Каллум рассуждает здраво. И голос, и дыхание ровные. Значит, это не вспышка памяти. Слава богу.
— Где же он?
— Черт его знает. Уйти далеко он не мог, но нам нужна помощь. В темноте сами мы не сможем обыскать всю эту местность.
Я еще раз окидываю взглядом сарай и вслед за Каллумом выхожу за дверь. Куини неохотно присоединяется к нам.
— Я кричал, но, думаю, парень или испуган, или впал в ступор. Может, ты попробуешь?
Я пробую. Зову Арчи по имени, говорю, что он в безопасности, что мы отвезем его к маме и папе, но он либо не слышит нас, либо не верит. Мы светим фонарями по обе стороны тропинки, но если Арчи и прячется за камнями и кустами, то не решается покинуть своего укрытия.
— Как ты умудрился его потерять? — спрашиваю я, когда чувствую, что пора передохнуть от криков.
— Я не мог резко остановиться, иначе вы с Поросенком вылетели бы через лобовое стекло. А когда выскочил из машины, он уже нырнул в какие-то кусты и снова пропал. Я кричал. Затем пошел в ту сторону, где, как мне казалось, он исчез, но не мог его найти. Хотел уже повернуть обратно, но увидел сарай.
Мы вернулись на дорогу; до нашей машины метров тридцать.
— По крайней мере, он жив.
— Да. Но все равно нужно найти его сегодня. Он появился передо мной всего на секунду, но вид у него был неважный. Похож на привидение… Постой. Кэт, ты оставила водительскую дверь открытой?
Каллум бежит к машине. Я тоже пытаюсь бежать, но обнаруживаю, что с трудом переставляю ноги. Он приближается к машине, заглядывает внутрь — и замирает, словно оцепенев. Выражение его лица я не вижу.
Каллум наклоняется, и я ускоряю шаг. Сердце готово выскочить из груди. Когда он снова выпрямляется, я уже бегу к нему. На этот раз на меня смотрят две пары глаз. Каллум держит на руках Арчи Уэста.
Не привидение. Не труп на дне торфяного болота. Не тело под грязными одеялами в доме какого-то педофила, с синяками от пальцев на шее. Не скелет, медленно разлагающийся в затонувшем корабле. Пока мы с Каллумом обыскивали пустошь, этот сообразительный малыш забрался в нашу машину.
— Нахально устроился на моем месте. — Каллум высвобождает руку и тянется за одеялом. — Хотя очень замерз.
Я беру Арчи у Каллума. Впервые за три года у меня на руках живой, дышащий ребенок.
12
— Сам он не мог так далеко уйти. — Каллум выключает радио и прибавляет скорость. — И это не спонтанное похищение. Кто-то его спланировал. Подготовил сарай.
— В любом случае он, похоже, не пострадал. — Я смотрю на тихого дрожащего мальчика у себя на коленях. Лицо Арчи прижато к моему плечу. Глаза у него закрыты, но я не думаю, что он спит.
Каллум не отвечает.
— Жестокое обращение оставляет следы. А он цел и невредим, если не считать нескольких порезов и синяков. И одет.
Каллум говорит так тихо, что мне практически приходится читать по губам.
— Этот сарай пахнет сексом.
Я шокирована. Я чувствовала запах мочи и кала мальчика, землистый запах торфа и, как мне кажется, пива из открытой банки. Но не чувствовала…
— Стопфорд с коллегами могут обследовать место преступления? У них есть нужное оборудование.
Каллум поворачивает руль, объезжая выбоину на дороге.
— Для таких случаев, как этот, они запросят помощь. Напортачить никак нельзя. История обязательно появится в британской прессе — это лишь вопрос времени.
— А армия? Военная полиция?
Каллум качает головой:
— У них совсем другие правила. Наверное, кто-то прилетит из Британии.
— Стопфорду будет непросто задержать здесь круизный лайнер. — Мне кажется, что вдалеке я вижу огни. К нам едут люди. — Не говоря уже о туристах, которые приехали сами по себе. У всех свои планы.
Каллум не отвечает.
— Что?
Молчание. Меня бесит, когда он так себя ведет.
— Думаешь, я обманываю себя, предполагая, что это может быть кто-то из туристов?
— Думаю, полностью этого исключать нельзя.
Мы оба умолкаем. Огни впереди нас выстраиваются в цепочку. Машины приближаются.
— Я собираюсь уехать домой. — Каллум смотрит на колонну автомобилей, которая движется к нам. На секунду я теряюсь. Что он имеет в виду?
— В Шотландию, — прибавляет он. — Насовсем.
Мы едем дальше. Он не отрывает ладоней от рулевого колеса, а взгляда — от дороги.
— Там все почти такое же. По крайней мере, на побережье. Дерьмовая погода. Много больших шумных птиц. Все суют нос в чужие дела.
Внедорожник внезапно останавливается. Я пытаюсь разглядеть выбоину на дороге, заблудившуюся овцу или мертвую собаку. Ничего. Дорога свободна. Каллум повернулся ко мне. Я смотрю вперед, на свое отражение в лобовом стекле, и мне кажется, что машина слегка раскачивается в такт с моим бьющимся сердцем.
— Поехали со мной.
* * *
Кажется, прошло несколько часов, прежде чем мы с Куини добираемся до дома. Я с трудом переставляю ноги. Срываю с себя одежду, и мы вдвоем забираемся под одеяло. У меня совсем нет сил, но сон долго не идет.
С возрастом я все чаще размышляю о том, что чем шире круг людей, которых мы любим, тем сильнее и одновременно слабее мы становимся. Когда я была маленькой, моя вселенная состояла из трех человек: мамы, папы и меня. В возрасте восьми лет появилась Рейчел, и в гармонии нашего маленького трио зазвучал новый голос, громкий и яркий. Когда я потеряла обоих родителей — слишком рано, но такое случается, — Рейчел и Бен взяли меня за руки и удержали от падения. Несколько лет нас опять было трое, а затем мы разбросали вокруг серебряные нити и поймали в них мальчиков. Сначала Нэда, затем Кристофера, Кита и Майкла, четырех взъерошенных, сильных, шумных, пахучих, щекастых мальчиков, каждый из которых был неповторимой личностью, но вместе они становились похожими на стаю волков. Зализывали друг другу раны, если это было нужно. Затем я забеременела в третий раз, и Рейчел сказала мне, что тоже пытается. Четверо должны были превратиться в шестерых — мы были уверены, что это будут еще двое мальчиков. Некоторые женщины рождены для того, чтобы давать миру воинов, и нам с Рейчел выпала именно такая роль. Несколько коротких лет мне казалось, что мир недостаточно велик, чтобы вместить всю любовь, которая переполняла мое сердце.
И еще был Каллум.
* * *
Я проспала час, и мне снился сон об убийстве. Потом я сидела в саду, завернувшись в лоскутное одеяло, с Куини на коленях, среди личной коллекции мертвых китов. Восходит солнце, и у меня такое чувство, что меня медленно проглатывает смерть — похоже, так и должно быть.
«Поехали со мной», — сказал Каллум этой ночью, за несколько минут до того, как мы передали Арчи плачущим родителям.
«Будем жить в Шотландии. Очень похоже на Фолкленды, где такая же ужасная погода, люди любопытны, а дикие животные большие и шумные».
И будто в подтверждение моих мыслей прямо передо мной проносится птица. Это альбатрос. Огромная и сильная птица, которую даже здесь редко видят над сушей, и я вдруг вспоминаю любимую поэму Рейчел.
Старый Мореход во время долгого плавания в суровых южных морях убивает альбатроса — жестоко и беспричинно. Мертвая птица на шее главного героя символизирует чувство вины и скорбь, которые мучают старика.
Иногда мне кажется, что у каждого из нас на шее висит альбатрос.
Живая, дышащая птица надо мной находит воздушное течение и взмывает ввысь, затем разворачивается и летит к морю. Я смотрю на нее, пока она не превращается в точку, неразличимую среди облаков.
Прости, любовь моя, но уже слишком поздно. Сегодня я уеду и больше не вернусь. Но со мной пойдешь не ты. Рейчел.
День четвертый
Четверг, 3 ноября, 15.45
13
Пора. Статья на первой странице «Дейли миррор» — сентиментальная, невежественная чушь с моей нелепой фотографией на пляже Спидвелла — служит необходимым предлогом.
Никто не пытается меня остановить, когда я говорю, что ухожу домой. Все думают, что я расстроена и хочу немного побыть одна.
А мне кажется, что такой спокойной я не была никогда в жизни.
Суматоха в офисе тем не менее добавила серьезную проблему. У меня не было времени позвонить. Придется импровизировать. На улице я оказываюсь в каких-то странных сумерках, как будто на мир упала зловещая тень, предвещающая беду. На мгновение меня охватывает страх. Потом я вспоминаю о солнечном затмении. Подняв голову, как это делают окружающие, вижу луну, пожирающую солнце.
Я не суеверна, но это кажется мне абсолютно уместным.
Трогаясь с места, я включаю фары. Мимо проносятся дома, магазины и офисы Стэнли. Дорога идет в гору. Я направляюсь за город.
Кто-то пытается меня остановить. Я вижу силуэт, знакомые глаза, но уже слишком поздно. Слишком поздно останавливать машину, вступать в разговор, быть нормальным человеком. Я не нормальный человек. Я убийца. Чудовище. Благодаря фотографии на первой странице общенациональной британской газеты весь мир узнал, кто я.
Но, черт возьми, они не знают и половины всего.
Я еду быстрее, чем следовало бы при таком освещении, но эта дорога всегда свободна. За поворотом виднеется белый дом с синей крышей. Дом Рейчел.
На дороге кто-то стоит. Ребенок. У меня мелькает мысль, что это Арчи Уэст снова материализовался из кустов у дороги и что его появление означает окончательное погружение в безумие. Затем в голове проясняется, и я вижу, что это не Арчи. И не один из моих мальчиков. Малыш худее, чем Арчи, и, наверное, чуть ниже; у него светлые волосы и яркие синие глаза. И он более материален, чем эфемерные осколки поврежденного разума, которые преследовали меня эти три года.
Этот ребенок похож на Рейчел. Питер. Питер Гримвуд, ее младший сын. Возможность, о которой я не просила даже в самых мрачных мечтах.
Беги, Питер. Поворачивайся и беги.
Он стоит посреди дороги, смотрит на меня, а я несусь прямо на него. Он совершенно неподвижен. Просто стоит и смотрит. Без страха.
Насколько проще было бы забрать с собой ребенка вместо взрослого! Лишиться сына было бы для Рейчел мучительнее, чем лишиться жизни. Идеальная месть.
Я изо всех сил давлю на педаль тормоза, и машина идет юзом, затем останавливается. Питер всего в футе от меня. Он не может быть один.
И все же он один. Машина Рейчел стоит на подъездной дорожке, но поблизости не видно ни ее самой, ни двух старших мальчиков, которые к этому времени должны были уже вернуться из школы. Я опускаю стекло и прислушиваюсь.
Ничего, кроме криков поморников и ворчания океана. И бешеного стука двух сердец.
Беги, Питер. Забудь все, что тебе говорили. Чудовища существуют, и одно из них пришло за тобой.
Не глуша мотор, я выхожу из машины, уверенная, что малыш повернется и убежит, пытаясь укрыться в безопасности своего сада. Но он не двигается. Продолжает пристально смотреть. На секунду мне кажется, что его испугало зрелище исчезающего солнца и внезапное погружение яркого мира в темноту, но нет. Он смотрит на меня. Он ни разу в жизни меня не видел, но эти синие, как колокольчики, глаза словно знают меня. Или у меня появилась способность к гипнозу. Как у змеи.
Последний шанс, Питер. Развей чары. Я всего в шаге от тебя. На расстоянии вытянутой руки. Одного удара.
Чары не развеиваются. Питер не шевелится. Я тоже.
Часть II
Каллум
«Стреляй в него. Стреляй, твою мать!»
«Сам стреляй!»
Надежда исчезает из взгляда парня. Ни у кого не поднимается рука убить испуганного ребенка. Одна пуля. Короткий удар штыка снизу вверх. Парень падает в грязь. Моя пуля. Мой штык. Иногда ты становишься последней инстанцией.
День четвертый
Четверг, 3 ноября, 10.39
14
Я приехал в Стэнли поздним утром и позавтракал в закусочной Боб-Кэт. Это длинное и узкое одноэтажное здание с ярко-оранжевой железной крышей и такого же цвета столами. На стенах висят выцветшие фотографии бухты в дешевых рамках. Смысла в них нет, потому что из закусочной открывается великолепный вид на бухту.
У меня на родине органы санитарного надзора выдали бы предписание снести этот шалман. Все стены в жирных пятнах, абажуры полны дохлых мух. А если вы решитесь посетить туалет в задней части здания, значит, вы гораздо храбрее меня. Но, как любит говорить Боб-Кэт, никто еще не умер в течение двадцати четырех часов после того, как поел здесь.
Я открываю дверь, и меня окутывает знакомый запах горелого жира. Вижу пару клиентов за столом у окна и несколько парней с рыболовных судов у дальнего конца линии раздачи. Компания местных рабочих старается как можно дольше растянуть свое «смоко». Традиционный утренний перерыв, «смоко», включает чай, сигарету и пирожное. Это проклятие большинства наемных работников.
— Чему улыбаешься? — Роберта Кэттон по прозвищу Боб-Кэт отдирает бекон от гриля и швыряет на булочку. Сверху кладет обжаренное с двух сторон яйцо и коричневым соусом рисует букву «К» — для Каллума. По ее утверждению, все дело в мелочах. Она уже давно готовит мне завтрак, и ей больше не нужно спрашивать, что я хочу. И еще она знает, что я не всегда отвечаю на дурацкие вопросы.
— Кофе малость выдохся. — Она облокачивается на стойку. — Сварю свежий.
За десять лет, что я сюда хожу, Боб-Кэт ни разу не предлагала свежий кофе. Ты пил, что было в кувшине, пока она не насыпала новые зерна, а если у тебя хватало смелости пожаловаться, тебе напоминали, что дома, наверное, есть чайник и банка растворимого кофе.
Я не отвечаю. Не хочу спугнуть удачу. Свежий кофе у Боб-Кэт не так уж плох.
— Сегодня утром тебе будет о чем поговорить, — бурчит она.
Тарелка, которую мне дала Боб-Кэт, без сколов, и с нее вытерт жир. Кроме того, она положила салфетку, маленький квадратик, оторванный от бумажного кухонного полотенца. Старается больше, чем обычно. Ей что-то нужно. Нетрудно догадаться что.
— Что случилось с врачебной тайной? — Я говорю это из чувства долга, а не потому, что в этом месте у меня есть хоть малейший шанс что-то скрыть. В последние три года я раз в две недели прихожу на часовой сеанс к психотерапевту, и уже через неделю после первого все на островах знали, что я нанес визит местному мозгоправу. За исключением Кэтрин, как выяснилось в ночь на четверг. Экспатов
[16] здесь делят на три группы — наемники, миссионеры и неудачники, — но к бывшим военным проявляют снисхождение.
Я никогда не спрашивал, к какой группе причисляют меня. Мне это безразлично.
— Ничего конфиденциального о тех найденных парнях. Один жив, другой мертв, помоги нам Господь. — У Боб-Кэт обиженный вид. Любопытно, что у этой прожженной тетки, которая не лезет за словом в карман, чувства растрепать легче, чем волосы. Теперь волосы у нее торчат вертикально. Три дюйма похожих на проволоку черных и седых волос топорщатся на макушке и образуют странную конструкцию по бокам. Она из тех местных женщин, у которых нет ни времени, ни терпения на всякие женские штучки. Закусочная для Боб-Кэт — вторая работа. Однажды я назвал это хобби, и она едва не укусила меня за ухо.
Смотрю, как она отворачивается и что-то проделывает с кофемашиной. Та начинает шипеть, и я подозреваю, что Боб-Кэт сейчас двинет по ней кулаком.
Ее первое занятие — фермерство. У них с мужем небольшой земельный участок недалеко от Стэнли — несколько овец, пара свиней и небольшая армия домашней птицы. Руки у нее в коричневых пятнах от торфа, который она копает, чтобы топить печь, а под ногтями всегда грязь. Кожа загорелая и морщинистая, но тело под ней крепкое. Возраст определить трудно — от сорока до шестидесяти. Она довольно упитанная, но никто — по крайней мере, ни один мужчина — не назовет ее толстой. Я видел, как на соревнованиях по армрестлингу Боб-Кэт не уступала здоровенным парням. По вечерам ее обычно можно найти в «Глоуб».
— По радио вчера вечером только об этом и говорили. — Боб-Кэт по-прежнему имеет в виду мальчиков, Арчи и Джимми. Она кричит мне через плечо, сражаясь с кофемашиной. Разговоры вокруг нас прекращаются. Конечно, все уже всё знают, но хотят услышать еще раз, из первых уст.
Я давно привык к неуемному любопытству. Когда ты живешь в сотнях миль от остального мира, когда новостей извне слишком мало и приходят они слишком поздно, мир, который тебя окружает, даже самый крошечный и малочисленный, приобретает огромное значение. На Фолклендских островах всем до всего есть дело.
Боб-Кэт наливает кофе и ставит передо мной.
— Осторожнее с кружкой, — предупреждает она. — На этой неделе у нас куча битой посуды.
Два дня назад я уронил кружку, но заплатил за нее сполна. И не собираюсь снова извиняться. С другой стороны, кофе, который она мне подала, пахнет так, словно способен мгновенно избавить меня от всех проблем. У меня в запасе есть пять минут, так что я могу позволить себе быть снисходительным.
— Это чертово радио может быть настоящей занозой в заднице. — Я вонзаю зубы в бургер и в очередной раз думаю, что на свете есть Бог и что он обожает на завтрак доброе жареное мясо. За бекон, приготовленный Боб-Кэт, не грех и войну начать. Это толстый, обжаренный с двух сторон стейк, мягкий, как мясо молодого цыпленка, с идеальным балансом сахара и соли. Боб-Кэт импортирует мед из Южной Америки и сама маринует мясо. Соль у нее океанская. Результат получается изумительным — каждый раз мне кажется, что ничего вкуснее я в жизни не ел. Может, двенадцать лет назад аргентинцы учуяли этот запах?
Она ждет от меня продолжения. Все остальные тоже.
— Должно быть, «Глоуб» остался без прибыли, — говорю я, проглотив кусок быстрее, чем хотелось бы. — Похоже, все поехали нас встречать. Настоящая пробка длиной в милю.
Буду говорить только об Арчи. У этой истории счастливый конец. Семья Джимми не заслуживает сплетен.
— Я им говорила. — Боб-Кэт качает головой, намекая, что ее никто никогда не слушает. — Говорила, чтобы сидели, где сидят, и освободили дорогу для полиции и «Скорой помощи», но разве они послушали?
Я абсолютно уверен, что вчера ночью ехал в пробке за стареньким «Лендровером» Боб-Кэт, но спорить не собираюсь. У меня осталось три минуты, и я намерен доесть всё до последней крошки.
Когда прошлой ночью мы снова сели в машину, а завернутый в одеяло Арчи устроился на коленях у Кэтрин (что безумно раздражало Поросенка), мы обсуждали, стоит ли отправлять сообщение по радиосвязи. То есть обсуждал я один — вслух. Кэтрин слушала с широко раскрытыми глазами и плотно сжатыми губами. Когда я решил, что лучше на час раньше прекратить мучения родителей, рискуя, что половина жителей Стэнли поедет нам навстречу, она кивнула, соглашаясь со мной. Я связался с Бобом Стопфордом по якобы защищенному каналу, который, конечно, таковым не являлся. Через пятнадцать минут новость передали по радио.
— Похоже, решение было неверным, — сказал я, когда на горизонте появились фары встречающих нас машин. Разъехаться с одной встречной машиной на дороге в Дарвин не составляет труда, а вот два или три десятка — это уже проблема, особенно с учетом глубины придорожных канав. Тем не менее этого дрожащего, молчаливого малыша каким-то образом нужно передать родителям и бригаде «Скорой помощи», которой придется долго маневрировать среди остальных автомобилей, чтобы попасть в больницу.
— Нет. — Наконец я дождался от нее хотя бы слова. — Его родители уже час знают, что он в безопасности. Ты понятия не имеешь, что это для них значит.
— Даже если они смогут его обнять не раньше, чем взойдет солнце?
Кэтрин смотрит на вереницу огней, движущуюся в нашу сторону, словно гигантская змея из научно-фантастического фильма.
— Затор на дороге их не остановит. — Ее руки побелели от напряжения, и я понял, что Кэтрин, наверное, впервые после гибели своих детей прикасается к ребенку…
— Ну, по крайней мере, теперь все закончилось, — говорит Боб-Кэт. — И парень не пострадал.
Ее слова возвращают меня в настоящее. Позже я собирался заскочить в больницу, справиться об Арчи.
— Нам известно, как у него дела?
Боб-Кэт кивком указывает на одного из рабочих:
— У Рона невестка — медсестра в больнице. Парень стабилен. — Она ждет подтверждения от Рона. Тот медленно кивает и зажимает сигарету между большим и указательным пальцами.
— Сильное обезвоживание, — продолжает Боб-Кэт, прежде чем Рон успевает открыть рот. — Подозревают пневмонию, но ночью ему дали антибиотики и надеются, что все обойдется. Серьезных травм нет. Несколько порезов и синяков.
Она наклоняется ко мне через барную стойку. От нее пахнет табаком, кофе и перегаром.
— Никаких признаков, что к парню приставали, но это ведь не всегда можно определить, правда?
— Думаю, на самом деле можно. Особенно если приставания были настойчивыми.
Боб-Кэт прищуривается. Она способна в мгновение ока перейти от дружелюбия к агрессии.
— Кто его лечит?
Сальная улыбка.
— Бен Куинн. Муж Кэтрин.
Понятно, она хочет, чтобы я поправил ее, сказал, что он бывший муж, но я этого не делаю. И мысленно отмечаю, что ехать в больницу нет нужды. Если Боб-Кэт не соврала, то все закончилось хорошо — так, как мы могли только надеяться.
Я благодарю ее за завтрак, допиваю кофе, вспоминаю, что нужно расплатиться — хотя иначе она меня все равно не выпустила бы, — и выхожу навстречу ветру.
* * *
Мне нужно пройти пешком несколько улиц, но я всегда любил гулять по Стэнли. Большинство домов построены из материала, который местные жители называют «покоробленной жестянкой». Похоже на горизонтальную деревянную облицовку, и под порывами ветра она скрипит и свистит, как компания страдающих одышкой старых дам в зале для игры в бинго
[17]. Как правило, дома выкрашены в яркие цвета, что является скорее вызовом, чем украшением, — во время шторма половина из них может кувырком укатиться в океан.
Когда я подхожу к начальной школе, из ворот выходит констебль Скай. Она слегка вздрагивает, увидев меня, и ее взгляд упирается в тротуар.
— Доброе утро. — Я останавливаюсь прямо перед ней. Визит в полицейский участок — еще одно дело, запланированное на это утро.
— Каллум. Привет. — Она снимает шапку и начинает похлопывать ею о бедро. — Как вы сегодня? Я хочу сказать, отдохнули после своего приключения?
— Ага. Как и Арчи, насколько я понимаю. Говорят, никаких серьезных последствий.
Ее встревоженное лицо говорит мне все, что я хочу знать.
— Ходят слухи, что ему не причинили вреда, Скай. Если это не так, вы окажете всем дурную услугу, скрывая правду.
Она оглядывается. Потом смотрит мне за спину, куда-то ниже по склону холма.
— Никто ничего не скрывает. Насколько нам известно, Арчи не пострадал. Он очень замерз и проголодался, а в остальном с ним, похоже, всё в порядке.
— Так в чем проблема?
Констебль снова оглядывается.
— Арчи говорит, что его увел мужчина. Это кажется бессмыслицей. Зачем его похищать, но ничего не делать? — Она пожимает плечами: — Старший суперинтендант Стопфорд думает, что у мальчика, наверное, все в голове перепуталось.
Я едва сдерживаюсь, чтобы не выругаться.
— Может, и перепуталось, но пройти тридцать миль он никак не мог.
Скай обходит меня.
— Мне пора. Позже можете задать вопросы самому мистеру Стопфорду.
Даже у меня хватает ума не удерживать силой офицера полиции. Я позволяю ей уйти.
Миновав школу, вижу на противоположной стороне улицы малыша в коляске. Лицо у него красное, и он с плачем пытается высвободиться из удерживающих его ремней. Уже собравшись перейти дорогу и проверить, всё ли в порядке, я узнаю́ и малыша, и коляску. Это младший сын Рейчел Гримвуд, ребенок, из-за которого я на этой неделе нажил себе неприятности, разбив кружку у Боб-Кэт.
Затем я вижу задницу женщины, торчащую из «Лендровера» в двух метрах от коляски, и узнаю Рейчел — по бриджам и сапогам для верховой езды. Кроме того, у меня талант узнавать женщин по заду. Машина не ее, а Боб-Кэт. Эту грязную старую рухлядь ни с чем не перепутаешь.
По какой-то причине Рейчел роется на заднем сиденье машины Боб-Кэт.
Я пожимаю плечами. Это не мое дело. А с ребенком, похоже, всё в порядке. Он злится, но и только. Я продолжаю свой путь вверх по склону холма.
* * *
Доктор Сапфир Пиррус совсем не похожа на врача, и тем более на психиатра, но она получила соответствующее образование, о чем свидетельствуют дипломы на стенах. Но главное, что она умеет слушать.
Ее дом стоит достаточно высоко, и из него открывается вид на гавань. «Бумагами, — ответила мне Кэтрин, когда я спросил, чем она будет занята сегодня. — Несколько дней мы будем заниматься только выброшенными на берег дельфинами». Значит, весь день она проторчит в офисе, составляя отчеты. И все же я пытаюсь разглядеть ее лодку среди снующих в гавани рыболовных судов, яхт и паромов. Кажется, я вижу ее у причала, но уверенности у меня нет — слишком далеко. Чуть дальше, на внешнем рейде, стоит на якоре круизный лайнер «Принсесс Ройял». Он уже должен был отплыть к Южной Георгии, а оттуда — к Антарктиде. За это путешествие пассажиры выложили кругленькую сумму. Задержки им не нужны.
Но жители островов надеются, что похититель Арчи Уэста находится на борту судна. Стопфорд не может его отпустить.
Сапфир открывает дверь и проводит меня в кабинет в передней части дома. Здесь, как обычно, чувствуется слабый аромат масла пачули. Ее родители были хиппи — задолго до того, как это движение вошло в моду. Семья перебралась на острова сорок лет назад, когда Сапфир с братом были совсем маленькими. Родители мечтали о простой жизни и самодостаточности.
— Как вы? — спрашиваю я, занимая свое обычное место в кресле с деревянным каркасом, лицом к окну; отсюда я могу видеть гавань, наблюдать за лодками. — Простуда прошла?
Она кривит губы и садится напротив. Ее раздражает, когда я о чем-то спрашиваю. Эта женщина предпочитает все раскладывать по полочкам. Тот час, за который я плачу, посвящен мне и должен быть использован для обсуждения меня и моих проблем. Я не всегда следую этому правилу, потому что не хочу становиться несчастным, погруженным в себя неудачником, в которого, как мне кажется, меня превратит злоупотребление психотерапией.
— Последняя пара дней у вас выдалась непростой. — Она берет свой блокнот и подвигает к себе карандаш. Сапфир никогда не держит карандаш в руке, а просто время от времени берет его со стола, что-то записывая в блокноте. Подозреваю, она делает это намеренно, потому что однажды забыла вернуть карандаш на стол и беспрерывно играла с ним — вертела, крутила, стучала и катала по столу. Когда Сапфир берет карандаш, становится понятным, сколько душевных сил требует ее работа. А может, мне это только кажется…
— Разве вы интересуетесь слухами?
— Остров маленький.
Я не говорю ей, что на самом деле острова большие, не меньше Уэльса, и что маленькое здесь только население. Если ее слишком сильно разозлить, она откажется продолжать наши сеансы.
— Отлично выглядите, — говорю я, что, наверное, еще хуже. Хотя это сущая правда. Высокая и жилистая, скорее худая, чем стройная, умеет одеваться и предпочитает яркие цвета. Сегодня на ней сапфировый — под стать имени — кардиган до колен. Ноги у нее длинные и стройные. Казалось бы, имя Сапфир предполагает синие глаза, но ее глаза светло-серые, как и волосы, волнами спускающиеся к плечам. Кожа тоже бледная.
Однажды я спросил ее, почему девочку с серыми глазами назвали Сапфир. Она поджала губы и несколько секунд молчала, вероятно, пытаясь найти способ увильнуть от ответа.
— Моего старшего брата назвали Мистраль
[18], — наконец сказала она. — А младшую сестру — Пламя. Можно сказать, мне повезло.
Как я говорил, родители у нее были хиппи.
— Что вы хотели бы обсудить в первую очередь? — По ее тону я понимаю, что шутки на сегодня закончились. На самом деле меня интересует только одна вещь, но я буду чувствовать себя тряпкой, если начну с нее.
— У меня была очередная вспышка памяти, — говорю я и описываю инцидент на «Эндеворе». Точнее, все, что я о нем помню.
Сапфир слушает, не прерывая, время от времени делая пометки в блокноте. Между ее светлыми бровями появляется небольшая складка. Она сдержанно реагирует на рассказ о том, как я нашел Джимми Брауна, дав понять, что это для нее не новость, но когда я приступаю к самой интересной части (по ее мнению), начинает постукивать карандашом по подлокотнику своего кресла.
— Вы напали на Кэтрин? Ударили ее?
— Не так сильно, как она меня, — отвечаю я, вспоминая, как Кэтрин приложила меня ломиком. И, вспоминая пистолет у нее в руке, мысленно прибавляю «и не так сильно, как могла бы».
Там, на затонувшем корабле, именно полуавтоматический пистолет остановил меня и вернул к действительности. Позже, на лодке, когда Кэтрин ушла в каюту, я нашел оружие и как следует рассмотрел его. «Баллестер Молина», выпущенный несколько десятков лет назад, аргентинская копия знаменитого американского «Кольта M1911». «Кольт» копировали во всем мире, и иногда копия получалась лучше оригинала. Во Второй мировой войне британская армия использовала пистолет этой марки в некоторых тайных операциях. Я понятия не имел, как этот экземпляр попал в руки Кэтрин, но ее предки явно не были мирными людьми.
Как бы то ни было, «Баллестер Молина» — очень солидное оружие. И я не предполагал, что Кэтрин сумеет им воспользоваться. Женщина, которую, как мне казалось, я знал, не способна направить пистолет на живое существо и спустить курок. Это показывает, чего стоит мое знание.
— Я не пытаюсь спускать это на тормозах. Бог свидетель, Кэтрин — последний человек, которому я могу сознательно причинить вред.
— Расскажите мне все, что помните. От того момента, как вы забрались на судно, до того момента, как пришли в себя.
Я пытаюсь, но вспышки памяти похожи на сны. Если не поймать их через несколько секунд после пробуждения, они быстро исчезают.
— Думаю, что-то связанное с бомбардировкой «Галахада».
— Ваш полк видел, что произошло, да? В то время вы занимали позиции у Фицроя? — Сапфир, как и все взрослые жители островов, хорошо знает историю конфликта.
2 июня 1982 года «Чинук» высадил нас на голом, продуваемом ветрами склоне холма над Порт-Плезант. Это был отдых перед решающим наступлением на Стэнли. Наученные опытом сражения за Гуз-Грин, мы окопались и смотрели, как два десантных корабля с солдатами и боеприпасами, «Сэр Галахад» и «Сэр Тристрам», входят в бухту прямо под нами. К нашему удивлению, войска остались на борту, что сделало оба судна легкими мишенями для аргентинской авиации.
Через несколько дней именно это и произошло. Мы услышали звук моторов приближающихся «Скайхоков»
[19], пулеметные очереди, увидели, как люди прыгают с горящего судна в воду. Выстрелы, рев «Скайхоков», грохот от взрывающихся боеприпасов — все это должно было оглушить нас. И, наверное, оглушило. Скорее всего, крики раненых и умирающих звучали только у нас в голове. Но я знаю, что тогда они казались реальными — и остаются реальными во время вспышек воспоминаний.
Мы бегом спустились на пляж и обнаружили, что не можем дотронуться до выживших, потому что их почерневшая кожа сходит клочьями. Вонь от пороха и фосфора, заполнившая воздух, разъедала наши легкие, но даже она не могла перебить запах обожженной плоти. С того дня меня тошнит даже от запаха барбекю.
— И двое сыновей Кэтрин, Нэд и Кит. Они тоже там были. Но во вспышках памяти нет никакой логики. Они как галлюцинации пьяного и обдолбанного наркомана. В твоей голове одна за другой мелькают самые страшные картины, которые только можно представить.
— В этом-то и смысл. — Сапфир наклоняется ко мне; я чувствую резкий мускусный запах ее духов. — В состоянии стресса, усугубленного присутствием Кэтрин, вы переноситесь в то место, где пережили одни из худших минут в своей жизни. И, кроме того, вы нашли не только тело маленького мальчика, хотя и не того, кого искали, но также игрушку, принадлежавшую еще одному погибшему ребенку. Который много для вас значил.
— Может, это вовсе не кролик Кита.
Она нетерпеливо встряхивает головой:
— Неважно. В тот момент вы думали, что это он. Я не удивлена, что это вызвало приступ. Удивляет другое: почему вы оказались в этой ситуации.
Я пожимаю плечами:
— Мы все хотели найти парня.
— На островах две тысячи солдат, которые могли отправиться туда. Вы уверены, что это не предлог, чтобы побыть наедине с Кэтрин?
Сапфир пленных не берет. С начала сеанса прошло пять минут, а она уже меня расколола.
— Вы думали о том, что мы обсуждали в прошлый раз?
Я встаю и подхожу к окну. В залив входит рыболовное судно, оставляя за собой белый пенистый след. Над ним парит стая птиц.
— Каллум, примерно через год после того, как вы здесь поселились, у вас исчезли почти все симптомы ПТСР. Вы прочно встали на путь выздоровления.
Я знаю, что будет дальше. Уже слышал.
— Затем, почти сразу после несчастного случая с машиной Гримвудов, сильные вспышки памяти возобновились. — Голос Сапфир звучит громче, и я понимаю, что она повернулась в своем кресле и смотрит на меня. — Не нужно быть гением, чтобы понять: они напрямую связаны с тем несчастьем, со свежей травмой, которую вы получили.
— Как ваш папа? — спрашиваю я. — Готов к праздничной ночи? — Отец Сапфир отвечает за фейерверк 5 ноября.
Она игнорирует вопрос. Я не ее виню. Отвлекающий маневр был не слишком удачным.
— Три года никаких признаков улучшения. Более того, судя по тому, что вы мне только что рассказали, приступы становятся сильнее. Если вы от меня ничего не скрываете, то к физическому насилию вы прибегли впервые.
— Я ничего от вас не скрываю. — Разумеется, это неправда.
— Мне кажется, Кэтрин и ее горе оказывают непосредственное и разрушительное воздействие на ваше психическое здоровье. Она отказывается примириться со своей утратой, а поскольку Кэтрин — часть вашей жизни, вы тоже не можете переступить через то, что случилось.
Я резко поворачиваюсь:
— Она потеряла двух детей. Трех. — Голос у меня дрожит, и я понимаю, что совершил ошибку, которая не останется незамеченной. — Как вы думаете, когда она должна с этим примириться? Через полгода? Год?
— Вы должны с ней поговорить. Вы сами знаете.
— Она недостаточно сильна для этого.
Еще одно движение светлых бровей идеальной формы.
— Вчера Кэтрин убила почти две сотни дельфинов. Думаю, она сильнее, чем кажется.
Патовая ситуация. Я раздражен. Судя по выражению глаз, Сапфир тоже. Но она профессионал и первой берет себя в руки.
— Вы полагаете, что не можете говорить с Кэтрин о таких болезненных вещах, потому что боитесь, как это на нее подействует?
— Может, я боюсь, как это подействует на меня.
Она качает головой:
— Не согласна. Речь всегда шла о том, что лучше для нее. Я по-прежнему считаю, что это неправильно. Речь о вас двоих.
— Она потеряла все.
— Возможно, вы тоже.
Я тяжело вздыхаю.
— На свете есть другие женщины, — говорит Сапфир, уже не в первый раз, но теперь ее голос звучит мягче. — На островах есть другие женщины.
Я улыбаюсь, и это вовсе нетрудно. Она мне нравится, хотя и не дает мне спуску.
— Например, вы. Хотя вы можете решить, что это неэтично.
Ожидая ее ответа, я вдруг понимаю, что шучу лишь наполовину. Вне всякого сомнения, Сапфир сексуально привлекательна, хотя она лет на десять старше меня. И замужем. Внезапно идея трахнуть ее кажется просто блестящей. Прямо здесь, прямо сейчас. На тонком бежевом ковре или на столе, наблюдая за судами, выходящими в море. Взгляд Сапфир прикован к блокноту. Я жду, пока она посмотрит на меня. Прочту ответ в ее глазах и буду действовать по обстоятельствам.
— Это было бы абсолютно неэтично, — ровным голосом говорит она, продолжая смотреть в блокнот. Я чувствую себя мудаком.
Атмосфера в комнате становится напряженной. Я раздумываю, не уйти ли мне, хотя до конца сеанса еще двадцать минут.
— Какой Кэтрин была прошлой ночью? Когда вы вдвоем везли ребенка. Должно быть, ей было очень тяжело.
Обычно Сапфир не желает тратить мое время на обсуждение Кэтрин. Тот факт, что она заговорила о ней, означает, что я прощен. Или что она выбрала наилучший из известных ей способов отвлечь внимание от себя. Я возвращаюсь к креслу и сажусь, решив, что оставшееся время буду паинькой.
— Тихой. Как будто все еще переваривала случившееся. Но я чувствовал себя примерно так же. Думаю, мы оба были на автопилоте.
Сапфир кивает, и это сигнал — ей нужно, чтобы я продолжал говорить.
— Она была необычно молчаливой. Даже по ее меркам. Никаких вопросов, вроде: «Как он сюда попал? Каковы шансы, что мы проехали бы мимо?» В общем, совсем не та реакция, которую можно было ожидать. Словно она… не знаю… восприняла все как должное. Автопилот, как я уже сказал.
— Думаете, это изменит общественное мнение? Что она помогла найти мальчика?
— А вы уверены, что общественное мнение нужно менять?
— Она убила две сотни дельфинов.
— Она избавила от мучений две сотни умирающих животных.
— Не все к этому так относятся. — Ее тон стал резче. Она делает это сознательно — дразнит меня.
— Жители островов всё поймут.
— Некоторые. Возможно, большинство. Но всегда найдутся сомневающиеся. Не слишком ли она поторопилась? Испробовала ли другие средства? Кроме того, как я понимаю, там было много туристов.
— Через пару дней их здесь не будет. Я не удивлюсь, если то круизное судно отчалит сегодня.
Сапфир снова кивает, хотя я вижу, что она со мной не согласна. Она затронула тему, которая, должен признаться, меня сильно беспокоит. Кэтрин нужна поддержка. А после вчерашнего я не уверен, что она получит такую поддержку от окружающих.
— Вы всё еще ее любите?
Вопрос застает меня врасплох. Раньше Сапфир никогда не спрашивала напрямую.
— Вы пытаетесь ее защитить. Не только от меня. Вчера вы сломя голову бросились на Спидвелл — это ведь из желания подстраховать ее, так?
Я киваю, пытаясь сделать вид, что отрицание будет пустой тратой времени.
— Она не та женщина, которую я знал. Я продолжаю надеяться, что Кэтрин вернется, хотя бы отчасти, но она похожа на пустую оболочку. Как это у вас называется… картонная коробка.
— Согласна. Но я спрашивала не об этом.
Откидываюсь назад и закрываю глаза. Люблю ли я Кэтрин? Фактически несколько часов назад я сделал ей предложение, удивив себя не меньше, чем ее. «Поехали со мной», — сказал я, имея в виду свою родину на другом конце планеты. Имея в виду: «Оставь это место и связанные с ним мучительные воспоминания, строй новую жизнь. Рискни поверить, что ты можешь быть снова счастлива».
Кэтрин не ответила. Всю обратную дорогу не проронила ни слова. Мне хотелось бы убедить себя, что она думает об этом, но даже я не настолько туп.
— Единственное, что я точно знаю, — она стала частью меня. Теперь мне это не особенно нравится. Это похоже на ПТСР или на фантомные боли в отсутствующих конечностях или изуродованных лицах, которые мучают моих сослуживцев. Я просто научился жить с этим.
— Интересно, что вы сравниваете свои чувства к Кэтрин с полученными на войне ранами.
— Думаете, я упрощаю?
— Думаю, ваши чувства к Кэтрин похожи на пулевое ранение, которое еще не зажило. После вашего разрыва прошло три года, а вам все еще больно.
Она права. Я всегда знал, что она права, и теперь у меня нет сил спорить.
— Что мне с этим делать?
— Ну, полагаю, нужно начать с разговора.
— Я с ней разговариваю. Вчера мы почти целый день провели вместе.
— Речь не о дружеской болтовне. Обсудите ваши отношения. Почему они случились. И почему закончились.
Я смотрю на часы и решаю, что время вышло — независимо от того, прошел час или еще нет.
— Они случились потому, что не могли не случиться. А закончилось потому, что после смерти сыновей ей все стало безразлично. Говорить тут не о чем. — Встаю и кладу деньги на стол. Обычно я отпускаю какую-нибудь шутку насчет полученного удовлетворения. Но не сегодня.
— Нет, есть. — Сапфир провожает меня из комнаты и идет вслед за мной по коридору. Раньше она никогда не продолжала разговор после окончания сеанса. — Ребенок, которым она была беременна, когда погибли мальчики. Которого она потеряла.
Я знаю, что будет дальше. Открываю дверь и выхожу, не оглядываясь. В этом нет нужды. Ее прощальная фраза прекрасно слышна и так.
— Каллум, вам нужно знать, был ли тот ребенок вашим.
15
Домой я не иду. Бог свидетель, у меня куча работы, но сегодня толку от меня будет мало. Вместо этого я еду на пляж в двух милях от Стэнли. Выхожу из машины и бегу через дюны.
Надвигается шторм. Ветер усиливается и гонит на берег огромные волны. Птицы над моей головой — Кэтрин знает, как они называются, а для меня это просто большие шумные птицы — устроили настоящее представление; они пикируют, кувыркаются, громко кричат, широко раскрывая клювы.
Это один из самых пустынных пляжей, который редко посещают даже жители острова. Камни здесь слишком низкие, чтобы за ними можно было укрыться, и слишком многочисленные, чтобы тут можно был играть в мяч. Кроме того, здесь почти невозможно все время держать детей в поле зрения. С другой стороны, этот пляж — идеальное место гнездования всяких живых существ, и поэтому Кэтрин всегда его очень любила.
И еще это прекрасное место для пробежек, если вы считаете, что необходимость беспрерывно лавировать между камнями полезна для ваших рефлексов и гибкости. Именно так мы с ней повстречались.
* * *
Я бежал, быстро и энергично, получая удовольствие от бега. Жизнь была хороша. После переезда на Фолкленды ночные кошмары и вспышки памяти по большей части прекратились. То ли это люди и образ жизни, которых мы защищали; то ли близость к демонам, такая, что можно было различить белки их глаз; то ли просто мир и покой, оставлявшие время на размышления, — так или иначе, моя голова чувствовала себя лучше, чем последние несколько лет. И физически я тоже был здоров. Регулярно занимался бегом, поднимал тяжести, играл в футбол. С работой все было хорошо. Я ни в чем не нуждался, немного откладывал, надеясь однажды добиться большого успеха. У меня был легкий флирт с женщиной, работавшей в офисе губернатора. Мы оба знали, что будущего у наших отношений нет — по крайней мере, я знал и очень надеялся, что она тоже. Как говорили парни у нас в полку: «Член занят — голова свободна».
Все было хорошо. Жизнь была полна, насколько это возможно. А потом я свернул за груду высоких камней — и словно кто-то взял отбойный молоток и прошелся по этой жизни, открыв огромную пустоту, которую могла заполнить только одна женщина.
Я увидел их ярдах
[20] в ста от меня. Женщина и двое детей шли по пляжу, обходя камни и лужи у кромки воды. На всех были шорты и легкие светлые свитера. Они держались за руки. Младший ребенок шел дальше всех от моря, но его шорты были мокрыми от брызг. Длинные темные волосы женщины напоминали водоросли, плескавшиеся у самого берега.