песню и сказал ему «сделать эту девочку» звездой номера.

Какая мысль пронеслась у Айка в голове, когда он услышал этот совет? Ему пришлось найти способ защитить свои интересы, и вот где начались настоящие проблемы.

Когда я думаю об Айке спустя все эти годы, я пытаюсь понять, что стоит за его поведением. Чем старше я становлюсь, чем больше времени проходит, когда я не с ним, тем больше я понимаю Айка. Можно проанализировать поступки человека, когда между вами дистанция. Вот этим я и занимаюсь – пытаюсь понять, что стоит за его поступками, пытаюсь вычислить тот момент его жизни, когда я могу сказать себе: «Вот почему он поступал именно так».

Как и в моем случае, проблемы Айка начались еще в детстве. Он родился в Кларксдейле, штат Миссисипи. Именно тогда он разозлился на мир и вступил в противостояние с ним. Будучи еще мальчишкой, он увидел, как его отец медленно и мучительно умирает от побоев белых мужчин, которые хотели проучить его за то, что он крутил роман с белой женщиной. С того момента ненависть зародилась в душе Айка и никогда уже не отпускала его.

Когда он стал старше, у него начались проблемы в школе. Дети проявляли к нему жестокость из-за его непривлекательной внешности. Девочки были не прочь встречаться с ним тайно, за пределами школы, потому что с ним было интересно, но они отказывались видеться с ним на виду у всех. Это еще больше злило его. Его успех стал бы ответным ударом. «Однажды у меня будут крутая тачка и все женщины, которых я захочу», – пообещал он сам себе. И он бы сделал все, чтобы заполучить это.

Чем больше времени я проводила с Айком и наблюдала за тем, как он ведет себя не на сцене, тем больше понимала, что Айк вырос в плохом окружении. Я знаю, о чем говорю, мне есть с чем сравнивать. В школе, в которую я ходила, были интеллигентные учителя и ученики из благополучных семей. Да, в школе мне приходилось нелегко (я осиротела в то время – я так говорю об этом, потому что мои родители ушли и я жила с бабушками и Хендерсонами), но все же меня окружали образованные люди и у меня хватило благоразумия наблюдать за ними и делать выводы.

В школе я не теряла ни минуты. Пела в хоре. Состояла в группе поддержки баскетбольной команды. Что-то во мне было, и это нравилось учителям. Они всегда были для меня наставниками, брали под свое крыло. Если мне давали совет, я прислушивалась к нему. Однажды библиотекарь в нашей школе посоветовала мне втягивать живот для хорошей осанки, и я придерживаюсь этого совета всю жизнь. Директор сказал, что верит, что я буду хорошо себя вести, и я старалась изо всех сил, чтобы не разочаровывать его. Я хотела делать все лучше, развивать себя, совершенствоваться.

У Айка никогда не было такой возможности. Не думаю, что он даже окончил среднюю школу. Даже когда он знал, о чем говорит, он выглядел при этом невеждой в глазах других. Из-за этого у него появились комплексы, он был не уверен в себе, не уверен в правильности своей речи. Причиной внутренней борьбы служило то, что он стеснялся своей необразованности и плохого воспитания.

Айк был по-своему смышлен, хотя это скорее можно назвать уличной смекалкой. К тому же у него был бесспорный музыкальный талант. Благодаря своей виртуозной игре на гитаре и фортепиано (а также благодаря дикой целеустремленности) Айк получил то, что хотел: крутую тачку, большой дом и всех женщин, которых только мог захотеть. Он также записал песню, которая стала хитом. Потом случилась остановка, период застоя, когда он думал про себя, что больше ничего не добьется. В этот момент вернулось чувство злобы и неудовлетворенности.

Когда стало понятно, что песня «A Fool in Love» станет хитом, у Айка случился мозговой шторм. Ему пришла идея поменять название группы Kings of Rhythm на Ike and Tina Turner Revue. И это по его замыслу должно было помочь нам завоевать больше поклонников. Но в этом случае, если все сработает и мы станем успешными, Айк не смог бы не контролировать меня. Он оказывал бы на меня влияние не только в финансовом плане, но и на психологическом уровне. Так, чтобы я не смогла оставить его. Финансовая сторона вопроса разрешилась легко. Айк не был певцом. Он хотел быть звездой, но сделать это мог только через меня. Поэтому он сказал себе: «Хорошо, я изменю ее имя и назову группу Ike and Tina Turner Revue. Тогда я и мое имя будем во главе, без меня она не сможет существовать». Мое новое имя рифмовалось с именем Шина. Так звали героиню телесериала, которая запомнилась ему. Тернер, моя новая фамилия, означала, что мы состоим в браке (на самом деле, это было не так). У Айка на все случаи жизни была стратегия. Он зарегистрировал товарный знак на имя «Тина Тернер», поэтому права на него принадлежали ему, а не мне.

Что же такого в том, что я просто поменяла имя? На самом деле все. Из-за этих двух слов я стала для Айка своего рода собственностью.

Он выработал несколько уловок, чтобы контролировать меня на психологическом уровне. До того, как наши отношения дошли до постели, он нажимал на лучшие стороны моего характера, практически умоляя быть честной с ним. Он говорил, что каждый раз, когда он записывал для кого-либо песню и она становилась хитом, его кидали, этим самым вызывая чувство жалости во мне. Я была благодарна за все, что он для меня делал – если ему кто-то нравился, он был готов буквально снять с себя последнюю рубашку ради этого человека, – поэтому я пообещала ему, что я не такая как все, что он может мне доверять, я никогда его не кину, как другие. Насколько я себя знаю, я всегда была честной, никогда не лгала. Но разве можно судить людей по себе? Я говорила то, что думала. Если что-то обещала, то это было не просто так. Мое обещание Айку что-то значило для меня, и я старалась его выполнить.

Но Айк не доверял мне. На самом деле он никому не доверял. И на случай, если я вдруг передумаю и решу, что не должна сдерживать своего обещания, ему нужно было подстраховаться. И он нашел другой способ удержать меня – при помощи страха. Когда он предложил свою идею, ссылаясь на то, что мне нужно другое сценическое имя, мои инстинкты говорили мне, что я влезаю во что-то не очень хорошее. Я что-то чувствовала, но не понимала, что именно. Я осмелилась спросить его об этом, и он сказал, что не хотел менять мое имя и даже не знал, хочу ли я принять участие в турне. И это тоже было частью его плана. Во-первых, он прибегал к словесным оскорблениям. У Айка был поганый язык, и тут я получила сполна. Во-вторых, в этот раз он прибег к помощи деревянного устройства для растягивания обуви и подошел ко мне, намереваясь преподать мне урок, который я вряд ли забуду.

Айк точно знал, что делает. Для человека, который играет на гитаре, руки – это самый ценный актив, поэтому он никогда не станет использовать в драке кулаки. Он придумал, как уберечь свои руки, и применил устройство для растягивания обуви, чтобы ударить меня по голове. Он всегда бил по голове, и я это испытала на собственном опыте. Было действительно больно. Я была в шоке и начала плакать. Мои мать и отец постоянно дрались, но я никогда не видела, чтобы мужчина бил женщину с такой жестокостью. Это было для меня чем-то новым, и я все еще пыталась понять, что происходит. Я никогда не знала, что будет потом. Айк убрал растягивающее устройство и приказал мне лечь на кровать. Это было действительно ужасно. В тот момент я ненавидела его. И самое последнее, что я бы хотела сделать, – это заняться любовью, если это еще можно так назвать. Когда он закончил, я лежала на кровати, не шевелясь, с распухшей головой, и думала: «Ты беременна, и теперь тебе некуда идти. Да, ты действительно вляпалась». В эту ночь родилась Тина Тернер, а «маленькая Энн» исчезла навсегда.

На заре становления группы Ike and Tina Turner Revue именно Айк вел себя как звезда. Я была Золушкой, а на самом деле – рабыней. Группа состояла из меня, Айка, музыкантов и айкеток, трех бэк-вокалисток. Малыша Крейга я оставила с няней в Сент-Луисе, а сама, скрыв свою беременность с помощью плотно затянутого дородового бандажа (я была худенькой, поэтому ничего не было видно), отправилась в изнуряющее турне по городам.

Вы даже не можете себе представить, в каком состоянии были клубы, в которых мы выступали в те дни. Особенно это касается клубов для темнокожих. В них не было гримерных. Хорошо, если была хоть какая-то кладовка или складское помещение, где мы могли подготовиться к выступлению, но для начала нам пришлось бы навести там порядок. Мы сидели на своих маленьких чемоданчиках марки Samsonite или на бочках вместо стульев, устанавливали собственные зеркала, надеясь, что в помещении будет освещение или хотя бы лампочка для того, чтобы делать макияж не вслепую. А что касается туалетов, их и вовсе не было. Для справления нужды мы использовали обрезанные бутылки, а затем выходили на улицу, чтобы выбросить их. Позже нас стали приглашать в клубы для белых. Условия там были немного получше, но все-таки ненамного.

Айк был таким скупердяем, что экономил на каждой мелочи, поэтому нам приходилось все делать самим. А еще он был строг! Если кто-то проявлял легкомыслие и позволял себе потакать своим личным интересам, Айк настаивал на абсолютном контроле за всем, что хоть как-то касалось группы. Он штрафовал музыкантов и танцоров за малейшую провинность. Порванный чулок, опоздание на репетицию или разозлившее его слово, сказанное невпопад, – обидчика он ставил на место десятидолларовым штрафом. Одна из возмутившихся айкеток пожаловалась, что она должна Айку больше денег, чем заработала. Кто-то даже спросил меня, берет ли Айк с меня штрафы за нарушение правил (имелось в виду, есть ли у меня какие-то привилегии). Это была шутка. С меня штрафы не брали, потому что мне не платили. Я получала только кров, еду и красивые вещицы в редком случае, когда Айк был щедрым.

Вот почему я никогда не была примадонной. Я начинала с того, что мне не доставалось ничего. Моя философия была такова: никогда не жалуйся, когда тебе становится тяжело, даже когда все становится еще хуже. Просто прими то, что есть, и продолжай идти вперед. Научись пользоваться тем, что у тебя есть – хорошее или плохое, – и найди способ заставить это работать на тебя.

Бэк-вокалистки и я всегда старалась не падать духом, и нам было здорово вместе. Мы были все время в разъездах, поэтому наша дружба была для нас единственной отрадой в жизни. Мы были как сестры. Робби Монтгомери, одна из айкеток (сейчас известная как основатель ресторана со сладостями под названием «Sweetie Pie’s») одалживала мне деньги, потому что знала, что Айк никогда не платил мне. Я знала, что всегда могу на нее положиться, и это много значило для меня.

Мне нравилось танцевать с этими девчонками, и иногда это было единственной отдушиной. Мы постоянно репетировали, даже в машине, добираясь от одного места выступления до другого, усердно работали над нашей хореографией, придумывая движения или заимствуя их у других исполнителей (Sham, Ba, Ba, Ba, Ba, Freeze, Freeze, Turn! You go up, I come back.). Пони, наша фирменная поступь (не помню точно, откуда мы взяли ее), была задумана как подражание пони, когда девушка едет на нем верхом. При этом девушка сидит, а пони перескакивает с ноги на ногу, подпрыгивая. Для нас поступь пони была способом передвижения по сцене. Так мы двигались вперед и назад поперек сцены. Майкл Джексон подобным образом использовал свою лунную походку. Нам действительно нравилось, когда Айк включал очень динамичную музыку. Тогда мы говорили: «Oh, ho, it’s on the track tonight». И нужно быть великим танцором, чтобы двигаться в таком темпе. Мы хорошо проводили время, демонстрируя зрителям, на что мы способны.

Мы также любили продумывать свой имидж. Методом проб и ошибок мы учились выбирать костюмы, подчеркивающие нашу динамику и привлекающие внимание к нашим ножкам. Чем короче, тем лучше. Следить за своей прической в постоянных разъездах было проблемно, особенно при отсутствии гримерной. Мои отношения с волосами не сложились еще в детстве. Я готова была вырвать свои косы из-за того, что волосы сильно путались и были очень пышными, никак не желая укладываться в прическу. Когда я подросла, то стала выпрямлять их, проводя в парикмахерской не один час, подвергая себя воздействию агрессивных химикатов, в то время как парикмахер вытягивал и вытягивал мои волосы, чтобы избавиться от завитков. И вся эта процедура могла оказаться бесполезной. Когда у вас от природы черные вьющиеся волосы, вы поете, танцуете и при этом, конечно, потеете, эти самые волосы все равно снова вернутся к своему естественному состоянию, какие бы усилия вы ни прилагали.

И однажды случилась неприятность, которая благотворно сказалась на моем дальнейшем имидже. Именно это подтолкнуло меня впервые попробовать надеть парик. Я и айкетки были в парикмахерской. И так вышло, что парикмахер немного передержал осветлитель волос на моей голове. От такой чрезмерной заботы волосы начали ломаться и выпадать. Да это же катастрофа! Как раз в ту самую ночь у меня было выступление! Ничего не оставалось, кроме как скрыть все это безобразие под париком. Парик стал для меня спасением, но не более того. Мне нравилось, как я в нем выглядела, как волосы повторяли мои движения, они были прямые и красивые, держали укладку, чтобы я ни делала.

Это случилось в начале 60-х. Тогда парики были примитивными, волос на них было много, они были тяжелые и грубые. Мне не хотелось выглядеть так, как будто я напялила на себя копну искусственных волос. Поэтому я научилась маскировать парик под натуральные волосы. Сначала я убирала волосы в определенных местах, и так парик стал выглядеть более прилично. Затем брала иголку и вшивала прядки, располагая их там, где, как мне казалось, не хватало объема. Я покупала волосы высокого качества, и в конце концов благодаря моей искусной доработке мои парики были лучшими в шоу-бизнесе. Мы выступали в них, потом мыли и укладывали после выступления, и на следующий день они уже были готовы к работе.

Айк возложил контроль за такими вещами на меня, но за музыку отвечал сам. Хотя в шоу-бизнесе я была новичком, у меня все же было свое представление о том, как использовать свой голос. Была музыка, которую я хотела исполнять, и музыка, которую я исполнять совсем не хотела. Например, я никогда не была поклонницей джаза. Я выросла на музыке в стиле кантри и, когда стала постарше, любила слушать таких выдающихся исполнителей, как Фэй Адамс и Лаверн Бейкер. Особенно мне запал в душу хит Бейкер «Tweedle Dee». Мне также нравилось слушать Махалию Джексон и Розетту Тарп. Исполнители музыки госпел действительно умели петь! К тому же у них была такая сильная аура.

Мой голос нельзя назвать стандартным «девичьим» голосом, поэтому меня вдохновляли популярные в то время исполнители-мужчины. Моим абсолютным фаворитом был Сэм Кук. Мне посчастливилось увидеть его выступление в театре Ховард в Вашингтоне в 1960-м. Он, пожалуй, был самым красивым темнокожим мужчиной, которого я когда-либо видела, не считая Хэрри, мою первую любовь в старшей школе.

Я ходила на его выступление с одной из девушек-айкеток. Зал был забит. Сэм Кук стоял на сцене и пел. Он был одет в шикарный континентальный костюм хорошего кроя, под расстегнутым пиджаком виднелась рубашка. Для укладки волос он никогда не использовал всякую химию – его волосы выглядели натуральными. Он пел «Darling, you send me». И в этот момент он был просто само совершенство. Я была зачарована. И вдруг я поняла, что как под гипнозом я иду к сцене. Как раз в этот момент девушка, сопровождавшая меня, потянула меня за руку, сказав: «Баллок [так меня называли], я сейчас прибью тебя! Что ты делаешь?» Все вокруг как будто сошли с ума. Сэм Кук был первым исполнителем, который производил такое впечатление на зрителей. Они просто таяли от его голоса.

В конце концов у меня даже появилась возможность пообщаться с ним лично в одном из отелей в Майами. Мы были в одном бассейне, и он подошел, чтобы поговорить со мной. Меня удивило, что Сэм Кук знает меня, хотя он сделал это просто из сочувствия. Некоторые люди видят, когда тебе грустно. А мне тогда было очень грустно. Возможно, потому что Айк что-то замышлял. Но этот день стал особенным, потому что сам Сэм Кук уделил мне внимание. Некоторое время спустя я узнала, что он скончался. Айк сообщил мне плохую новость о том, что его убили. Я благодарна судьбе, что она подарила мне момент встречи с ним. Я до сих пор думаю о нем и его прекрасном голосе.

Мне нравился Рэй Чарльз. Он действительно знал, как раскачать публику, когда пел «What’d I Say» с группой Raelettes. Как только он выходил на сцену, все вскакивали и начинали танцевать. Его духовный мир был другим. Не тем традиционным церковным миром. Все, что он имел, он принес с собой в этот мир. Он был неподражаем.

Многие темнокожие исполнители были по-своему креативны. Например, Отис Реддинг, исполнитель соул-музыки с такими песнями, как «The Dock of the Bay». А также Джеймс Браун. Помню, как он пел в «Аполло». Он вышел на сцену со своей походкой «враскоряку» и показал свой знаменитый шаг под названием «Mashed Potato» (позже я переняла это у него). Публика была без ума. Никогда не видела темнокожего в светло-зеленом жакете. Он на самом деле производил впечатление на меня. Да и на всех остальных тоже. Люди были от него в восторге.

У всех этих исполнителей, о которых я вам рассказала, было что-то особенное. Вот почему белые люди, которые приходили на их выступления, больше не могли слушать поп-музыку. Им нравилось то, что делали темнокожие, и в конце концов благодаря этому рождались новые направления в музыке.

Слушая музыку таких великих исполнителей, я вырабатывала чувство собственного стиля, и мне не нравился тот стиль исполнения, который навязывал мне Айк. Он поощрял пение в стиле «Hey, Hey, Heying» и еще рычание в микрофон. Все это напоминало какую-то проповедь. А мне хотелось петь, действительно петь, тем самым самовыражаясь, раскрывая свою натуру. Мне хотелось, чтобы мое пение звучало более мелодично. Но мне не позволяли использовать свой голос так, как я этого хотела.

Оглядываясь назад, я понимаю, что большая часть стычек с Айком случалась из-за того, что я выражала свое несогласие по поводу манеры исполнения. У нас были так называемые «художественные разногласия». Я не могла подойти к нему со словами «Мне не нравится эта песня» или «Я не могу исполнять в такой манере». Айка не проведешь. Он считывал язык моего тела и знал, что я чувствую, а еще терпеть не мог, когда ему противоречили. «Мисс Баллок, – говорил он тоном, не допускающим возражения. – Бросай свои глупости и пой». Однажды ночью он даже плюнул на меня в прямом смысле слова, когда я осмелилась выразить свое мнение.

Времени подумать о том, какой должна быть жизнь, особо не было. Айк сделал так, что мы всегда были слишком заняты. Наш график был очень насыщенным и тяжелым: бесконечные переезды с места на место, репетиции, выступления, сессии звукозаписи на лету, которые занимали все свободное время. Местом, которое произвело на меня самое сильное впечатление, стал Нью-Йорк. Помню тот момент, когда мы ехали в театр «Аполло» на выступление. Это было в августе 1960 года. Мы проезжали по огромному мосту. Я только взглянула на линию горизонта и воскликнула: «Нью-Йорк!» Ах, каким же он был красивым тогда! Солнце было ярко-желтым, просто невероятно желтым. Я не знала названий улиц, но знала наверняка, что таких высоких знаний я никогда раньше не видела. Они как будто тянулись к Богу – все выше, выше и выше! Небоскребы с сияющими на солнце окнами, звуки клаксонов, леди на высоких каблуках (не в кроссовках как теперь), с шарфами и в белых перчатках, маленькие тележки с хот-догами на улицах – в Нью-Йорке было все. Первое знакомство с этим городом произвело на меня неизгладимое впечатление, как будто я видела все в кино. Я никогда не забуду свои чувства в тот момент.

В «Аполло» у нас были воодушевленные зрители, и нас было много. Юный Флип Уилсон выступал тем вечером в качестве комика. Айку пришлось нелегко во время выступления, потому что я очень много двигалась, будучи при этом на позднем сроке беременности. Он пытался угомонить меня: «Лучше не делай так. И так тоже не делай», но я продолжала крутиться и скакать по сцене как пони, пока, наконец, не родила в октябре. Мои платья были подобраны таким образом, чтобы скрыть беременность, а это было нелегко, потому что у меня был мальчик и мой живот сильно выпирал вперед (так говорили старухи в свое время). Я носила плотно прилегающий чехол под платьем прямого кроя, который удерживал живот. Там же была и специальная свободно прилегающая подкладка из шифона для маскировки «выпирающей части живота». Я была молода, у меня было много сил и энергии. На протяжении всей своей беременности я чувствовала себя замечательно.

Не знаю, что на меня нашло, может быть, волнение от нахождения в этом театре или от всего этого внимания, но в какой-то момент нашего выступления в «Аполло», когда музыка заиграла в очень быстром темпе, я спрыгнула со сцены прямо в партер. Благодаря хорошо подобранной одежде я не выглядела так, как будто я на восьмом месяце, и это было хорошо. Я думаю, люди бы начали из-за этого сильно переживать! Но ребенок всегда оставался в безопасности. По правде говоря, высота была не очень большой. К тому же я была неплохой спортсменкой. Я знала, что смогу справиться.

На обратном пути через всю страну мы заехали в Сент-Луис проведать, как там Крейг. На тот момент он жил с няней в доме Айка. При виде его у меня защемило сердце. Он был таким маленьким, едва умел говорить. Все, что хотел мой сынок, – это оставаться у меня на коленках, чтобы его никуда не отпускали, но Айк не позволял ему. Он считал все это сюсюканьем или чем-то в этом роде. Позже я обнаружила заплаканного Крейга в кроватке. Я взяла его на руки, чтобы утешить. На следующий день после того, как мы уехали, он бегал по дому и кричал: «Энн, Энн». Он искал меня. Он помнил любовь своей мамы. И каждый раз, когда она оставляла его, он всегда тосковал по ней. Он тосковал по Энн. И я тоже тосковала по Энн, по той девочке, которой я была, пока Айк не сделал мою жизнь такой запутанной.

4. «I DON’T WANNA FIGHT»

[11]

«We must stoppretendingI can’t live thislie».[12]



Мы были все время в разъездах, и поэтому для семейной жизни времени совсем не оставалось. Во время нашего первого турне я едва не родила нашего сына Ронни в дороге. К счастью, Айк заметил, что я вот-вот рожу, и сменил маршрут в направлении больницы в Лос-Анджелесе, где у нас были запланированы выступления в некоторых клубах. Айк планировал, что я рожу и сразу же приступлю к работе. Через два дня после родов я уже была на сцене, пела и танцевала, как будто ничего не произошло. Правда в том, что, если бы я не пела, не было бы шоу, а не было бы шоу, не было бы и денег.

Когда я думаю об этом, то чувствую себя потерянной. Почему, спрашиваю я себя, Айк не мог относиться ко мне лучше? Все напоминало слова одной из его песен, и эти слова были правдой. Он не был рационален в своих мыслях. Если бы он относился ко мне по-хорошему, если бы уважал меня и заботился обо мне, я бы не захотела от него уходить, захотела бы остаться с ним. Разве это не имело для него никакого смысла? Я бы смогла полюбить его. И сначала так и было. Если бы мы работали вместе более профессионально, успех был бы в наших руках, успех, который был так важен для него. Мы бы стали успешными, как Мики и Сильвия, популярный в то время дуэт. Но Айк был злейшим врагом для самого себя. Он разрушал все хорошее. Он просто не мог по-другому.

Теперь я понимаю, что наша совместная жизнь была «пародией» на нормальные отношения: здесь все решали страх и унижение, никакой любви, никакой нежности. Внешне мы жили жизнью счастливой семейной пары. У нас был общий ребенок. Айк перевез нас в Лос-Анджелес и снял дом. Мы жили как семейка Брэди из популярного сериала, с двумя сыновьями Айка от Лорейн (Майклом и Айком-младшим), воспитывая при этом Крейга и Ронни. Я стала «мамой» для четырех мальчиков в возрасте от двух до четырех лет, а мне на тот момент было всего двадцать три года. Затем в 1962 году мы поженились в Тихуане.

В Лос-Анджелесе мы жили в красивом месте. Погода там была идеальной, голубое небо, пальмы. Но в мире Айка никогда не было покоя. Он настоял на том, чтобы разместить звукозаписывающую студию в гостиной, и в редких случаях, когда мы находились в городе, он работал всю ночь, часами напролет. Мне это казалось невыносимым. Боже, как я не сошла с ума? Бывало, он холодно посмотрит на меня и скажет со всей серьезностью: «Скажи, а что ты делаешь для меня?» И мне хотелось ответить: «Все – пою, готовлю, стираю и многое другое, что должна делать». Но я проявляла спокойствие, в то же время думая про себя: «Как же мне это пережить?»

Дома было некомфортно, в пути тоже возникали трудности. Большую часть времени мы проводили вдалеке от дома. Это было плохо для детей, и я переживала по этому поводу. Айк сделал так, что мы всегда были заняты после нашего первого турне: заказы за заказами, а между ними еще заказы. Обычно музыканты ехали на нашем автобусе, в то время как мы (Айк, я и, возможно, няня) ехали в «Кадиллаке» Айка, в багажнике которого был сейф.

С одной стороны мне нравилось путешествовать, особенно когда мы оказывались в таких интересных местах, как Нью-Йорк и Лондон. В моем детстве единственным разом, когда я уезжала из дома, была поездка к родственникам, а большинство из них жили неподалеку, поэтому ехать долго не приходилось. Круг общения был настолько маленьким, что, когда моя мать сбежала, отец смог вычислить, где она прячется, зная тех, с кем она общалась, и вот круг сужался и сужался, до родственников в Чикаго, Детройте, Сент-Луисе, где он, в конце концов, нашел ее. Являясь частью группы Ike and Tina Turner Revue, я получила великолепную возможность посмотреть мир. У меня не было времени побыть в шкуре туриста, посмотреть достопримечательности, посетить музеи, потому что Айк запрягал нас работой настолько сильно, что времени на подобные вещи уже не оставалось. Но в то же время мне довелось понаблюдать за людьми, посмотреть, как они живут, и я многому у них научилась.

И только одну часть света я бы, пожалуй, объехала стороной. В 60-х годах было очень сложно проехать через юго-восточную часть США, не попав в опасную ситуацию из-за расистских предубеждений. Не могу сказать, сколько раз я слышала подобный разговор: допустим, проезжаем мы Миссисипи, и белый полицейский видит наши черные лица и сигналит, чтобы мы остановили машину. «Эй, парень, – с вызовом в голосе обращается он к Джимми Томасу, одному из наших исполнителей и по совместительству водителю. – Тебе не кажется, что ты немного превысил здесь скорость?» На что Джимми отвечает так вежливо, насколько это было возможно: «Нет, сэр, я придерживался скоростного режима». Затем начинается игра в кошки-мышки.

Офицер говорит: «Показания на моем спидометре свидетельствуют об ином. Я думаю, мне придется задержать вас».

А Джимми отвечает ему: «Сэр, знаете, у нас сегодня выступление, мы артисты, и мы немного опаздываем. Можем ли мы это как-то уладить вместе с вами?»

И, конечно же, деньги все меняли. Полицейский уезжал, немного разбогатев. А мы могли свободно доехать до места своей работы… пока в следующий раз нас кто-нибудь не остановит. Однажды Джимми, будучи мастером по ведению переговоров, способным договориться с кем угодно, вытащил нас с Айком из машины, и нам пришлось спеть, чтобы убедить полицию в том, что мы действительно артисты и едем на выступление.

Когда в 1964 году Ронда стала работать с нами, нам пришлось стать еще осторожнее на южных трассах, потому что белая женщина среди группы темнокожих гарантированно привлекает нежелательное внимание. Если у нас был белый водитель или гитарист, а такое иногда бывало, мы сажали их с Рондой рядом. Один раз, когда нам нужно было заправиться в совсем не подходящем месте, Ронде пришлось лечь на пол машины и укрыться одеялами и плащами, чтобы никто не увидел ее, когда мы подъезжали к бензоколонке.

Дорога была действительно напряженной, но обед в ресторане, если он не расположен в районах для темнокожих, был как хождение по минному полю. Всегда возникала вероятность того, что простой прием пищи может перерасти в опасное противостояние. Помню, как однажды во время ужина мы сели за стол и сделали заказ, но официантка вызвала полицию только потому, что наша компания состояла из темнокожих. Затем она начала орать, называя меня «чернокожей сучкой». Я вскочила. Айк пытался удержать меня, и тогда я отчетливо произнесла: «Да, я действительно чернокожая сучка, причем хоть куда». Это заставило меня почувствовать себя лучше. И много раз после окончания позднего шоу мы обходили эту проблему стороной, ужиная на автовокзале «Грейхаунд», где мы не привлекали к себе внимания. Да, это было безопаснее, но приходилось довольствоваться не очень вкусной едой.

Если у нас не были запланированы два выступления подряд, что означало, что времени на сон совсем не оставалось, то мы бронировали номера в отеле или в сети мотелей и нам всегда приходили телеграммы, подтверждающие нашу бронь. В старые времена, подъезжая к отельному комплексу, можно было видеть, есть ли в отеле свободные номера, потому что, если номер был свободным, занавески были открыты, а в центре горела лампочка. Но иногда мы входили в отель, где, как казалось, были свободные номера, с подтверждением брони на руках, и вот тут-то нам и сообщали, что свободных номеров вдруг не стало и нам здесь делать нечего. Правда была в том, что номера темнокожим сдавать не хотели, а особенно темнокожим музыкантам.

Ронда, будучи боевой девушкой, отказывалась мириться с такой ситуацией. Иногда она входила в отель одна, чтобы зарегистрироваться, а затем за ней следовали все остальные. В конце концов она могла позвонить в администрацию и рассказать, что на некоторых участках творится беспредел в виде расовой дискриминации. В дальнейшем благодаря Ронде за нами всегда сохранялись номера, которые мы забронировали в отеле, а управляющий наживал себе большие проблемы с начальством.

Были такие времена, когда наш график был настолько ненормальным, что было негде остановиться, поэтому мы спали в машине или фургоне. Летом было так замечательно поспать на свежем воздухе. Мы брали с собой все необходимое для жизни и для подготовки к следующему выступлению. Дорога стала образом жизни.

На случай, если мы были в пути или возвращались в Лос-Анджелес, Айк приобрел дом на шоссе Олимпиан в окраинах Вью-Парка. Это была его стратегия, направленная на то, чтобы привязать меня к себе, заставить почувствовать себя маленькой. Если он удержит меня в своем логове Айка и Тины в окружении узкого круга близких ему людей, я не буду знать, что происходит в мире за пределами этого логова, не буду знать, где мое место в этом мире. В 1966 году у меня появилась возможность записать песню «River Deep – Mountain High». Как раз в тот момент, когда мне это больше всего было нужно. Не могу даже описать своих чувств, когда Фил Спектор, легендарный музыкальный продюсер, связался с Айком и сообщил ему, что хочет работать со мной. Я не очень хорошо его знала, но сам факт того, что кто-то кроме Айка верит в меня, воодушевлял. Конечно, сначала отношение Айка к этому было категорически отрицательным, пока он не понял, что появилась еще одна возможность сделать деньги, используя при этом меня. Он всегда был таким, когда дело касалось меня, – выступал в качестве сутенера. Конечно же, он не работал на улицах, как другие, но суть от этого не менялась – он оставался сутенером. Айк ответил что-то в духе: «Сначала заплати мне», и получил двадцать тысяч долларов в качестве предоплаты. Но Фил тоже был не глуп. Он не хотел, чтобы Айк лез в это дело, не хотел с ним проблем. Он хотел работать только с Тиной. Фил настоял на том, чтобы я приехала к нему в дом в Голливуде одна, чтобы мы вместе смогли начать работу над записью песни.

Меня обрадовала возможность исполнять новую музыку. Возможно, даже в другом стиле. А еще в те дни редко выпадала возможность съездить куда-либо одной, и я решила, что использую свое свободное время по максимуму. Я внимательно отнеслась к выбору одежды для этого случая. Думаю, мои чувства всегда подсказывали, какую одежду выбрать. Мини-юбки и короткие топы были модными в то время и очень шли к моей тощей фигуре. Но все-таки я надела белый жакет и брюки в тон, а также один из своих париков с длинными хорошо уложенными волосами.

Особняк Фила располагался в районе шоссе Ла-Коллина, недалеко от бульвара Сансет. Я немного нервничала, потому что не знала, чего можно ожидать, и продолжала ехать по частной дороге, которая вела к приусадебному участку с огромным фонтаном. Когда я постучала в дверь, никто не ответил. Я толкнула ее, и она открылась. Я вошла в очень большую комнату с винтовой лестницей, отделанную в голливудском ретро-стиле и при этом обставленную старомодной громоздкой мебелью в европейском стиле. «Как странно», – подумала я про себя, потому что была тут одна. Ни души. Вдруг я услышала человеческий голос. У меня просто сердце ушло в пятки – оказалось, что это птичка майна, которая кричала: «Здесь кто-то есть!» Как будто я попала в какую-то кроличью нору, прямо как в «Алисе в Стране чудес», и Алисой была я.

Я нашла, куда присесть, и стала ждать, скрестив при этом ноги, а болтливая птица продолжала разговаривать сама с собой. Я никогда раньше не общалась с Филом – с ним обо всем договаривался Айк, поэтому я не представляла, кто он такой. Но когда он, наконец, начал спускаться по винтовой лестнице, я поняла, что видела, как этот человек, по виду напоминающий лепрекона, проводил время в клубах, где мы выступали. Он всегда забивался в угол и был в забавной кепке. В этот раз на нем не было кепки, только копна вьющихся волос, торчащих во все стороны. Он напомнил мне сумасшедших ученых из фильмов ужасов, которые я любила смотреть. Он был одет как мальчишка – в футболку и джинсы. Мне бросились в глаза его босые ноги, потому что они были очень белыми. Он вежливо представился: «Здравствуй, Тина. Я Фил Спектор». Фил произвел на меня впечатление умного человека.

Мы проследовали к большому роялю в гостиной, он сел за него и начал играть «River Deep – Mountain High», песню, которую он сочинил для меня. Когда Фил подал сигнал, что я должна петь, я тут же начала выкрикивать слова в стиле а-ля Айк: «When I was a little girl I had a rag doll». Я думала, что именно это он и хочет услышать. Я показала ему ту Тину, с сильным и громким голосом, но Фил тут же остановил меня и сказал: «Нет-нет, не так – только мелодию». «Только мелодию? – подумала я. – Да это просто замечательно!» Даже сейчас я чувствую это воодушевление от того, что мне, наконец, позволили использовать свой голос иначе. Хотелось бежать, высоко прыгать и кричать «Woo hoo!»

Совместная работа с Филом и стала для меня музыкальным образованием. Каждый раз, когда я приходила репетировать, он всегда говорил одно и то же, аккуратно убирая все ноты Айка из моего исполнения. Мелодия была у Фила в голове. Он со всей строгостью требовал, чтобы я попадала в эту мелодию и пела песню именно так, как он задумал. И никакой импровизации, ни одной нотки.

Напев казался таким навязчивым, но, как ни странно, уезжая от Фила, я не могла вспомнить ни единой строчки. Я знала, что Айк будет недоволен, и боялась, что он накажет меня, побьет – именно так он и делал, когда ему что-то не нравилось. Возможно, поэтому я стирала все это из своей памяти. Мелодия сильно отличалась от того, что я раньше исполняла, и из-за этого я не могла удержать ее в своей голове… до того момента, как мы с Айком однажды возвращались из клуба. Вдруг слова словно из ниоткуда ворвались в мою голову, и я начала петь: «And I’ll love you just the way I loved that rag doll». Петь так, как меня учил Фил, мелодично. Айк слушал с невозмутимым спокойствием. Как я и думала, это было совсем не в его стиле.

«Ах, вот она», – сказал он пренебрежительно. Когда он сказал это, я уже знала, что в этот момент он думает о том, как изменить напев так, чтобы он звучал в стиле Ike and Tina, а это бы разрушило все. И он замолчал. Этот проект принадлежал Филу Спектору от начала до конца. Айку заплатили за это деньги, и теперь он ничего не мог поделать.

Чем больше времени я проводила с Филом, тем больше понимала, что он был, мягко говоря, необычным. Некоторые его поступки шокировали меня. Например, однажды он взял яблоко из грязной пепельницы и стал его есть. Я не могла понять, зачем он это сделал, ведь яблоко все было покрыто пеплом. Я не придала этому значения, думая про себя: «Да он просто весь в работе в своей студии». Иногда мы все становимся немного сумасшедшими от изнуряющей многочасовой работы над одной песней, пытаясь сделать так, чтобы она звучала как надо. Но тогда я просто не поняла, что Фил всегда был немного сумасшедшим.

День за днем, мы встречались в звукозаписывающей студии Gold Star Studio, где Фил тратил на одну песню больше денег, чем другие продюсеры тратят на целый альбом. Мне пришлось спеть первую часть тысячу раз, пока мы, наконец, не смогли перейти к «And it gets stronger every day». И над ней мы работали не менее усердно – пока Фил не был удовлетворен. Если честно, я не видела разницы между моментами, когда я пела как надо или не как надо. Наверное, я многого еще не знала. Как-то раз мне стало жарко, я вся вспотела, и все, о чем я могла думать, это о том, как сделать так, чтобы стало чуть полегче. «Не возражаете, если я сниму топ?» – спросила я, при этом не пропуская не единого удара по клавишам. Я стянула с себя блузку и продолжала петь. Ну, на мне был лифчик, однако реакция в студии была похлеще, чем у Бен-Гура. Тина сняла блузку! Я думаю, вы понимаете, каково было петь эту песню. Я до сих пор не знаю, чего он хотел на самом деле. До сих пор не знаю, был ли он доволен. Но я никогда не прекращала стараться.

Также я не имела никакого представления о так называемой «стене звука». Я не знала, что это такое – «стена» Фила Спектора. Айк никогда не обсуждал со мной музыку. Однажды я пришла в студию и удивилась при виде целого оркестра и хора. Да-да, хора из бэк-вокалистов. Я была лишь девчонкой из Теннесси, которая связалась с Айком и стала певицей. Никогда раньше я не видела подобного. Если только в кино. Фил сказал: «Все в порядке, Тина?» Я пыталась не показывать, что нервничаю. Я прошла в кабинку и начала петь, и я была в центре этой «стены звука» из струнных, духовых и ударных инструментов. Мой голос тоже стал своего рода инструментом.

«River Deep – Mountain High» – достаточно сложная песня, и по словам Фила никто больше не мог исполнить ее как надо. Даже Дарлин Лав или The Ronettes, несмотря на то что у них были восхитительные голоса. Я думаю, он выбрал меня, потому что большинству исполнителей приходилось переходить на фальцет, чтобы выдерживать высокие ноты. А я могу распевать октавы выше и в то же время в унисон с оркестром, при этом не переделывая свой естественный голос. Фил наблюдал за мной в клубе ночь за ночью. И он знал, на что способен мой голос, и тогда он решил, что именно я смогу воплотить в жизнь его замысел. До этого я исполняла так, как учил Айк, потому что именно так я и начинала, с меня требовалось только это. Но я всегда знала, что не использую при этом свой талант. Я знала, что он есть, но у меня нет возможности его применить. Эта песня открыла мне глаза на новые возможности. Я почувствовала себя освобожденной, вдохновленной и готова была опробовать свои способности, исполняя другие песни. С тех пор не было выступления, на котором я бы не пела эту песню. Я знала, что это способно покорить публику.

«River Deep – Mountain High» должна была стать хитом, но, к нашему удивлению, публика в Америке не приняла ее. Диджеи просто не знали, как исполнять ее: если перегибали палку, то это уже не походило на ритм-энд-блюз темнокожих, получалась поп-музыка белых. В Англии все было по-другому. Песня стала сенсацией. Она быстро поднялась в верхние строчки хит-парадов, а исполнители новой набирающей популярность группы The Rolling Stones решили, что Ike and Tina Turner должны принять участие в церемонии открытия их турне, которое будет проходить в Великобритании.

Песня «River Deep – Mountain High» показала мне, как я хочу петь, а наше первое турне в Европу открыло мне глаза на мир, в котором я хотела бы жить. В 1966 году Лондон был центром вселенной, миром, где все вставало с ног на голову, домом «мод и рокеров» и Карнаби-стрит. Временами мне казалось, что я очутилась в сказке. Я полюбила красные двухэтажные автобусы, маленькие черные такси, а также маленькие городские домики, выстроившиеся в ряд вдоль улиц. Мы остановились в отеле «Норфолк», неподалеку от Кромвель-роуд и каждое утро в 6 часов просыпались от цоканья лошадей, спешащих на смену караула в Букингемский дворец. Шоу проходило так поздно, что единственным открытым местом оставался Wimpy’s, английский аналог McDonald’s, который казался повеселее наших домашних фастфуд-ресторанов. Даже гамбургеры в Лондоне были волшебными, хотя, когда мы попытались заказать чай со льдом, британцы приняли нас за ненормальных. «Так вы хотите горячий чай, но в то же время со льдом? Этот чай по-американски для вас», – говорили они пренебрежительно.

Для девчонки из Натбуша и Сент-Луиса это было словно очутиться в другом мире. Сразу же я почувствовала связь с городом и его жителями. Это была как будто любовь с первого взгляда. Тогда я даже не хотела возвращаться в Америку. Хотелось остаться! То же самое я почувствовала, когда увидела Францию и Германию в первый раз. Каким-то образом эти далекие места показались мне домом. Может быть, они и были моим домом в другой жизни. Я искренне верю в реинкарнацию.

Выступление в «Альберт-холле», вместе с The Rolling Stones казалось чем-то волнующим и в то же время пугающим, ведь в помещении было более пяти тысяч мест и они были заняты, потому что все хотели увидеть The Rolling Stones. Мы никогда раньше не выступали перед такой огромной аудиторией. Айк выглянул из-за кулис и сказал: «Хочу, чтобы Ike and Tina собрали столько людей», и это прозвучало как несбыточная мечта. Мы немного волновались, но напрасно это делали. Толпа любила нас, так же как и The Rolling Stones. Мы взорвали всех своим танцем. Мик сказал, что мы оживили это место, разбудили публику, поэтому, когда наступило время выхода самих Stones, они почувствовали, что придется сильно потрудиться, чтобы завоевать еще больше внимания. По-настоящему плодотворное сотрудничество. Это тот случай, когда открытие выступления и его основная часть в противостоянии дополняют друг друга и рождается новая энергия.

Как и у типичной Золушки, у меня была сотня обязанностей, поэтому я проводила большую часть времени за кулисами в «Альберт-холле», готовясь к нашему выступлению. Когда я, наконец, в первый раз увидела Мика Джаггера, он стоял за кулисами. Мне сразу же бросилось в глаза, что у него белоснежное лицо, белее просто не бывает. Позже он заглянул в гримерную, где я была с айкетками, и сказал: «Мне понравилось, как вы танцевали, девчонки». Мы увидели, как он волочится со своим тамбурином по сцене. Тогда он выглядел немного неуклюжим. Было мило, что он восхищается тем, как мы танцуем, поэтому мы затащили его в нашу группу и начали учить его шагу пони. Мик быстро все схватывал, но некоторые моменты показались ему сложными. Однако, несмотря на это, он не переставал стараться, и у него стало получаться немного лучше, и вот, посмотрев его следующее выступление, мы подумали: «Ну что ж, неплохо». Однако нас с девочками он не упоминает, когда речь заходит о его походке на сцене. И даже теперь Мик любит говорить: «Моя мама учила меня танцевать». А я говорю: «Хорошо. Это замечательно». Мне-то лучше знать, кто его учил.

Когда мы были в Англии, я пошла к экстрасенсу. Это было началом моего увлечения такими вещами. Я всегда ищу совета. После первого сеанса экстрасенс сказал мне кое-что, что я совсем не ожидала услышать. Она сказала: «Ты будешь среди самых великих звезд. Твой партнер падет, как падает лист с дерева осенью, но ты выстоишь и будешь продолжать». Трудно было поверить, что Тина может существовать без Айка. Тогда еще я зарыла эту мысль в своем подсознании и думала об этом в сложные времена. А сложнее становилось с каждым днем.

Жизнь с Айком была похожа на хождение по лезвию ножа. При каждом шаге нужно соблюдать осторожность, следить за тем, что я говорю или как смотрю на него. Он всегда был на взводе, готовый наброситься как собака, сорвавшаяся с цепи и кидающаяся на все. Мне некуда было идти, у меня не было своих денег, даже пятидолларового жалованья. Когда мне нужны были деньги, я тайком вытаскивала несколько банковских чеков у Айка из кошелька. Этим и ограничивалась. Если он был в хорошем настроении, он позволял мне пройтись по магазинам, и это только потому что в его понимании, если люди видят, что я хорошо выгляжу, он тоже возвышается за счет меня в глазах других. И в извращенной форме это выражалось увечьями на моем лице – синяком под глазом, разбитой губой, сломанным ребром или распухшим носом. Все эти увечья были метками Айка, означали, что я его собственность. Они были его способом заявить: «Она принадлежит мне, и я делаю с ней все, что захочу».

Я знала, что пришло время уйти, но не знала, как сделать первый шаг. Однажды, когда я пыталась сбежать, у меня ничего не получилось. Мне некуда было идти, и я села в автобус до Сент-Луиса, чтобы наведаться к маме. Айку не пришлось долго вычислять, куда я направилась. Он поджидал меня на одной из остановок по пути и приказал мне вернуться. Это ни к чему хорошему не привело. И я убедила саму себя, что смерть – это единственный выход. Мне это казалось нормальным, потому что я больше не видела смысла так жить дальше. Я на самом деле пыталась убить себя. Что щелкнуло внутри меня в совершенно обычный день в 1968 году? Для начала в нашем доме были три женщины, и Айк занимался сексом с каждой из них. У нас троих было одно имя – Энн. Вы бы до такого не додумались, а он додумался – ему не нужно было запоминать разные имена.

Одна из этих Энн – Энн Томас – была от него беременна, и это стало еще одним ударом. Мне было так плохо от того, что меня окружали эти женщины. Я знала, что все они его любовницы. Все это знали. Но я ничего не могла с этим поделать. Даже Ронда, наша самая большая поклонница и незаменимая помощница, имела связь с Айком и впоследствии сожалела об этом. Он соблазнял всех женщин в нашем окружении. Да, он действительно это делал. В его понимании секс был как власть. Когда он завоевывал женщину, он верил, что она становилась его собственностью.

Честно говоря, иногда его любовницы, например Ронда, становились моими близкими подругами, ведь странным образом мы были подругами по несчастью, зависели от Айка, всегда были у его ног, подчинялись ему и были в постоянном унижении. Как члены какой-то секты. Или как иначе это можно назвать? Сестры-жены в одном гареме?

Но разве я не должна была быть настоящей женой? Хотя бы немного выше других? Все было как раз наоборот. В действительности Айк относился ко мне даже хуже, чем к своим подружкам. Я была лишь певичкой, которую можно использовать и вытирать об нее ноги. Все умалялось – мой статус, мое доверие, мой мир. Я становилась старше, и, может, из-за того, что я стала больше копаться в себе и поняла, как я несчастна, ко мне стали приходить мысли о самоубийстве. Так в моей голове назрел план. Я пошла к врачу и сказала ему, что у меня проблемы со сном. Я могла даже сказать, что это Айку нужно снотворное. Будучи хорошим врачом, он предупредил, что эти таблетки опасны и нельзя принимать слишком много. Сделав вид, что все поняла, я отправилась домой и высыпала все, чтобы удостовериться, что их количества хватит в тот момент, когда я решусь на это.

В тот вечер их у меня оказалось достаточно. Я не думала о детях, не думала ни о чем. Я просто чувствовала, что должна это сделать. Как раз после ужина я приняла пилюли, все пятьдесят штук. Это было нелегко сделать. Я знала, что должно пройти время, чтобы они подействовали, и я все рассчитала. Если я дотяну до сцены, до нашего вступительного номера, Айку все равно заплатят за заказ. Так было прописано в контракте. Если мне станет плохо до начала выступления, это будет считаться отменой, и тогда никаких денег не будет. Меня так хорошо надрессировали, что даже мое самоубийство не должно было доставить Айку никаких неудобств. Мне удалось добраться до клуба, в котором мы выступали, места под названием Apartment, и я начала накладывать себе макияж, при этом изо всех сил стараясь сделать вид, что все нормально.

Айкетки суетились вокруг со своими париками и платьями – обычная суматоха перед выступлением. И в это время кто-то из них заметил, что со мной что-то не так. Я провела карандашом для бровей линию поперек лица и с трудом разговаривала. В панике они побежали за Рондой. Только взглянув на меня, она сразу же позвала Айка.

Ничего из этого я не помню, но мне рассказали, что Ронда и Айк затащили меня в машину и отвезли в ближайшую больницу. В экстренном случае Ронда всегда была за рулем. Пожалуй, она была бесстрашной и обладала стальными нервами, что как раз было необходимо в ту ночь, потому что везти меня пришлось сразу в несколько больниц, пока, наконец, не нашли ту больницу, в которой было отделение экстренной помощи. Ронда мчалась через все стоп-знаки и продолжала ехать на красный свет – они были уверены, что теряют меня. В это время Айк, который находился на заднем сиденье, пытался разбудить меня. Он был в таком отчаянии, что запихнул свой палец мне в горло, пытаясь вызвать рвоту. Могу представить, что он думал в этот момент: «Не позволь ей умереть, не позволь ей умереть». При этом мысли о деньгах, которые я приносила, все время крутились в его голове.

В больнице Дэниэля Фримана за меня принялись врачи скорой помощи. Они промыли мне желудок, но никак не могли вернуть к жизни. Я все еще была без сознания. Айк спросил: «Можно я поговорю с ней?» В такой ситуации врачи были готовы испробовать все, что угодно. Он подвинулся ко мне, изображая из себя обеспокоенного мужа, и начал говорить. Мое подсознание слышало его знакомый голос, с которым я просыпалась и засыпала, голос, с которым я жила, голос моего мучителя, этот чертов голос, тихо ругающий меня. Конечно же, он добрался до меня. Тут же мое сердце забилось.

Они сказали: «Продолжайте говорить. Появился пульс».

Следующее, что запомнилось мне, это то, как я проснулась, пытаясь сообразить, как я оказалась на больничной койке. Вошла медсестра и сказала: «Здравствуйте, вы можете назвать свое имя?»

– Меня зовут Тина Тернер, – произнесла я невнятно.

– О, можете что-нибудь спеть? – спросила она.

– Да, могу, – сказала я и пропела, – When I was a little girl… – Это была первая строчка из «River Deep – Mountain High». Интересно то, что, находясь даже наполовину в сознании, я приняла решение не петь песни Айка.

Я снова заснула. На следующий день, когда я проснулась и повернула голову, передо мной было лицо Айка.

– Ты должна была умереть, сука, – сказал он.

Первое, что пришло мне в голову: «Мне не удалось сбежать». Я посмотрела на него и сказала: «О нет». Затем отвела глаза. Он знал, что я приняла пилюли из-за него, и это было действительно так. Он приезжал навестить меня только один раз и больше не возвращался. Даже не интересовался, как я. Единственное, что его интересовало, это выступление. Как только меня выписали, он принудил меня вернуться к работе. В тот вечер я еще была слаба и у меня были ужасные спазмы в животе, и все же мне пришлось выйти на сцену, петь и танцевать. При этом во время выступления нужно было казаться энергичной и улыбаться.

Когда мы закончили, айкетки подхватили меня и помогли дойти до гримерной. Там был Айк, он курил.

– Ты должна была умереть, сука, – сказал он снова. – Но если ты умрешь, ты знаешь, как сильно подведешь меня.

Не имело смысла говорить мне, что я должна была умереть, но вот если бы я действительно умерла, хуже было бы только ему. Ничего не имело смысла в те дни. Айк опять упивался своим эго. «Я, мне, мое». Он всегда был таким. Всегда.

Как бы ни ужасно было все произошедшее (ведь я долгое время очень плохо себя чувствовала), я все-таки кое-что поняла. Моя попытка самоубийства не была классическим жестом, направленным на то, чтобы на меня обратили внимание, не была криком о помощи. Когда я приняла эти пилюли, я выбрала смерть и была честна с собой в этот момент. Когда я проснулась, я почувствовала себя такой несчастной. Но больше я никогда этого не делала, потому что поняла кое-что важное и это изменило ход моей жизни. Я вышла из тьмы, когда обрела веру в то, что я должна была выжить. Я здесь не просто так. У меня есть предназначение.

Теперь я знала, что есть только один выход из всего этого кошмара, и он уже за дверью.

5. «A Change Is Gonna Come»

[13]

«There have beentimes that Ithought I couldn’tlast for longBut now I thinkI’m able to carry on».[14]



Описывая мою жизнь, один журналист однажды высказался, что мои переживания от жизни с Айком напоминали дантовские. Возможно, тогда я не осознала, что он имел в виду, но теперь, прочитав Данте, я, наконец, поняла, о чем он говорил: я прошла через ад в прямом смысле слова. В «Божественной комедии» Данте проходит через Ад и Чистилище перед тем, как попасть в Рай. Весь этот путь воспет в стихах, но все же по своей сути он представляет собой путь от боли и страданий к покою, от тьмы к свету. Айк жил в мире тьмы и старался удержать меня там вместе с ним. Я долгое время работала, но после попытки самоубийства со мной что-то произошло. Я прожила первые семь лет в браке, пытаясь понять, в какой ситуации я оказалась, и последние семь лет, стараясь выбраться из этой ситуации.

Там было множество кругов Ада, и я проходила через них каждый день. Например, Айк испытывал нетерпимость к болезни. В 1969 году, после очередного турне с The Rolling Stones, я почувствовала себя так плохо, что едва могла подняться с постели. Мне пришлось самой доехать до доктора, и, к моему ужасу, я обнаружила, что единственной машиной, которой я могла воспользоваться, был лимузин Айка. Я не очень-то хорошо управляла обычной машиной. Как же я буду управлять лимузином? Кое-как я доехала до нужного места, и доктор, лишь взглянув на меня, сказал: «Вы должны немедленно отправиться в больницу». Так что мне пришлось вернуться за руль этой штуковины и поехать в отделение экстренной помощи. Оказалось, что у меня туберкулез. Айк был расстроен – конечно, не из-за того, что я заболела, а из-за того, что я больше не могла работать и ему пришлось отменить все запланированные встречи. The Rolling Stones отправили мне букет цветов, и это было очень мило с их стороны. Айк не сделал даже этого. Я провела на больничной койке несколько недель, медленно выздоравливая, а он даже не соизволил навестить меня.

Все обстояло гораздо хуже.

Пока я набиралась сил, у Айка появилась безумная идея сделать в доме ремонт, что привело к катастрофическим последствиям. Когда мы въехали в этот особняк на Олимпиад-драйв, он был обставлен прежними владельцами со вкусом. Ничего кричащего – обстановка была простой и уютной. Но позже, в мое отсутствие, Айк превратил этот дом в хипстерский бордель.

Каждый, кто знает меня, понимает, насколько важна для меня обстановка. Мои друзья и я шутим, что в прошлой жизни я, скорее всего, была дизайнером. Я предпочитаю жить в атмосфере красоты и гармонии, в окружении свечей, цветов и классической мебели. Я точно знаю, как должна выглядеть идеальная для меня комната, и я знаю, как воплотить это в жизнь. Помню, в детстве я жила в доме моего кузена в Теннесси в задней комнате, по размеру не превосходившей чулан. Это место было очень холодным зимой и жарким и душным в летнюю пору. Однако я все же нашла время украсить его при помощи покрывала и дорогих моему сердцу вещей, потому что я хотела, чтобы оно было красивым.

Айк никогда не позволял мне самовыражаться на протяжении всего времени, что мы жили вместе. После того как я ушла от него, я обустроила на свой лад дома в Англии, Германии, Франции и Швейцарии, и каждый из них приобрел свою собственную прелесть и очарование. Полагаю, чувство стиля является моей врожденной особенностью и продолжением моей личности. К сожалению, присущий Айку стиль – это отражение того, кто он есть – вульгарный человек без вкуса. А мне приходилось с этим жить.

«Где же он нашел такую ужасную мебель?» – спрашивала я себя. Диваны с отвратительными металлическими зазубринами, похожими на заостренные пенисы. Кофейный столик по форме напоминал огромную гитару, в то время как тумбочка под телевизор походила на гигантскую улитку, кита или что-то еще. Кричащий красный и золото повсюду. Спальня прямиком из Лас-Вегаса, зеркало над кроватью и вокруг занавески. На кухне была бело-зеленая плитка, которую сложно отмыть – полдня нужно было оттирать пол, и отгадайте, кому же приходилось этим заниматься. Боб Красноу, музыкальный продюсер, однажды приехал в этот особняк и был удивлен при виде меня, звезды Ike and Tina Turner Revue, с повязанным на голове шарфом, стоящей на коленях и драившей пол. Это слишком для гламурной жизни Тины Тернер! У Боба было отличное чувство юмора, и он не боялся задеть Айка. «Ты действительно потратил семьдесят тысяч долларов на Вулворта?» – так он высказался о вызывающих сомнения дизайнерских способностях Айка.

И как бы я ни пыталась что-либо поправить в доме, Айка это только бесило. Мне кажется, он был не уверен в своем вкусе и предпочтениях (нужно отдать дань недостатку образования) и поэтому бросался на любого, кто возражал ему. Если он замечал какие-либо изменения, то готов был растоптать меня и настаивал, чтобы я вернула все на прежнее место. Однажды я пыталась поменять полотенца в ванной и… Боже, из-за этого он так орал на меня. «Убери эти чертовы полотенца отсюда и верни те, которые здесь были», – вопил он. И это касалось не только полотенец. Не было вообще никакой свободы что-либо делать самой. В его понимании я существовала только, чтобы угождать ему. Все время, что я прожила там, мы называли это место «особняком» – мы никогда не называли его «домом». Но на тот момент другого дома у меня не было.

Казалось, успех должен что-то изменить. Ike and Tina стали пользоваться спросом. Мы выступали в США, в том числе в Мэдисон-сквер-гарден, а также участвовали в таких популярных телевизионных шоу, как The Smothers Brothers Comedy Hour и The Andy Williams Show. Но Айк был на сцене таким же авторитарным подонком, каким он был дома. Он вынудил меня исполнить «I’ve Been Loving You Too Long» в такой пошлой и извращенной манере, что впоследствии эта песня стала моей самой нелюбимой. Мне было неловко от движений, которые я вынуждена была показывать, стоя у микрофона. Если я делала что-то, чего он не хотел, он напоминал мне об этом, стоило мне только посмотреть в его сторону во время нашего выступления. И в этот момент он говорил: «Обернись, сучка». Я была как под гипнозом, делала все на автомате, постоянно при этом думая: Айк наблюдает – лучше просто петь и танцевать.

В первый раз, когда зрители встали, чтобы поаплодировать мне, я не знала, что делать. Мы были в Париже в 1971 году. Выступление удалось на славу, и зрители были без ума. Они встали со своих мест, хлопая и выкрикивая мое имя. Я спросила Айка: «Можно я вернусь на сцену?» Он так разозлился, что мне пришлось удостовериться, не делаю ли я что-то не то. Я подождала его разрешения. Даже тогда я была так поражена аплодисментам и так не привыкла к признанию, что обратилась к публике: «Вы серьезно?» Как приятно было услышать в ответ «Да!». Я была так потрясена, что понравилась им.

1971 год был годом, когда «Proud Mary» стала хитом, но за ее успехом в жизни произошел и провал. Я услышала трек «Greedence Clearwater Revival» Джона Фогерти и предложила Айку создать свою версию этой песни. Айк и я какое-то время вместе экспериментировали над ней. Мы всегда так работали над чем-то новым. Но я не знала, когда же мы по-настоящему будем исполнять ее на сцене. Айк сам принял решение. Однажды вечером, когда мы выступали в Окленде, Айк начал играть вступительные аккорды. Конечно же, я узнала эту песню, но я не была готова исполнять ее. Я даже не была уверена в том, что помню слова, и поэтому начала произносить речь, чтобы оттянуть время. «Иногда мне кажется, что вы хотите услышать от нас что-нибудь красивое и незамысловатое, – импровизировала я. – Но я хочу сказать одну вещь. Как видите, мы никогда не делаем ничего красиво и налегке. Мы всегда делаем это красиво… и при этом жестко». В моих словах была доля правды, потому что мы всегда делали все так быстро. Айк все еще наигрывал аккорды, а я вспомнила слова и начала петь медленную версию песни: «And we’re rolling, rolling, rolling on a river». Люди были в восторге.

Я гордилась сама собой, тем, как мне удалось выкрутиться из этой неловкой ситуации при помощи разговора, что ко мне в голову пришли такие слова. И в тот момент, когда Айк начал играть быструю версию, я начала танцевать, даже не задумываясь, ведь танец у меня в крови. Я даже не помню, как я это делала. После выступления одна из айкеток сказала: «Плыть по реке…[15] Давайте изобразим то, что происходит, когда ты плывешь по реке?», и мы придумали движение, подходящее под слова песни.

«Proud Mary» поднялась на четвертую строчку хит-парадов и удостоилась премии «Грэмми» за лучшее вокальное исполнение. Это именно тот успех, о котором всегда мечтал Айк. Но ему пришлось за него заплатить. Деньги, которые он получил от «Proud Mary», позволили Айку осуществить свою давнюю мечту – построить собственную студию звукозаписи в пяти минутах езды от дома. Признав, что именно благодаря мне он, наконец, получил свою студию, Айк назвал ее в честь меня – Bolic. Это название напоминает по звучанию мою девичью фамилию – Баллок (англ. Bullock). Это был неожиданный поступок с его стороны. Большую часть времени он не мог свыкнуться с мыслью о том, что он получал что-либо благодаря мне.

Bolic Sound стала провалом для Айка. Помещение студии по его проекту походило скорее на неприступную крепость с замками на всех дверях и камерами безопасности, позволяющими следить за тем, что происходит в каждой комнате. На самом деле там редко происходило что-нибудь хорошее – там проходили вечеринки, на которые собирались друзья Айка. Бывало, он пропадал в студии по пять суток подряд и лишь время от времени делал перерывы, чтобы поесть. Иногда он просто падал от усталости, и его любовница (одна или другая Энн) помогала мне поднять кресло по лестнице и уложить Айка в постель. Он просто выдыхался. Он мог проспать три дня подряд, затем постепенно приходил в себя и снова возвращался к жизни. И этот сценарий никогда не менялся. Он принимал душ, брился, приводил свои волосы и ногти в порядок (иногда это делала я), ел и слушал радио, чтобы узнать, какая музыка взрывает хит-парады на данный момент. Это вызывало в нем чувство зависти, которое вновь загоняло его в студию, где он безуспешно работал сутками напролет над своим хитом. Затем то же самое повторялось снова и снова.

Иногда после всех этих запоев и гулянок я видела в нем того Айка, которого знала, когда мы только познакомились. Порой он говорил: «Прости меня, Энн». Но после всего, что он мне причинил, я могла лишь ответить: «Хорошо», хотя на самом деле мне было уже все равно. Я знала, что его извинений не хватит надолго.

Все стало еще хуже, когда Айк начал принимать кокаин. Кто-то сказал ему, что кокаин повышает либидо. Как будто у Айка Тернера были проблемы с половой жизнью! На самом деле секс был его основным видом деятельности. Однажды на интервью меня спросили, какие у меня впечатления от секса с Айком (это был, на самом деле, провокационный вопрос). И это все, что она хотела узнать? Я ответила честно. Мне не нравилось его тело, и, должна признать, природа его не обделила. Но делало ли это его хорошим любовником? «Ведь секс это по большому счету лишь простые движения туда-сюда, верно?» Мне хотелось нежности. Хотелось романтики. Я бы предпочла даже обычную порядочность и уважение. Секс с Айком стал принимать форму враждебности, своего рода насилия, особенно когда все начиналось с побоев и ими же заканчивалось.

Я до сих пор задаю себе вопрос, что же на самом деле происходило с Айком. Это воздействие наркотиков? Не знаю. Не могу ответить, потому что я никогда не принимала наркотики. И, конечно же, никогда не пыталась запихнуть себе что-то в нос. Я наблюдала, как Айк и его друзья заводятся от кокаина. Эта привычка обходилась в тысячу долларов в неделю и привела к тому, что у него был ожог ноздрей. Это доставляло ему постоянную боль, и, чтобы унять ее, требовалось еще больше кокаина. Это и есть порочный круг наркотической зависимости. Кроме того, он имел пристрастие к персиковому бренди. Такое сочетание может запросто привести к летальному исходу. Все, что в наших отношениях до этого было невыносимым, стало только усугубляться с каждой его затяжкой.

Он бросал мне в лицо горячий кофе, после чего у меня были ожоги третьей степени. А мой нос он использовал как боксерскую грушу столько раз, что я чувствовала, как кровь стекала в горло, когда я пела. Он сломал мне челюсть. Я не могу вспомнить время, когда у меня не было фингала под глазом. Так он демонстрировал свою власть надо мной. Но чем больше он унижал меня и пытался сломить мой дух, тем больше я старалась оставаться мужественной, делать вид, что его унижения меня не задевают, вести себя так, как будто я выше всего этого. Самые близкие для нас люди видели, что происходит, но не могли ничего поделать. Друзья, например Ронда (она тоже пострадала от его рук, когда он оттаскал ее за волосы), достаточно хорошо знали его, чтобы понять, что любая попытка помочь мне может только еще больше разозлить его. Айк становился все более и более неуправляемым.

Это было в начале 70-х годов, когда домашнее насилие так сильно не афишировалось и не было вопросом для обсуждения, как сегодня. Я часто оказывалась в отделении экстренной помощи, хотя по большей части после побоев я просто брала себя в руки и снова выходила на сцену. Я заметила, что макияж, улыбка до ушей и заводные танцевальные движения отвлекали внимание публики от моих ран. Даже если врачи считали странным, что я так часто прихожу и так часто попадаю в «аварии», они все равно ничего не говорили. Возможно, они просто думали, что именно так ведут себя темнокожие: все время дерутся друг с другом, особенно жены и мужья.

Однажды Айк даже отправил меня к психологу. Какой чудак! Теперь, когда я вспоминаю это, мне хочется смеяться. Он отправил меня к психологу. Я не возражала. Я рассказала врачу обо всех наших проблемах, о выступлениях, о нашем быте, о проблемах матери-одиночки, рассказала, что Айк не был хорошим отцом. В конце сеанса психолог сказал: «Я думаю, мне нужно пообщаться с вашим мужем». Я вернулась в студию и сказала Айку, что это ему нужно на прием к психологу. Но он так никогда туда и не попал.

Я так хотела, чтобы он держался подальше от меня, нашел себе кого-нибудь еще, надеялась, что одна из его любовниц сможет занять мое место, а я смогу выбраться из всего этого кошмара. Но Айк относился ко мне как к источнику «миллионных гонораров». Он зависел от меня, потому что я приносила деньги для оплаты его счетов, так что он никогда бы не отпустил меня.

Мы относились к тому типу семей, у которых все шло наперекосяк, поскольку семейная жизнь была прочно связана с музыкальной карьерой, стоявшей на первом месте. Мы проводили по три месяца в дороге, затем следующие три месяца работали по шесть-семь дней в неделю в местах, которые находились в минутах езды от Лос-Анджелеса. При этом в понимании Айка Сан-Франциско тоже находился в минутах езды от Лос-Анджелеса, хотя на самом деле этот город находится на расстоянии почти 650 километров от Лос-Анджелеса (так же он думал и об окрестностях Аризоны). После трех месяцев, проведенных дома, мы снова были в дороге, и так без конца. У нас всегда была домработница, которая заботилась о мальчиках, когда нас не было рядом, – либо это была жена Дьюка, Беди, либо Энн Кейн, одна из тех «Энн», которые стали любовницами Айка. Моя сестра Эллин жила поблизости и была хорошей тетей, которая не отказывалась присмотреть за племянниками.

Это нельзя было назвать нормальным образом жизни. Я старалась не думать о том, как поведение Айка может повлиять на наших детей. Мне приходилось быть для них и мамой, и папой, потому что Айка совсем не волновало то, каким он был отцом. «У меня ни котенка, ни ребенка. Съем свой гамбургер, и вот моя семья», – обычно говорил он. Таким образом он пытался показать, что не является семьянином. Он все время запирался в своей студии, а как только появлялся дома, сразу же брался за ремень.

Я узнала, что такое быть матерью, наблюдая за Хендерсонами, семьей, на которую я работала, когда жила в Теннесси. Они на своем примере показали мне, как любить ребенка и как важно быть для него примером, учить его хорошим манерам. Когда я была дома, я старалась собирать всех за общим столом, где мы говорили о том, что у нас произошло, обсуждали разные проблемы. Мы вместе делали уроки, я ходила смотреть, как они играют. Я была рада, что у нас есть Ронда – она так помогала с детьми. Иной раз она собирала нас всех и везла на экскурсию, на карнавал или в другие места, где мы могли все вместе отдохнуть и повеселиться.

Мои мальчики подрастали. Им на тот момент было от одиннадцати до тринадцати лет. И чем старше они становились, тем чаще ощущалось, что мой взбалмошный сценический образ создает для них проблемы. Они хотели такую же маму, как у всех. А кем была я? Рок-н-ролл-дивой. Я старалась быть дома другой, строгой мамой. Настаивала, чтобы мальчики всегда были вежливыми, никогда не использовали в речи ругательства или сленг.

Но, несмотря на все правила и благие намерения, с детьми случаются разные неприятности: на то они и дети. У Айка не было на это терпения. Если кто-то из мальчиков совершал какой-то проступок, все сразу разбегались по своим комнатам, чтобы спрятаться, потому что знали, что он накажет всех, а не только виновного. Таков был его характер. Когда мальчики подросли, я волновалась, что пристрастие Айка к наркотикам, его измены и то, как он обращается со мной, приведет к тому, что у них будет нарушена психика. Также было страшно и другое: а вдруг опасное, асоциальное поведение Айка развратит их, станет для них своего рода примером для подражания, как и для любого подростка? Они видели его окружение, пьяные вечеринки, яркие вещи и машины, деньги. Я молила Бога, чтобы они не пошли по стопам Айка, не стали принимать наркотики, нарушать закон, не стали жестокими тиранами. Ведь при таких условиях возникала большая вероятность подобного сценария.

На самом деле мне кажется, что Айк даже немного завидовал Крейгу, своему пасынку. В отличие от Айка-младшего, Майкла и Ронни, Крейг был примерным учеником в школе, старательно учился, получил образование и всегда отличался хорошим поведением. Хотя Айк никогда бы не признал этого, он ревновал меня за тот короткий роман с отцом Крейга, Реймондом.

Я никогда не сомневалась в том, что Айк в глубине души все время страдал. Он редко бывал доволен, а когда такое случалось, мы все были так рады, что он, наконец, счастлив, что практически прыгали от радости, и он от этого смеялся вместе с нами. Большую часть времени он был недоволен и мрачен, сеял вокруг себя беспокойство, подобно грозовой туче. Он был несчастным, как бы ни сложились обстоятельства. Все было в его руках: слава, успех, прекрасная семья, вещицы, которыми он дорожил: шуба, часы с бриллиантами, лучшая одежда, самая лучшая. Но он всегда оставался во тьме, никогда не выходил из нее.

Он плохо вел себя не только со мной. Для Айка любой человек становился врагом. Даже в аэропорту он готов был перелезть через стойку и грозиться ударить женщину, продававшую билеты, только из-за того, что ему не понравилось, что она сказала. Его поведение было неконтролируемым, как будто демоны управляли им, а он не мог совладать с ними.

От этого страдали я, дети, он сам. Но самым негативным образом все это сказывалось на его музыке. Айк усердно работал, у него был музыкальный талант, но, несмотря на все это, он не преуспевал в своем деле. Стоял на месте. Он зациклился на одном стиле, одной манере исполнения, одни и те же песни звучали снова и снова. Он постоянно застревал в этой рутине, с одержимостью работая над одной и той же песней, которая в итоге превращалась в полный бред. Он исполнял ее тремя или четырьмя разными способами, но мелодия при этом оставалась неизменной. Никто в его окружении не мог сказать ему, что он должен остановиться. Они все были под кайфом от кокаина и не могли понять это. Вот почему он не занимал достойное место в хит-парадах, и у него было так мало хитов. В этом деле очень важно развиваться, чтобы преуспеть, а Айк не умел этого делать.

Я же, наоборот, всегда стремилась к одному… развиваться. После попытки самоубийства появились две Тины. Одна из них принадлежала Айку – она плясала под его дудку, делала то, что он скажет. Как лошадь выкладывалась на сцене. Вскакивала с постели посреди ночи, когда Айк настаивал, чтобы я примчалась в его чертову студию, чтобы записать трек, и это необходимо было сделать сию минуту. Кормила его супом, делала массаж ступней, выслушивала его напыщенные бестолковые речи и принимала от него удары. Но больнее всего были не побои, не физическое и моральное унижение. Гораздо больнее было смотреть, как он транжирит наши деньги на женщин, наркотики и другие слабости.

Другая Тина стала лучше скрывать свои сокровенные мысли. Что бы ни происходило с Айком, я старалась сохранять спокойствие, оставаться собранной и немного удаленной от всего происходящего. Может показаться странным, но в эти трудные времена моим образцом для подражания стала женщина, которой я всегда восхищалась из-за ее умения сохранять самообладание в любой жизненной ситуации. Этой женщиной была Жаклин Кеннеди-Онассис.

Я восхищалась как самим президентом, так и первой леди, когда впервые узнала о них в 1960-х. Именно благодаря им я стала обращать внимание на политику. Я внимательно наблюдала за Джеки, изучала каждое ее движение и была под впечатлением от того, как она умеет говорить и одеваться. В какой-то момент я даже подумала: «Хочу быть похожей на нее». Конечно, быть не в точности как она. Лишь перенять кое-что от нее, при этом оставаясь собой. Помню, как я стала носить украшения из жемчуга. Просто пошла однажды и купила жемчужное ожерелье. Помню, как все говорили: «О, Тина Тернер перешла на жемчуг». Не знаю, может быть, надо мной посмеивались. Но почему бы мне не носить жемчуг? Я внесла в свой образ необычное сочетание броской одежды и жемчуга, и мне понравилось, как это выглядит.

В Жаклин Кеннеди-Онассис я ценила не только ее превосходное чувство стиля. За ее совершенным обликом пряталась неуверенная, ранимая женщина. Я читала, что у нее были комплексы по поводу ее больших рук. Она волновалась по поводу денег. Она боролась за свою жизнь после ужасной трагедии. Ее стойкость всегда была для меня источником вдохновения.

Однажды я встретила ее, и воспоминания об этом моменте такие яркие, как будто это произошло только вчера. Ike and Tina Revue только закончили выступление. Не помню точно, как называлось место, в котором мы выступали, но, возможно, это было в Бостоне. После выступления Этель Кеннеди пригласила нас в порт Гианнис, чтобы познакомить со своими детьми. Мы прибыли к Кеннеди в полном составе. Там мы все танцевали и замечательно проводили время.

Незадолго до этого Айк и я заселялись в один из отелей в Нью-Йорке, и я увидела, как Джеки и какая-то женщина постарше вошли в лобби из ресторана. Я была просто потрясена. Не понимая, что делаю, я бросила сумки и побежала прямо к ней. В обычной ситуации я бы этого не сделала – ведь я была с Айком, рядом с которым вела себя как послушная собака. Но в этот раз я не смогла удержаться.

– Миссис Кеннеди… точнее, миссис Онассис, я Тина Тернер и я просто хотела поздороваться, – сказала я.

Она посмотрела на меня и тонким голосом произнесла: «О, здравствуйте». А затем сделала едва заметный жест рукой. Я, конечно, уловила его и быстро протянула ей руку.

– Вы только-только побывали в порту Гианнис вместе с Этель, – сказала она. Я была в восторге от услышанного, потому что это означало, что Этель рассказывала ей, как мы проводили время вместе, и, значит, она уже немного знала обо мне.

Джеки была очень любезна, но женщина, сопровождающая ее, окинула меня пренебрежительным взглядом сверху донизу, вынуждая посторониться. Мне хотелось сказать: «Если она любезна со мной (я имею в виду Джеки), тогда и вы тоже, кем бы вы ни были, должны быть любезны по отношению ко мне». Затем я повернулась и увидела Аристотеля Онассиса, стоявшего позади. Я поприветствовала и его, как будто и его тоже знала. Я была в каком-то помутнении – такое впечатление на меня произвело общение с ней.

Когда Айк и я поднимались в наш номер, я все еще тряслась, потому что жутко нервничала. Я только что встретила своего кумира, женщину, которую я возвышала над всеми другими женщинами. Мне нравились ее жизнь, ее внутренняя сила и ее невозмутимость. А в тот день я полюбила ее еще больше за ту доброту, которую она проявила по отношению ко мне. Хотя Айк и знал, что значила для меня Джеки, что я чувствовала по отношению к ней, вы можете догадаться, что он мне сказал. Нет, я вам этого не скажу. Это слишком пошло и грубо. В этот есть сексуальный подтекст, как вы, наверное, уже представили себе. Айк всегда был таким, и поэтому я очень радовалась, когда у меня была возможность находиться подальше от него.

Это может показаться глупым, но больше всего мне нравилось уезжать от него подальше на своем «Ягуаре». Поскольку я могла сделать это самостоятельно, мне это очень нравилось. В этот момент я была одна, была свободна. Наверное, вы подумали: Тина, а откуда у тебя «Ягуар»? На самом деле мой первый «Ягуар» мне подарил Сэмми Дэвис-младший в 1970 году, после нашего совместного выступления в Лас-Вегасе. Помню его невероятный талант, дар настоящего провидца. В первый раз мы работали вместе на его эстрадном выступлении в конце 60-х, и он представил нас публике стихами:

So I don’t want to waste a second with idle chatterWe gonna get right down to the meat of the matterTo open up the show tonight we have a treat for youAnd I warn you, you will not be able to sit in your seat’Cause it’s Ike and Tina Turner, Ike and Tina Turner,Ike and Tina Turner, and their revue… for you[16].



Мы так хорошо провели время, работая с Сэмми, что по возвращении в Лас-Вегас в 1970 году мы совместно с ним приняли участие в популярном телевизионном шоу под названием The Name of the Game.

Некоторые артисты в знак благодарности отправляют цветы, но Сэмми был великодушным и щедрым человеком и сделал все со свойственным ему размахом. Он увел Ронду в сторонку и прошептал, что хочет сделать мне сюрприз: подарить машину. Я думаю, он собирался подарить «Мерседес», но Ронда, спасибо ей за это, сказала, что я люблю английские машины. И вот, как в сказке, роскошный белый «Ягуар XJ6» ждал меня у отеля.

Айк не был против, потому что знал, что Сэмми не имел на меня видов: он всегда относился ко мне, как к хорошему сотруднику.

Подарок Сэмми пробудил во мне любовь к быстрым машинам. В 1973 году Айк решил, что у меня должен быть новый «Ягуар XKE V12 roadster». Он отправил Ронду и меня в автосалон, и я выбрала эту машину. Никогда не забуду момент, когда, сидя за рулем, я выезжала из автосалона. Моя жизнь была ограничена, я всегда жила в каких-то рамках. Когда удавалось вдохнуть глоток свежего воздуха и поймать лучик света, это все меняло. Было поздно и немного туманно, когда я выехала на бульвар Уилшир на этом гладко-серебристом «Ягуаре». Мне казалось, что больше никого на дороге не было, только я одна… Я ехала с приспущенными стеклами, чувствуя себя при этом как в сказке. Я до сих пор слышу звук мотора, это «врум-врум»… Знак того, что машина готова отвезти меня, куда я захочу. Если бы только я знала, куда мне ехать. Я никогда не ездила на полной скорости, но все равно часто чувствовала прилив адреналина, как и другие автолюбители. Я с нетерпением ждала того момента, когда, наконец, смогу уехать из студии, потому что мне доставляло невероятное удовольствие забраться в свой «Ягуар» и ехать на нем до дома. Дорога занимала всего лишь пять минут, но я могу сказать, что эти пять минут принадлежали лишь мне.

Я почувствовала, что освобождаюсь от цепей, сковывающих меня все это время, когда стала обращать внимание на вещи, имеющие отношение к душе, к духовному миру. По натуре я исследователь, поэтому меня всегда тянуло к экстрасенсам и гадалкам. Я верю, что есть высший разум, высшее знание, и я хотела бы добраться до места, где смогу понять смысл всего, что происходит в моей жизни. Я хочу просмотреть всю свою жизнь в ускоренном виде, как в кино, а настоящий экстрасенс может помочь мне в этом. Нет, они не просто предсказывают будущее (хотя это мне тоже всегда нравилось, особенно когда мне предсказывали, что я сама достигну успеха). Мне кажется, что экстрасенсы также помогают мне прояснить мысли, понять, чего я хочу и какими должны быть мои действия. Иногда они помогают сделать выбор.

Когда жизнь с Айком стала совсем невыносимой, я обратилась к буддистской вере, чтобы помочь себе пережить трудные времена. Некоторые люди, в том числе мой младший сын Ронни, говорили, что это действительно работает. Распевание мантр, по их словам, может действительно помочь мне изменить некоторые вещи в своей жизни. Мой сын сказал: «Мама, ты можешь получить все, что захочешь». Он узнал это от своих друзей. Я не ожидала, что такое может произойти. Но надеялась.

Я узнала о буддизме Ничирен Шошу от своих друзей и начала потихоньку практиковаться, потому что знала, что Айку это точно не понравится. Я выросла, проговаривая молитву «Отче наш», поэтому принимала мысль о распевании мантр, что тоже является своего рода молитвой. Я начинала с «Отче наш», а затем в течение десяти-пятнадцати минут распевала мантру: «Нам-мьохо-ренге-кьо». Я не знала, какое значение имеют эти слова, потому что в литературе это не поясняется, но, когда я наткнулась на небольшую книжку о буддизме, которую подарил мне мой друг, я узнала, что не нужно задумываться над смыслом этих мантр. Нужно понимать, что само их звучание затрагивает некую часть, которая находится глубоко внутри меня и выводит меня на новый уровень познания.

Я обнаружила, что благодаря распеванию мантр неправильные установки уходят из моей головы. Я начала мыслить иначе. Все становилось легче. Мне необходима была новая установка, чтобы пережить этот ужасный брак, и моя «практика» (так это называется) помогла мне перепрограммировать свой разум, чтобы двигаться навстречу свету, принимать правильные решения. Я чувствовала, что, делая это, становлюсь сильнее.

Однажды кто-то спросил меня, есть ли связь между пением и распеванием мантр. Я объяснила, что распевание мантр это нечто другое. В этот момент вы произносите звуки изнутри – от сердца. Они идут из вашей души. У каждого человека есть песня, которая звучит внутри него. Об этом я знала уже давно. Вы можете найти это «ом» внутри вас самих и обрести мир внутри себя, когда вам действительно плохо. Мама Джорджи, моя бабушка, тоже напевала что-то похожее на «ом», и это не было песней. Временами она сидела в кресле-качалке и тихонько напевала, а я слушала. Это нельзя было назвать и мелодией, но я знаю – так она пыталась обрести точку равновесия внутри себя. Это была песня ее души. Каждый должен попытаться найти эту музыку своей души внутри себя.

Я хочу, чтобы как можно больше людей смогли понять, как важны медитация и молитва, как важно обрести духовность внутри себя. Когда я говорю о духовности, это, должно быть, пугает людей – они думают, что я призываю их быть религиозными, ходить в церковь, взывать к Богу, но на самом деле обрести духовность означает обрести божественное внутри себя. Начиная с баптистских молитв, я перешла к буддизму. Да, это разные слова, но суть от этого не меняется. Что бы я ни исповедовала, я всегда была духовным человеком. Мои практики помогают мне не опускать руки: справляться с жизненными проблемами на другом уровне, потому что я думаю о них уже по-другому.

Я и сейчас время от времени впадаю в уныние, мне бывает грустно, ведь я всего лишь человек. Но напевание мантр всегда помогает мне почувствовать себя лучше. Когда я приняла буддизм, я осознала, что только я несу ответственность за свою жизнь. Осознала, какой я хочу быть.

Если бы у меня были сомнения в силе буддизма, то они испарились бы в тот момент, когда Айк выразил свое отношение к моему распеванию мантр. Он набрел на мой домашний алтарь – маленькую комнатку, где были свечи, благовония, вода, фрукты и другие необходимые для медитативной практики вещи. Я прятала это все в свободной комнате. «Убери все это дерьмо из моего дома», – приказал он. Да, это было кощунство, но дело не только в этом. Айку было нелегко принять то, что у меня есть тайная жизнь. Во всем этом была какая-то мистика. В его понимании буддизм был своего рода магией вуду, и ему это не нравилось, он не испытывал к этому доверия. Вообще он боялся всего, что было выше его понимания. И тут я чувствовала свое превосходство. Я видела, что он боялся, что я наложу на него проклятие, и другие подобные глупости.

Я пришла к выводу, что, возможно, мантры действительно работают, когда в 1974 году мне предложили роль Королевы Кислоты в фильме Кена Расселла «Томми», снятом по одноименной рок-опере группы The Who. Айк держал меня на коротком поводке, поэтому я радовалась любой возможности выбраться из-под его влияния. Я была в восторге. В детстве я всегда мечтала играть в кино, это было одним из моих амбициозных планов. Бывало, я приходила домой после просмотра фильма и разыгрывала самые драматичные сцены для любого из домочадцев, кто готов был смотреть мое импровизированное представление. Особенно любила воссоздавать душераздирающие сцены смерти.

Я отправилась в Лондон, где проходили съемки фильма, уверенная в том, что стану кинозвездой. Я испытывала гордость за то, что привезла с собой одежду для съемок на случай, если мне не понравятся костюмы. И слава богу! Видели бы вы, что они хотели напялить на меня. Я умоляла: «Пожалуйста! Я привезла с собой юбку и аксессуары от Yves Saint Laurent». Дизайнер по костюмам (а по совместительству и жена Расселла) Ширли сказала, что я могу надеть их, хотя все равно подкинула мне громоздкие туфли на платформе в завершение облика Королевы Кислоты. Кену Расселлу понравилось, как я выглядела. Помню, как он сказал мне, что не знал, что у меня такие пышные волосы и что это как раз то, что нужно для образа.

Это была одна из тех редких поездок, куда Айк отпустил меня одну (он был как раз чем-то занят в Лос-Анджелесе), и все время, что я находилась в Лондоне, я чувствовала себя, как птица, которая, наконец, вылетела из клетки. Я была так рада, что Айк в этот раз ни во что не вмешивался, не находился рядом со своей гитарой, и я говорила про себя: «Я могу это сделать без тебя». Конечно, ему бы я так не сказала. Но сам факт того, что Айк понял, что мне тоже нужна самостоятельность и что это случилось уже во второй раз, не считая моего опыта работы с Филом Спектором над песней «River Deep – Mountain High», действительно радовал.

Наверное, вам сейчас покажется странным, если я скажу, что в то время я понятия не имела, что Королева Кислоты имеет отношение к наркотикам. Это было слишком для моей дикой и сумасшедшей жизни! Но все же я идеально вошла в образ этой диковатой леди в фильме «Томми». А почему бы и нет? К тому же я профессионально занималась вокалом в течение шестнадцати лет, а исполнение песен – это тоже своего рода актерское мастерство: как на сцене, так и в кино очень важно войти в образ, донести до зрителя эмоции, правильно передать слова (в моем случае это были слова песен). Мне очень понравилось сниматься в этом фильме, и я надеялась, что в будущем у меня еще будет возможность принять участие в съемках.

Пока я была в Лондоне, моя подруга Энн-Маргарет, которая тоже снималась в «Томми», пригласила меня принять участие в телевизионном шоу Ann-Margret Olsson. В первый раз я встретилась с Энн-Маргарет в 1973 году, когда мы с Айком выступали в отеле International Hotel в Лас-Вегасе, а она в отеле Tropicana. Ронде и мне удалось ускользнуть от бдительного ока Айка, чтобы посмотреть выступление Энн-Маргарет, а затем попасть в ее гримерку. Когда ее муж, Роджер Смит, открыл дверь и увидел меня, он был потрясен. «Ты не поверишь, – сказал он, – но Энн-Маргарет – твоя большая поклонница. Она хранит все твои альбомы». Затем он показал мне стопку этих альбомов прямо в той самой гримерной!

После этого мы стали хорошими подругами и замечательно проводили время, работая вместе над сценками и песнями для телешоу, включая исполнение песни «Nutbush City Limits» – этот хит о моем родном городе. Слова «A church house, gin house» сами пришли ко мне – это мои детские воспоминания. Я даже получала гонорары, когда песня стала хитом. Это было невероятно, потому что до тех пор я сама не получала никаких денег. Благодаря этому я вновь почувствовала вкус независимости.

Теперь, когда я проводила все больше и больше времени вне этого замкнутого круга, я думаю, что Айк начал чувствовать, что теряет контроль надо мной. В своей работе я все больше отдалялась от него, а значит, и от его группы Ike and Tina Turner.

– Твой партнер падет, как листок падает с дерева осенью, – предсказал мне экстрасенс несколько лет назад.

Слова пророчества обретали силу, дверь приоткрывалась, и я маленькими шажками удалялась от Айка. Надвигались перемены…

В июле 1976 года эти маленькие шажки переросли в гигантский скачок. Тогда мы летели в Даллас на выступление. Во время предыдущих поездок туда мы выступали в Lovall’s и в Skyliner в Форт-Уэрте, так что мы с нетерпением ждали возвращения туда. Но перелет оказался очень неприятным, поскольку как раз в это время Айк отходил от пятидневного «кокаинового бодуна» и был в отвратительном настроении. Он все время наваливался на меня и Энн Томас во время перелета. Было так унизительно находиться с ним рядом, когда у него «похмелье». Я чувствовала, как все смотрят на нас.

Все стало еще хуже, когда самолет совершил посадку. На улице было невыносимо жарко, столбик термометра не сходил с отметки в тридцать два градуса, и Айк захотел достать расплавленную плитку шоколада, чтобы съесть ее в машине. Он попытался дать мне немного, но я отпрянула в сторону, потому что была в белом брючном костюме от Yves Saint Laurent и не хотела запачкать его. Видимо, мой отказ от угощения был поводом для драки.

Все началось со слов. А его слова всегда были бранью. Но в этот раз, когда он произнес: «Да пошла ты», я сказала ему в ответ: «Да пошел ты». Как будто голос, который прятался во мне все это время, наконец, дал о себе знать. Это вызвало у Айка недоумение, он повернулся к одному из своих музыкантов и сказал: «Чувак, эта женщина никогда не разговаривала со мной в таком тоне».

Затем он начал избивать меня и для этой грязной работы снял свой ботинок.

Это действительно шокировало его. Когда последовал удар, я ответила на него ударом. И так удар за ударом. Мне было так хорошо от того, что я била этого грубого, пошлого мерзавца, который так долго унижал меня. Делая это, я вошла во вкус и чуть не сошла с ума. Это была последняя капля, которая переполнила чашу терпения. На протяжении всего пути до отеля Statler Hilton мы дрались друг с другом.

Когда мы, наконец, добрались до места, у меня было распухшее лицо, а мой когда-то красивый костюм был весь вымазан кровью. Когда мы выходили из машины, все взгляды были устремлены в нашу сторону. Айк заявил, что мы просто попали в аварию. Я выглядела как сломленная женщина. Я молчала. И Айк хотел в это верить, хотел верить, что он выиграл поединок, как и все предыдущие. Но правда была не на его стороне.

В номере я притворилась той самой Тиной, которую он знал: понимающей и всепрощающей женой; той, которая была обеспокоена его состоянием – головной болью, кровотечением из носа, усталостью, плохим самочувствием. Я делала все, чтобы помочь ему подготовиться к предстоящему выступлению: заказала обед, помассировала ему виски, уговаривая его немного вздремнуть, чтобы восстановить силы. Он слышал то, что ему хотелось услышать, но все это время я думала: «А что будет, если я просто возьму сумку и убегу?»

Именно это я и сделала. Как только Айк заснул, я достала небольшую косметичку, повязала платок вокруг пульсирующей головы и набросила накидку на плечи. Затем я вышла из этого чертового номера и оставила позади эту чертову жизнь.

Возможно, я и стала забывать это, но все же не разучилась убегать от змей.

Чувствуя прилив адреналина в крови, я помчалась на первый этаж, опасаясь, что встречу там кого-нибудь из окружения Айка, и проскользнула через кухню в переулок. Было темно, вокруг незнакомая местность, поэтому я спряталась за контейнеры для мусора и там обдумывала, что мне делать дальше. К сожалению, улицы позади отеля не были хорошим прибежищем. Низкие здания, окруженные пустырем, поросшим сорняками. Знаете, что я думаю теперь? Я думаю, моя воля к жизни была настолько сильна, что я не видела всей опасности. Ведь те заросли были мне по пояс в некоторых местах, и там могла ползать разная живность, которую я просто могла не заметить.

Я решила не останавливаться, потому что боялась, что Айк проснется и поймает меня, как он делал уже много раз. Я пробежала несколько кварталов, пока не добралась до межштатной автомагистрали I-30, где увидела отель под названием Ramada на другой стороне улицы. Возможно, был и более безопасный путь перехода через эту оживленную трассу, но я не знала местности. В смятении я выбрала самый короткий путь, который тянулся вдоль набережной через несколько полос скоростного шоссе.

Как только я сделала первый шаг, я подумала, что, если выживу, обязательно добавлю это к списку историй о том, как мне удалось избежать смерти. Не знаю, что больше меня пугало: проносящиеся со свистом фуры или оглушительный грохот во всем теле, который я ощущала, когда они проносились мимо меня. Один из водителей фуры в панике нажал на клаксон, еле заметив испуганную женщину, пробегающую перед его грузовиком по многополосному шоссе. Вот тогда я осознала, что скорость моего шага ничто в сравнении со скоростью десятиколесной фуры. К тому моменту, как я добежала до середины шоссе, она чуть не переехала меня. Мне кое-как удалось проскочить мимо нескольких больших грузовиков, и я уже никогда не узнаю, как мне удалось избежать смерти в тот момент.

Кто, кроме деревенской девчонки, знает, как пробежать через все эти поля, и вообще отважится на такие безумства? В ту ночь я чувствовала, будто некая высшая сила управляла мной. Каким-то образом мне удалось перебежать через шоссе и добраться до отеля Ramada, и тут я поняла, что впереди меня ждут препятствия посложнее. Айк всегда угрожал: «Если ты уйдешь, то уйдешь, в чем пришла». Он хотел сказать, что я останусь ни с чем. Он был прав. У меня в кармане были 36 центов и кредитка, избитое лицо, перепачканная кровью одежда. К тому же я темнокожая. Я в Далласе. Я понимала, что при таких обстоятельствах любой нормальный владелец отеля просто погонит меня в шею.

Я подошла к стойке ресепшена и представилась управляющему, объясняя, кто я такая, что мне пришлось убежать от мужа и что у меня нет при себе ни цента. Но я поклялась, что отдам ему деньги, если он предоставит мне номер на ночь. У меня в голове пронеслась мысль, что этот незнакомец может запросто воспользоваться моим уязвимым положением и даже изнасиловать меня. Я слишком устала и ничего не соображала, чтобы бояться. К счастью для меня, управляющий оказался хорошим человеком. Он немедленно отвел меня наверх в люкс и пообещал принести горячий суп с сухариками.

Когда я закрыла дверь, то подумала о том, что я сделала, и от этой мысли у меня подкосились ноги. А сердце ушло в пятки.

Я была в ужасе, но в то же время в предвкушении чего-то нового.

Я не просто сбежала от Айка. Я бежала навстречу новой жизни.

6. «When The Heartbreak Is Over»

[17]

«Time to move onwith my life nowLeaving the pastall behind».[18]



Если я скажу вам, что проснулась на следующий день после побега в панике от того, что не знаю, что делать дальше, как теперь смогу помогать детям, что будет, если Айк найдет меня, на что я буду жить дальше, это было бы ложью. У меня не было ответов на все эти вопросы (как и на любые другие), но я должна сказать, что моя жизнь обрела смысл после того, как я ушла от Айка. Да, я знала, что у меня нет денег, знала, что мне и детям придется нелегко, но сам факт того, что я, наконец, выбралась из этого ада, очень много значил для меня. Я почувствовала, что же такое настоящая свобода впервые за эти четырнадцать лет. Естественно, я волновалась, но в то же время мне было любопытно, какой теперь будет моя жизнь. Мне было тридцать семь лет, и я начинала все сначала.

Конечно же, мне пришлось начать ее с решения насущных вопросов, когда я вернулась в Лос-Анджелес. Менеджер Айка, который очень хорошо относился ко мне, позаботился о покупке авиабилета из Далласа в Лос-Анджелес. Я решила оставить детей на Айка в его доме на некоторое время. Я говорю «дети», хотя тогда они были уже достаточно взрослыми ребятами. Моему сыну Крейгу было почти столько же лет, сколько было мне на тот момент, когда я родила его. У него была девушка по имени Бернадет. Я знала, что моя сестра, мама и домработница Айка смогут позаботиться о мальчиках, пока я не придумаю, что мне делать дальше.

Пришлось искать прибежища у друзей, но в то же время я не могла жить у кого-то, кто знал Айка. В этом случае он мог бы найти меня и попытаться вернуть. Я решила, что безопаснее будет остаться у моих друзей-буддистов, а также у их друзей и родственников. Они были великодушны и пускали меня к себе, хотя у самих в жизни была некая неопределенность. В течение двух месяцев я переезжала с места на место, иногда жила в отдельной комнате, иногда находила себе уголок на уже обжитом кем-то пространстве.

Благодаря тому, что в юности я некоторое время жила у Хендерсонов, я стала достаточно щепетильной в хозяйственных вопросах. И до сих пор у меня очень высокие требования. Когда я оказалась в этой, так сказать, «богемной» обстановке, я сразу же принялась за уборку. Если хозяева куда-то выезжали или были на работе, я наводила чистоту в их доме, убиралась в шкафчиках, перебирала и выкидывала ненужный хлам. Тина пришла – значит, все будет блестеть и сверкать от чистоты и порядка. Мне не платили за это деньги, зато мне хватало работы, и я была рада, что могу быть полезной. Лучше быть чьей-то домработницей, чем женой Айка Тернера. Так я рассуждала на тот момент.

Уборка стала своего рода терапией, а медитация – другой формой этой терапии. Последователи буддизма верят, что все в этой жизни возможно. В это трудное для меня время я искала компании единомышленников, потому что на тот момент было очень важно находиться среди позитивных людей. Я знала, они помогут мне обрести позитивный настрой. «Нам-мьохо-ренге-кьо», – повторяла я час за часом. Медитируя и распевая мантры, я осознала, что это становится неотъемлемой частью меня, я видела, что это реально работает. Я чувствовала, как внутри меня открывается дверь в мое подсознание. Теперь я могла мыслить ясно и сосредотачиваться на своих мыслях. Раньше мне это давалось с трудом: приходилось сильно напрягаться, чтобы сосредоточиться на мыслях о себе. Медитация и мантры здорово помогли. Убедить себя, что нас с Айком больше нет, но, несмотря ни на что, я смогу жить без него, – вот что было самым трудным на тот момент.

Говорят, мы проходим через пять стадий переживания утраты: отрицание, гнев, диалог или торг, депрессия и смирение. Когда Айк проснулся в Далласе и понял, что меня нигде нет (и никакого выступления сегодня ночью или в ближайшее время не будет), он раскачивался между отрицанием происходящего и гневом, а также вел внутренний диалог с собой по поводу происходящего. Возможно, он убеждал сам себя, что я разыграла эту комедию в ответ на нашу драку и исчезла. Будучи самовлюбленным, он хотел верить, что Тина без Айка долго не протянет. Он заперся в студии наедине со своим лучшим другом, кокаином (а может, еще и с парочкой любовниц), который и был его утешением, и ждал, что я приползу назад с опущенным хвостом. Он сказал мальчикам, что думает поехать на юг, чтобы поискать другую «Тину», так же, как он нашел первую. Он думал, что найти мне замену – это пустяк.

Когда я все-таки не приползла, он решил сам прийти ко мне. Каким-то образом Айк узнал, что я у своей подруги Анны Марии Шортер, и однажды появился там с шайкой своих дружков. Я вызвала полицию, которая прогнала их. Следующая его попытка носила более мирный характер: он просто попросил о встрече. Я согласилась, но решила, что ни за что не соглашусь вернуться, даже если он убьет меня.

Я выбрала свою стратегию: выглядеть настолько непривлекательно, насколько возможно. Я наложила на себя много косметики (это было не в моем стиле), надела самое неподходящее платье. Айк подъехал на «Роллс-Ройсе». Дьюк был за рулем, как и тогда, когда мы ехали в Тихуану, и я думаю, в этот момент замкнулся тот самый порочный круг. Я села на заднее сиденье к Айку, говорила вежливо и спокойно, хотя эмоции с трудом позволяли мне это делать. Я всегда была обходительна с ним, потому что знала правила: не говорить ничего, что может стать поводом для драки.

Когда мы добрались до ресторана, мы оба чувствовали внутреннее напряжение. Айк нервничал, он хотел что-то сказать, но не знал, как найти подход. Наверное, я даже знаю, что он должен был сказать: «Моя жизнь кончена» или «Я постараюсь исправиться, если ты вернешься», что-то, чтобы убедить меня, что он хочет измениться. Но такие слова были для него чем-то неестественным, и даже если бы он правильно подобрал слова, это бы не сработало, потому что я знала, кто он на самом деле и кем он будет всегда.

Сразу же после нашей встречи Айк испробовал другую тактику. Он запихнул в машину всех четверых мальчиков и отвез их ко мне, а также дал денег, которых хватило бы, чтобы оплачивать аренду дома в течение месяца. Этот поступок я расценивала как вызов. Этим он хотел сказать: «Ну, давай, попробуй, поживи самостоятельно. Я знаю, скоро ты соскучишься по своей прежней жизни». Я напоминала себе, что я – девчонка, которая любит рисковать. И тут я шла на большой риск. Но когда я все-таки выбралась из мира Айка и почувствовала, что такое независимость, пути назад к прошлой жизни под его контролем больше не было. Единственное, в чем я нуждалась, – это план действий.

Я позвонила Ронде, понимая, что только она может разрешить любую проблему, будь то сломанный микрофон, машина или сломанная жизнь. Мы всегда приходили на помощь друг к другу, несмотря на попытки Айка разделить нас. Наши разногласия из-за ревности в прошлом оказались пустяками. Мы много пережили вместе, были и неприятные моменты, но теперь пришло время подумать о будущем. Я попросила ее стать моим менеджером.

Я объяснила, что меня в прямом смысле слова ждут большие проблемы. Ронда знала о моей ситуации с юридической точки зрения. Когда я покинула группу Ike and Tina Turner Revue, все намеченные выступления пришлось отменить. Так как именно я выступала инициатором разрыва контракта (Айк был готов и желал выступать, но без меня он не мог бы этого сделать), я должна была выплатить штрафы за упущенную выгоду. Но денег не было. В этот период их совсем не было. Мне нужно было найти способ выплатить все кредиторам и при этом содержать свою семью. В то время Айк наблюдал за всем с высоты птичьего полета и надеялся, что я сдамся.

Ронда принялась за дело в привычном для нее боевом стиле. Сначала она узнала, что никто не хочет связываться с Тиной без Айка. «Это только половина шоу, – говорили ей. – Это не привлечет людей». У нас были очень трудные времена. Так как никаких перспектив не намечалось (у нас не было группы, бэк-вокалистов, костюмов), самой простой работой было выступление в телевизионном шоу. Представившись именем Шэннон, чтобы Айк не смог узнать о наших планах, Ронда обзванивала популярные телешоу (такие, как Hollywood Squares, The Brady Bunch, а также Donnie and Marie) и предлагала наши услуги. Она звонила и говорила, что я готова выступить в телешоу (в любом шоу – мы будем рады взять любой заказ) и называла ту или иную дату, когда я буду готова к работе.

К счастью, ей удалось договориться о съемках в телешоу с высоким рейтингом, которое вела Шер. В 1975-м мы с Айком уже снимались в этом проекте: это было как раз после ее развода с Сонни. Я думаю, для нас обеих эта первая встреча стала сюрпризом. Она ожидала увидеть Тину в сексуальном облике, ту Тину, которую она видела на сцене: взбалмошную женщину в короткой юбке и рубашке до пояса. Она не ожидала увидеть другую Тину Тернер: в облике элегантной леди в шелковой блузке, брюках и на высоких каблуках, не прибегающую к непристойным словечкам. В то же время для меня встреча с Шер также стала открытием: я увидела, как она была счастлива, оставшись одна. Без Сонни Шер стала свободной. Она управляла своей карьерой и личной жизнью – у нее была своя музыка, свои друзья, она распоряжалась своим временем. Именно такой я хотела быть в своей жизни – в жизни без Айка.

Оглядываясь назад, я понимаю, что мы обе оказались в одинаковом положении. Обе были очень молодыми, когда встретили своих мужей. Шер было всего шестнадцать, когда она связалась с Сонни. Мы не знали, как делать самые простые вещи, потому что нам и не приходилось о чем-либо беспокоиться – все делали за нас. Вот какими мы были: знаменитостями, купающимися в деньгах и в то же время не имеющими понятия, как выписать чек. Многие женщины эпохи 60–70-х полагались на своих мужей в вопросах совместного бизнеса. И именно мы оказались в щекотливом положении, зарабатывая деньги, но при этом не имея доступа к управлению заработанными средствами.

Неудивительно, что после развода мы оказались в сложном финансовом положении. Все было не на нашей стороне. После того как Шер разорвала совместные контракты, она задолжала Сонни два миллиона долларов в качестве компенсации за потерю доходов. Моя ситуация была немного другой – на меня посыпались иски из-за отмены выступлений Айка и Тины. Но Шер и я были решительно настроены сделать все возможное, чтобы обрести финансовую независимость. Шер рассказывала, что она дала первый концерт в «Сизарс-пэлас», чтобы рассчитаться с Сонни. Мне же пришлось браться за любую работу, даже за самую мелкую, пока я, наконец, смогла выбраться из этой долговой ямы. Пока у меня было здоровье и я была в хорошем расположении духа, деньги были для меня не так важны, как свобода.

Работать с Шер было одним удовольствием. На сцене у нас были полная гармония и взаимопонимание. Когда я должна была участвовать в шоу, она обычно шутила, что ей нужно подготовиться к нашествию «урагана» под названием «Тина». Шер поговаривала: «О нет, нужно потренироваться, Тина надвигается». Она знала, что в танце мне не было равных. Я все делала с полной отдачей, и поэтому ей приходилось потрудиться, чтобы угнаться за мной, но все это было очень забавно. Я думаю, что зрители сказали бы, что мы действительно наслаждались обществом друг друга: между нами были полное взаимопонимание и симпатия.

Появление в телешоу Hollywood Squares – это совсем другая история. Шоу было своего рода викториной в формате игры «крестики-нолики», а в этих самых клеточках были знаменитости. Они отвечали на вопросы, а участники викторины решали, правильно или нет ответили звезды. Обычно организаторы приходили в гримерку до начала шоу, чтобы обсудить возможные темы вопросов. Я помню, что гордилась, что была проинформирована. И чувствовала полное спокойствие, пока не началось шоу и один из участников, Питер Маршалл, не задал мне вопрос: «Тина… Где Айк?». Это было самое последнее, что мне хотелось услышать. Тут мне пришлось немного понервничать. А дальше пошли вопросы, которые я слышала впервые. Я обнаружила, что в прямом эфире темы немного отличались от тех, которые мы обсуждали, поэтому вряд ли можно было ответить правильно. На некоторые из них я ответила верно, но замешкалась, и это беспокоило меня, хотя я осознавала, что это всего лишь игра. Когда эпизод Squares с моим участием показали по телевизору, мои мальчики не переставали подшучивать надо мной. «Мама выставила себя на посмешище», – так они шутили, когда думали, что я их не слышу. Я пыталась защитить себя, но они даже не слушали.

Да это и не имеет значения. Мне пришлось забыть о гордости и делать все, чтобы выкарабкаться. Я всегда старалась шутить по этому поводу. Я называла эти дни «Операции Тины под названием «Ой», потому что этих «ой» было на самом деле очень много, когда я только начинала свою самостоятельную жизнь. В некотором смысле я даже освободилась от одного из комплексов – стремления делать все идеально. Я осознала, что не нужно бояться, что я чего-то не знаю, или скрывать, что у меня не хватает опыта. Я просто могла сказать «Я этого не знаю» и пообещать себе, что научусь на своих ошибках и постараюсь исправиться, сделаю это лучше в следующий раз. Моей единственной целью на данный момент было выжить.

Я нашла для нас маленький домик на Сансет-крест в Лорел-Каньон и брала напрокат все от мебели до посуды, чтобы создать уют для своих мальчиков. Я не позволяла использовать в своем доме нецензурные слова и следила за их манерами. У меня были большие опасения насчет них. Я не хотела, чтобы они стали избалованными и ни на что не годными людьми, поэтому наступило время научить их быть более самостоятельными. А это было нелегко, потому что они привыкли к тому, что при них всегда были няньки и служанки. Кто-то постоянно убирался за ними, особенно когда мы были в разъездах. Теперь же они осознали, что обстоятельства изменились. Мальчики понимали, что Айк по-прежнему ведет такой же эгоистичный образ жизни, как раньше. И в то же время я думаю, что это стало для них хорошим уроком.

Меня не расстраивало то, что нам приходилось жить в таких стесненных обстоятельствах. По своей природе я оптимист. В любом случае как при расставании, так и при разводе открываются возможности для перемен, для начала новой полноценной жизни, в каком бы направлении вы ни шли. Если у тебя ничего нет за душой, то ты начинаешь новую жизнь с чистого листа. Так я себе говорила, и мне это нравилось. У нас с Рондой получилось сколотить небольшое состояние. Небольшую часть денег я тратила на создание имиджа и светскую жизнь, а затем мы с Рондой покрывали основные расходы: аренда жилья, газ, питание (на самом деле я выписывала продовольственные талоны, чтобы обеспечить себя продуктами), оплата исков. Когда мы заканчивали с оплатой всех счетов, у нас оставалось около десяти долларов, которые мы делили между собой! Будучи «двумя девицами на мели», мы не гнушались «голубых талонов» (известных как «зеленые талоны» в Калифорнии) для приобретения необходимых в хозяйстве вещей. К счастью, у Ронды было несколько кредитных карточек на всякий случай, и, поверьте мне, мы смогли эффективно ими воспользоваться, пусть и чаще, чем следовало.

Вскоре я подала на развод, потому что хотела уладить все вопросы, связанные с Айком раз и навсегда. Но при каждой возможности он упирался. Он был в стадии отрицания, до сих пор верил, что Айк и Тина снова будут вместе, хотя бы как дуэт исполнителей. Я поставила его на место на встрече с Майком Стюартом. Майк был директором United Artists, звукозаписывающей компании, с которой мы работали в последний раз. Выступая в интересах Айка, он спросил, хочу ли я вернуться. В этом случае Айк предоставит мне все, чего я захочу, обещал Майк.

Я ответила ему: «Нет, Майк. Я знаю, с чем имею дело. Я не могу вернуться к этому окружению, потому что это опасно. Айк забудет все, о чем шла речь на этой встрече, как только примет в своей студии дозу кокаина». В этот момент мне показалось, что Айк сорвется с места, чтобы ударить меня. Я не знала, что буду делать, как буду защитить себя, но я не была намерена бояться – больше меня не запугаешь. Не будет никаких новых контрактов или какого-либо сотрудничества, никаких связей, никаких отношений, личных или профессиональных, с Айком Тернером. Наши с Айком отношения закончились раз и навсегда.

Айк почему-то еще удивлялся. Отказавшись от всего, я будто подлила масла в огонь. Он был в ярости, как бык, увидевший красную тряпку. Когда он понял, что я ушла окончательно, то решил применить силу – это единственное, при помощи чего он мог нанести свой ответный удар. Он захотел наказать меня и Ронду, когда узнал, что и она была нелояльна по отношению к нему. Самое страшное, что у него всегда были «верные солдаты», выполняющие то, о чем он попросит. Айк всегда держал в своем окружении отморозков, которым нравилось верить, что они вне закона. Вести охоту за двумя одинокими женщинами и четырьмя подростками, наверное, было действительно подло, и на такое решаются только последние бандиты, но это именно то, чем они занимались.

Однажды ночью мы были дома и услышали несколько громких выстрелов со стороны улицы. Мы посмотрели, что случилось, и увидели, что заднее стекло автомобиля Ронды было изрешечено пулями. В другой раз они стреляли уже по нашему дому. Мы так испугались, что Ронда спала на полу в мальчишеской комнате, а я в своей гардеробной, потому что в нашей комнате было мансардное окно и я боялась новых выстрелов. Позже подруга Ронды слышала, что дружки Айка трепались о том, что они сделали. Потом кто-то поджег машину девушки Крейга, которая стояла перед домом. Нам пришлось бежать за водой и одеялами, чтобы потушить огонь.

В это страшное время для меня было очень важно ясно мыслить. Я стала медитировать и читать мантры по четыре раза в день – два часа утром и два вечером. Все это помогало мне сосредоточиться. Я также предприняла «реальные» меры, чтобы защитить себя после того, как услышала из надежных источников, что Айк хочет с кем-то договориться, чтобы решить проблемы со своей Тиной. Он также попытался нанять кое-кого, чтобы убрать меня, или сровнять с землей, или как еще это называется. Этого было достаточно, чтобы убедить меня, что мне нужно оружие для самообороны. Я попросила у друга достать для меня пистолет. И с тех пор, как я обзавелась им, я всегда носила его с собой. Айк дал мне понять, что будет присылать незнакомых мне людей, чтобы они сделали всю грязную работу. С тех пор я стала бояться незнакомцев. Я стала как параноик: мне казалось, что они повсюду следят за мной.

Однажды я была за рулем своей машины, и меня остановила полиция. Они что-то увидели в моей машине и захотели задать мне несколько вопросов. По их просьбе я вышла из машины и встала на обочину дороги. Они спросили, куда я еду, и я объяснила, что еду на сеанс медитации, что было абсолютной правдой. У полицейского был озадаченный вид, он сказал: «А зачем вам тогда пистолет?» Вот почему они остановили меня – увидели пистолет, торчащий из сумки. Пистолет, предназначенный для того, чтобы защитить меня от Айка. Я не знала, что он был настолько заметен в сумке на передней панели «Ягуара».

Буддизм и огнестрельное оружие могут показаться действительно необычным сочетанием. Пытаясь вступиться за себя, я начала рассказывать про своего мужа Айка Тернера, что я чувствую себя в опасности, потому что он сказал, что собирается «убрать меня». В полицейском участке все знали про Айка (кажется, весь мир знал про Айка!). Но все же полицейские предупредили меня, что муж, который хочет убить тебя, не является поводом носить с собой заряженное оружие, поскольку это нарушение закона штата Калифорния. Этот урок я усвоила.

Были времена, когда я чувствовала, что совсем одна. Мама была на стороне Айка. Для нее он всегда был прав, потому что у него большой дом, «Кадиллак» и деньги. И к тому же она всегда считала талантливым именно Айка. «Ты нуждаешься в нем», – постоянно повторяла она, отказываясь понять, что у меня тоже есть свой талант. Я пыталась объяснить ей, что она не понимает, что такое жить с Айком, что я никогда не вернусь. И что бы я ни говорила, мама все равно продолжала боготворить его, быть на его стороне, как будто она была его матерью. Это, конечно, обидно, но в этом нет ничего удивительного – ведь она не видела меня на протяжении стольких лет.

Но времени залечивать старые болячки совсем не было. Мне нужно было работать, и, к счастью, мне удалось убедить Майка Стюарта составить правильный акт. Ронда организовывала для нас выступления в кабаре, отелях и казино. Посетители в этих заведениях хотели видеть исполнителей постарше и более прилежного вида. Я же не была привыкшей к этому – меня всегда тянуло назад, на сцену к музыкантам и танцорам, мне хотелось выбирать то, что я буду исполнять, выбирать для себя костюмы (особенно от известного дизайнера Боба Мэки, которого я встретила, когда работала с Шер), а также давать концерты по своему собственному графику. Ведь теперь я, наконец, стала независимой.

Я старалась концентрироваться на том возбужденном состоянии, которое каждый раз подталкивало меня к выходу на сцену. И по правде говоря, совсем не имело значения, смотрят на меня пять человек или пятьсот – я всегда верила, что и для небольшого числа людей я тоже должна устроить грандиозное представление, стараясь при этом изо всех сил. Меня не волновали проблемы с гардеробом (в один из вечеров я и мой костюм для номера «Big Spender & Downhill Stuff»[19] так и не нашли друг друга!) и то, что на каждом моем выступлении появлялись приставы.

Тяжело было быть все время в разъездах, но возвращаться домой было не легче. Когда я отправлялась на гастроли, я всегда договаривалась с кем-то, кто мог присмотреть за мальчиками, накормить их. Это могла быть домработница или моя мама с Эллин. Я называю их «мальчиками» по привычке: Крейг, Айк-младший, Майкл и Ронни были на тот момент молодыми мужчинами. Однажды я пришла домой и застала типичную сцену из мультика про «холостяцкую вечеринку». Невообразимый бардак! Я едва смогла подняться по лестнице: повсюду было столько мусора. «Ой, это мама», – сказали они друг другу с сожалением, когда я застала их врасплох. Я подумала, что они достаточно взрослые и знают, что делают, поэтому я это допускала.

В другой раз я вернулась с гастролей в пустой дом. Было Рождество. Не помню, где были мальчики, но я осталась совсем одна. Я разожгла огонь в камине (с самого детства я любила камины), села в гостиной и так встретила праздник. Под елкой был один единственный подарок – ваза от моей юридической фирмы (я до сих пор храню ее). Помню, я подумала тогда, что в этой вазе самые красивые цветы, которые я когда-либо видела. Возможно, мне так показалось, потому что это был мой единственный подарок на Рождество. Но меня это не расстроило. Каждый раз, когда я оказывалась в подобной ситуации, я всегда принимала ее. Вместо того чтобы расстраиваться, я напоминала себе, что я дома и могу насладиться тишиной и покоем. Счастье – это естественное для меня состояние.

Чем больше времени проходило после нашего разрыва с Айком, тем меньше терпения у меня оставалось на проявления его больной психики. Он до сих пор преследовал меня и часто появлялся, когда я меньше всего ожидала его увидеть. Однажды ночью он и двое отморозков приехали в аэропорт, откуда я должна была отправиться на концерт. Айк пытался грубо обращаться с моими музыкантами и парнем, которого я наняла в качестве телохранителя. Я путешествовала в присутствии охраны, потому что никогда не знала, что может случиться. Музыканты посмотрели на Айка так, как будто хотели ему сказать: «Даже не думай создавать проблемы». Они хотели попасть на рейс, попасть на свою работу, и я успокоилась от того, что они оказали мне такую поддержку.

Затем Айк уставился на молодого телохранителя, который не знал его, и сказал: «А кто ты такой, черт возьми?» Я никогда не разговаривала в таком тоне, и мне стало не по себе. Бедный мальчик, наверное, думал, что его работа заключалась только в том, чтобы следить за чересчур активными поклонниками, но никак не догадывался, что ему придется иметь дело с разъяренным мужем с поганым языком. Айк к тому же добавил еще одно оскорбление: он назвал парня «колбасной жопой». Парень был немного тучным, но он никогда раньше не слышал такого ругательства. Айк не был в курсе, что эта самая «колбасная жопа» имеет связи с лос-анджелесской мафией. Я тоже об этом не знала, пока на следующий день мне не позвонил приятный мужчина, который сказал, что знает, что произошло в аэропорту, и спросил, нужна ли мне помощь, чтобы разобраться с Айком. Думаю, они хотели предложить убрать его. Я растерялась, не знала даже, что сказать, и передала трубку Ронде.

Это немного напоминает сцену из комедии, однако тогда было действительно страшно. Было даже опасно. Никогда не знаешь, на что способен Айк со своими отморозками, ведь при них было оружие. Думаю, именно тогда я действительно поняла, что тут не до шуток. Люди разводятся, но все обходится без оружия и побоев. Пришло время ускорить бракоразводный процесс.

Было много споров по поводу раздела имущества, и казалось, что это не закончится никогда. В день, когда мы отправились к судье, чтобы обсудить условия развода, Айк бросал на меня угрожающие взгляды. Мне хотелось сказать: «Ты такой идиот. Ты думаешь, ты и сейчас можешь влиять на меня? У тебя нет власти надо мной». Судья обратился ко мне: «Мадам, что вы хотите?» Я сказала, что оставила кое-какие драгоценности в студии. В ответ на это Айк огрызнулся: «Там нет никаких драгоценностей».

Я понимала, к чему это приведет. Айк использовал бракоразводный процесс, чтобы как можно дольше мы были связаны друг с другом. Была бы постоянная война, все больше и больше споров, и оставался только один способ покончить с этим. Я сказала судье: «Забудьте о драгоценностях. Забудьте обо всем. Все это кровавые деньги. Я ничего не хочу». Он спросил, уверена ли я в этом. Я ответила, что уверена на все сто процентов. Однако у меня все же было одно требование. Я хотела и дальше продолжать использовать имя «Тина Тернер», а оно принадлежало Айку, так как именно он заполучил все права на этот товарный знак с самого начала существования Ike and Tina Turner Revue. Судья вынес решение в мою пользу, и я вышла из зала заседания с именем Тина Тернер и своими двумя «Ягуарами» (один из них от Сэмми Дэвиса-ладшего, другой – от Айка).

Теперь это кажется забавным – нет денег на еду, аренду, другие нужды, нет денег, чтобы оплатить счета, но зато есть два «Ягуара»! Я знаю, что думал в тот момент Айк. Эта тетка слишком старая. Она ничего не добьется. Опять отрицание. И это никак не проходило. Мой возраст (мне тогда было тридцать девять), пол, цвет кожи и то время, в котором я жила, – все было против меня. Знаете, что я говорю людям, если они спрашивают: «Что вы делаете, когда все шансы не на вашей стороне?»? Я говорю: «Нужно двигаться дальше. Ни в коем случае не останавливаться. Неважно, что вам дали пощечину – подставьте другую щеку. Вам больно? Нет времени думать, что вам плохо, нет времени задумываться о том, что в прошлом кто-то сделал вам плохо. Вы просто обязаны двигаться дальше».

7. «Overnight Sensation»

[20]

«Two dollar highheelshoes and ahonky tonk dressIn the rhythm andthe soul reviewsI had a dream Iguess».[21]



Именно это я и делала. Я просто продолжала двигаться. Я никогда не говорила: «У меня нет этого, у меня нет того». Я говорила: «Пока у меня этого нет, но я получу это». Для меня жизнь была своего рода танцем, где я продумывала каждый шаг и, что еще важнее, то, когда именно сделать этот шаг.

Помню, однажды я лежала в постели и чувствовала себя немного подавленной. Я говорила себе: «Мне нужно подумать, что делать дальше». Был 1979 год. Ронда хорошо справлялась со своей работой: она находила для меня заказы, но все это были только шоу в кабаре. У меня же были поистине грандиозные мечты. Я хотела, чтобы мои выступления собирали полные залы. Как у The Rolling Stones и Рода Стюарта. Звучит, как амбиции сорокалетней певицы, чьи лучшие годы, казалось, уже прошли. Но я даже тогда не зацикливалась на возрасте. Я не выглядела на сорок лет. Я носила парики, а под ними пряталась седина, которую никто не видел! Я танцевала как заведенная, носилась по сцене словно юла. Я чувствовала себя молодой, полной сил и энергии женщиной. А нуждалась я в руке мастера, который задаст верное направление моему движению по карьерной лестнице.

Рава Дэли, одна из моих танцовщиц, рассказывала, что знает менеджера по имени Ли Крамер, чьей клиенткой в свое время была Оливия Ньютон-Джон. Рава убедила меня, что мне нужно связаться с Ли и его помощником, австралийцем по имени Роджер Дейвис, который буквально только что как раз прибыл в Америку. Я послушалась и назначила с ними встречу. Роджер знал все про Айка и Тину, и ему также была знакома моя песня «Nutbush City Limits», которая в какой-то момент стала хитом в Австралии. Роджер был молод, ему было всего двадцать шесть, но у него уже был опыт в индустрии шоу-бизнеса. Перед тем как Роджер переехал в Америку, он успел поработать музыкантом и администратором гастролирующей группы, а еще он был менеджером популярной австралийской группы под названием Sherbet в те годы, когда она имела наибольший успех.

Теперь мы с Роджером шутим про нашу судьбоносную встречу и первое впечатление, которое произвели друг на друга. Я подумала, что Роджер выглядит старше своего возраста – мне показалось, что ему чуть за сорок. А еще я никогда не видела человека, у которого было столько хлама – его офис буквально разрывался от книг, пластинок и прочей ерунды, и все это было сложено в кучи вокруг него самого. Создавалось впечатление, что он какой-то барахольщик.

А что он подумал обо мне? Зная о нашей с Айком нашумевшей истории, Роджер ожидал увидеть женщину постарше. Благодаря парику я всегда выглядела моложе своих лет. Моя одежда тоже создавала образ более молодой женщины. Он послушал несколько исполненных мной песен (казалось, это его не впечатлило) и посмотрел на меня так, будто не был уверен, что делать со всем этим странным сочетанием противоречий. Роджер говорил мало, но когда делал это, то аккуратно подбирал слова. «Что вы хотите?» – спросил он с задумчивым видом.

Я повела себя предельно честно, поскольку не было смысла вести себя иначе. С тех пор как я ушла от Айка и стала жить своей жизнью, я узнала, что амбициозна. Я сказала: «Ну, я только что развелась. Я в долговой яме. Мне нужен менеджер. Нужна звукозаписывающая компания. Я хочу записать новые альбомы. А еще я хочу собирать полный зал слушателей, как The Rolling Stones и Род Стюарт». Этими словами я выложила все карты на стол. Если даже Роджер посчитал меня сумасшедшей после такого ответа, он этого не сказал. Я рассказала ему, что выступаю в «Венецианской комнате» в отеле Fairmont в Сан-Франциско и пригласила его и Ли Крамера туда.