Кол кивнул.

– Значит, она назвала тебе имя пациента?

– Конечно, нет.

– Получается, мы едем в больницу, где, как тебе кажется, находится пациент, имени которого ты даже не знаешь? Так как же ты планируешь его найти?

– Многовато вопросов, Кол.

Мой сообщник переводил взгляд с меня на дорогу и обратно.

– В смысле, разве так уж это будет сложно? Я на семьдесят-восемьдесят процентов уверена, что это та больница, и знаю, что пациент в реанимации. Мне просто нужно войти. – Я знала, что мои слова опять путаются, что я не успеваю закончить одну фразу, как уже начинаю другую – и они, как волны, настигают друг друга. – У тебя есть свои идеи? – спросила я. – Насчет того, как мне все это провернуть? В это время дня это, конечно, может показаться странным. Но я что-нибудь придумаю. Я должна.

Я подумала, не представиться ли мне психологом, забывшим бейджик своего отделения в ящике стола, однако я поклялась себе, что сохраню профессиональную честность. Кроме того, у меня и так было достаточно много неприятностей из-за вождения в нетрезвом виде. У меня вообще было достаточно много неприятностей. Я не хотела даже думать о том, что произойдет, если меня поймают на нарушении границ во время испытательного срока.

– Как насчет диверсии? – спросила я снова. – Пожарная сигнализация? Тогда, может быть, мне удастся провести с ним наедине минут десять?

Кол тихо рассмеялся – было приятно это слышать.

– Эмили, этот вариант с проникновением в квартиру Мэтта – он из фильма или что-то в этом роде?

– Да просто идея.

– В больнице это все равно не сработает. Помимо того, что ты серьезно нарушишь закон и попадешь на камеру, так еще и сигнализация подаст сигнал блокировки, чтобы никто не входил и не выходил… У меня возникла мысль: а почему бы тебе просто не попробовать туда зайти?

И это говорит Мистер «Просто-хватай-ноутбук».

Впрочем, он прав.

Опять прав.

Я забарабанила пальцами по приборной панели.

– А эта штука не может ехать быстрее? – спросила я.



Доехав до больницы, Кол припарковал машину в дальнем конце стоянки. Когда я распахнула дверь, он даже не пошевелился.

– Пожелай мне удачи, – сказала я.

Шумные двери Саммит Медикал напомнили мне воздушный шлюз, когда я, хромая, очутилась в потоке теплого воздуха от кондиционера. Внутри пахло виной – виной, которую я испытывала после несчастного случая. Психиатрическая больница пахла по-другому – речь шла о страхе. Нет, этот стерильный воздух напоминал мне о пьяном вождении, о боли и ползании по асфальту, о вспышке лица мальчика на заднем сиденье машины, которую я сбила. Я знала, что этот образ никогда полностью не исчезнет из моего разума.

Тростью в вечной спешке я не пользовалась, и сюда пошла без нее. Как и любая больница, эта казалась одновременно стерильной и наполненной микробами; я засунула руки в передние карманы джинсов.

За столом полулежал охранник, скрестив руки на выпуклом животе. Массивная борода покоилась на его груди. На экране люди в зеленых халатах беззвучно врезались в людей в серебристых халатах в ослепительно-белом снегу. Скрещенные руки охранника едва заметно двинулись, когда я приблизилась к нему.

Я сглотнула и осознала, что мои подмышки вспотели. Из динамиков в коридоре доносилась музыка: Род Стюарт. Почему он?

Сосредоточься.

Так что я собиралась сказать? Верно – я собиралась импровизировать.

Охранник уже качнулся в кресле, положив руку на планшет.

– Вы сегодня уже отмечались?

Я мотнула головой.

– Ох. Боже! – Его глаза снова метнулись к экрану, увидев какую-то ошибку спортсмена.

Круглые университетские часы над ним показали девять сорок один.

– Нужно отсканировать ваши водительские права, – пробормотал охранник, раскрывая ладонь.

Снова у меня возникло ощущение, что я двигаюсь в замедленном темпе.

Если Мейсон посмотрит больничные записи, то он поймет, что я здесь была.

Тридцать пять часов. Скоро это уже не будет иметь значения.

– Куда вы направляетесь? – вспомнил о своих обязанностях охранник. Скептицизм в его голосе был как первая капля дождя из темной тучи.

В холле висела гирлянда, хотя до Дня благодарения оставалось еще несколько недель. Хромированные двери лифта были отполированы до зеркальной чистоты. Они показывали отражение коридора, словно на экране.

Если пойдешь наверх, они оставят тебя здесь. Ловушка.

Это не было ловушкой, но мне пришлось солгать.

– Т и Д, – улыбнулась я. Правда, обычно все равно все можно было прочесть на моем лице, но в этот раз «Труд и доставка», кажется, сделали свое дело.

Он кивнул и оттопырил большой палец, указывая, куда идти. Я поблагодарила его и прошагала мимо, гадая, не вызовет ли подозрение мой гипс.

В лифте этажи были расписаны по отделам. Я нашла отделение интенсивной терапии на четвертом этаже и нажала кнопку. Я представила себе детектива Мейсона, который, возможно, уже едет к больнице и уже знает, куда пойдет. Когда дверь открылась, я вышла. К счастью, отделение не отличалось большой площадью, а двери были лишь частично стеклянными.

Между лифтом и постом медсестер меня снова поразил больничный запах – характерно медицинский, полный страха и воспоминаний. Почему так? Несмотря на все достижения медицины, никто так и не смог придумать, как улучшить запах выздоровления? Моя лодыжка пульсировала. Мои пальцы сжались там, где недавно зажили порезы на ладонях.

Я двинулась по коридору, но вдруг замерла. Я увидела блондинку-медсестру. Она была одна, ни с кем не разговаривала и не сводила глаз с экрана компьютера. В моем сознании не было никакого оправдания тому, что я находилась в больнице. Приехать на лифте – это одно, а вот прогуляться по коридору и заглянуть в палату для пациентов – совсем другое.

Женщина сидела неподвижно, как статуя.

Подождать.

Когда вы останавливаетесь, вы думаете. Нет почти никакой возможности не делать этого: во время авиаперелета, на прямой автостраде, когда не работает телевизор – все ваши мысли и сомнения всплывают на поверхность и требуют к себе внимания.

Я ждала, казалось, целую вечность.

Подумай. Это безумие.

Терпение.

Капелька пота из-под мышки побежала по боку.

Стоя там, я пыталась понять, как организован этаж. Недавно поступившие пациенты, видимо, были в первых нескольких комнатах. Специальная отметка за их дверью означала, что проводится прием. Элли не назвала имени, но, судя по ее описанию, я искала мужчину в возрасте от тридцати до шестидесяти лет, и, очевидно, большая часть его тела была забинтована.

Прозвучал сигнал, и медсестра спрятала телефон, прежде чем шагнуть в коридор, уже подальше от меня. Когда женщина исчезла в какой-то комнате, я пошла по коридору, заглядывая внутрь через стекла каждой двери.

Было поздно, но не настолько, чтобы все уже спали. Свет телевизора отбрасывал на бесконечные белые одеяла голубые пятна. В первой палате сидел пожилой мужчина, во второй – женщина примерно моего возраста. У третьей двери я остановилась. Белые бинты тянулись вверх по руке от кончика пальца до плеча. Пост медсестер все еще был пуст. Я щелкнула металлическим рычагом двери и вошла внутрь.

Когда я закрыла дверь, мужчина поднял голову. В его водянистых глазах читалось удивление от того, что на мне не было белого халата. На доске под телевизором черным маркером были указаны дата, день недели и его имя: Джеймс Мендель. Элли сказала, что этот человек уже несколько месяцев не может говорить. Поэтому-то я и была уверена – разговор с незнакомцем будет очень странным. Мы обменялись беззвучными, сдержанными взглядами, как двое животных, приближающихся друг к другу. Легкий кивок, медленные движения. Я задернула занавеску вокруг кровати и села на стул рядом с ним. Я придвинулась ближе.

Его взгляд казался выжидающим, слегка испуганным. Половина лица пациента была розовой и влажной, вероятно, от крема, который нанесла медсестра. Эта часть лица зажила до такой степени, что стала снова похожей на человеческую кожу. Его волосы покрывали не всю голову. Оставшиеся серые комки волос своей толщиной напоминали парик. В середине лица находилась половина носа, вывернутая вверх и опаленная. Его дыхание было скорее как тихий трепет.

– Мистер Мендель?

Пациент нерешительно кивнул.

Аппараты отбрасывали тени на его кровать и тихо жужжали. Подоконник, на котором обычно лежат открытки от близких, был пуст. Правильно – Джеймс Мендель был нищим. Кто знает, как долго он сможет здесь пробыть.

Телевизор был приглушен, но изображения отражались в его глазах как ряд белых картинок разной степени яркости. Мужчина не спал всего сутки, но уже, казалось, был в полусне, который всегда искажает время в больнице – в месте, где Судья Джуди сливается с Мори, с приходящей медсестрой, с физиотерапевтом. Кто-то всегда стучится в вашу дверь: с таблеткой, вопросом, формой для подписи. Так вот, сейчас я и была этим «кем-то».

Шарниры инвалидного кресла заскрипели, когда я наклонилась вперед.

Я коснулась рукой своей груди:

– Меня зовут Эмили Файерстоун. Мне жаль, пришлось прийти к вам именно сейчас. Я знаю, вы хотите отдохнуть. Я даже не могу представить, через что вы прошли.

Мендель тупо уставился на меня. На мгновение мне показалось, что он не ответит. Может, он позовет медсестру или закроет глаза, обнаружив, что не может говорить.

– Хорошо, – наконец произнес мужчина с акцентом жителя Теннесси. Я будто всем нутром почувствовала весь его страх и боль. – Вы из полиции?

– Нет, – призналась я. – Я здесь, потому что мне нужна ваша помощь.

– Нет, спасибо.

Я услышала нотки гнева в его голосе.

Я наклонилась и взглянула на дверь. Пока никакого движения. В темных окнах были только наши отражения. Внизу, на стоянке, где ждал Кол, виднелись ореолы от фонарей цвета льна.

– Я просто хочу задать вам несколько вопросов. Ладно?

Джеймс с подозрением склонил голову набок. Его глаза закрылись в задумчивости, а потом открылись, почти как у куклы.

– Откуда ты?

«Ниоткуда», – подумала я.

– Я – это просто я, – предложила я в качестве объяснения. – Я бы подождала, пока вы поправитесь, но у меня мало времени.

Мендель пожал плечами.

Под дверью шевельнулась тень – мимо проходила медсестра.

Я понизила голос:

– Насколько я понимаю, вы рассказали управляющему больницы о человеке, который напал на вас. Вы можете рассказать мне, что помните?

Джеймс посмотрел в изножье кровати.

– Вы ищете человека, который все это натворил?

Его голос задрожал, словно даже краем глаза заглядывать в недавнее прошлое ему было страшно.

– Я думаю, человек, который напал на вас, также причинил немало зла моим друзьям. – Я не могла произнести слово «убил». – Я пытаюсь его остановить, чтобы он не навредил еще кому-то.

Это звучало как в детских мультиках, но было правдой.

Мужчина покачал головой. Его глаза не отрывались от моих.

– Не надо.

– Прошу прощения?

– Девочка, остановись.

Его голова откинулась на сторону. Я старалась не смотреть на ужасающий ожог на шее Менделя. Ему было слишком больно.

Мой приезд был явной ошибкой.

– Может, я вернусь в другой раз? Простите, мистер Мендель, – сказала я и начала вставать.

Джеймс потянулся и схватил меня за руку. Грубая хирургическая лента царапала мою сухую кожу. Я боролась с желанием отпрянуть. Его глаза, черные от радужки до зрачка, казалось, задрожали. Они словно вибрировали. Я снова опустилась в инвалидную коляску.

– Я имею в виду: не надо. Не ищи его.

Я ободряюще коснулась руки больного:

– Мистер Мендель, я должна его найти. У нас осталось мало времени.

– Милая, – тихо произнес мужчина, – не надо искать дьявола.

Волосы на моей шее встали дыбом. Я огляделась вокруг, как будто кто-то приближался. Воздух, казалось, выкачался из комнаты – пространство и время внезапно замерли, только тикали часы. Мне не хотелось бояться; мне не нравилось вечно ждать помощи.

Он сжал мои пальцы:

– Не надо. Ты, кажется, хорошая девочка. Впереди – прекрасная жизнь…

Джеймс пытался мне помочь, но я стояла на своем:

– Мне очень жаль. Пожалуйста, мистер Мендель… Что конкретно вы помните?

В его голосе вновь послышался гнев:

– Я же тебе говорю…

Он меня предупреждает.

– Ты должна остановиться.

– Мистер Мендель… Джеймс. Я не собираюсь останавливаться. В этом все дело. Если вы сможете рассказать мне о том, что помните, я попытаюсь помочь. Он называл вам свое имя?

– Ты не из полиции?

– Нет.

Уголок рта Джеймса Менделя скривился:

– Он назвал себя Мэттью.

Я выпрямилась, сделав вдох. Мои щеки запылали.

– Уверены?

– Он несколько раз повторил свое имя.

Голова пациента больницы слегка покачивалась взад-вперед.

– Как именно Мэтт… Мэттью… наткнулся на вас?

Его взгляд оторвался от меня и вернулся к потолку.

– Когда я впервые увидел его, то подумал, что это он – полицейский. Он был очень аккуратный. Приходил, якобы чтобы убрать наши палатки на реке. Потом уже я увидел белый халат. Я жил на полпути вверх по берегу, рядом с дорогой, чуть дальше от остальных. Вот почему этот Мэтт первым заговорил со мной. Он спросил, не хочу ли я заработать сорок долларов за пятнадцать минут работы.

Его голос словно потонул в переполнявших его эмоциях. Он явно жалел, что не мог вернуться назад и сделать другой выбор.

– Я не всегда жил на открытой улице. Просто много чего тогда случилось. Я повредил спину. Раньше работал с металлом – теперь уже не могу. Я не хотел идти в приют – слишком много сумасшедших. Я предпочитаю вот такие лагеря, на воздухе.

Я поняла его.

– Это было две недели назад?

– Да. Было жарко, даже ночью. Этот Мэттью носил белый халат, как врач, и спрашивал, может ли он сделать мне витаминный укол. Сорок долларов… Я не работал с мая.

Я сглотнула, чувствуя вину за те невероятные преимущества, которые имела перед Джеймсом Менделем. Пять месяцев безработицы отняли у мужчины абсолютно все. Внезапно я заскучала по общественной работе.

Джеймс вытер гной, который бежал по его верхней губе и смешивался с увлажняющим кремом.

– Этот человек сказал: речь идет просто о витаминах, и надо побыть под наблюдением некоторое время, чтобы он смог увидеть эффект. Я ничего тогда не понимал. Дурак. – Несчастный пожал плечами под одеялом. – Он был в белом – вот все, что я помню. Наверное, белый халат в лесу и показался мне чем-то странным, но чего только не случается, при таком-то образе жизни. Этот Мэттью вызвал у меня симпатию, он не принуждал меня ни к каким извращениям. Я спросил его, нормально ли, что я пил в тот день, и он ответил: «Да, нормально». Он почти не разговаривал, но по голосу не было похоже, что он с юга. Так все и было. Первый раз. Очень просто. Он сделал мне укол, вот сюда. В руку. – Мендель протянул руку и постучал под своим левым бицепсом, где виднелись крылья старой татуировки. – Он сказал, что вернется на следующей неделе и заплатит уже восемьдесят долларов. А еще сказал, чтобы я не болтал о нашем соглашении, потому что ему нужен только один доброволец.

Мне показалось, я услышала в голосе бродяги проблеск надежды, когда он закончил с этой частью истории. Как будто Мендель верил: обещанные деньги все еще могли откуда-то появиться, несмотря ни на что.

Мужчина откашлялся.

– На следующей неделе, с наступлением темноты, я снова пошел за этим Мэттью, к фургону. У него руки дрожали так сильно, что игла чуть не соскользнула с моей кожи. Он не смотрел на меня – только на мою руку. Помню, я его спросил, все ли хорошо.

Слезы выступили на глазах мужчины. На моих – тоже. Его голова раскачивалась взад и вперед по подушке.

– Он начал расспрашивать, как я себя чувствовал. Казалось, с искренней заботой. Он спросил меня, нет ли проблем с желудком.

Я молча кивнула.

Мужчина остановился. Похоже, ему не слишком хотелось продолжать, словно он подошел к входу в темную пещеру.

Моя рука вцепилась в рифленую пластиковую ручку сбоку его кровати.

– Наверное, я тогда заснул. Не помню, что было дальше. Проснулся весь в поту, где-то посреди этого гребаного леса. Солнце уже зашло – свет шел только от потолка в фургоне. Меня разбудил удар раздвижных дверей. Я сидел на стуле, как в школе, руки у меня за спиной были туго стянуты маленькими застежками-молниями. Я не знаю, как он поднял меня, я был словно мертвый груз. Мой локоть кровоточил. Мэттью был одет в халат, на лицо натянута медицинская маска. Он посоветовал мне расслабиться, заткнул тряпкой рот, когда я начал кричать. Я не слышал ни движения, ничего. Наверное, я потерял сознание. Должно быть, этот гад накачал меня наркотиками. – Джеймс слегка кашлянул, и слюна повисла на краю его губы. – Шла чертова запись, когда я снова пришел в себя.

– Да? Как вы догадались?

– Он сам сказал об этом. Он разговаривал не со мной, а с камерой. Назвал дату, время и еще кое-что, чего я не понял. На телефоне горел фонарь, он очень ярко светился. Я едва мог туда смотреть.

– Вам было плохо?

На его лице появилось жалобное выражение.

– Немного… Я не знаю. Не совсем. Тогда он был в маске и очках. Я не хотел ничего принимать из того, что он мне дал. Я попытался плюнуть в него – но только намочил свой кляп. Что бы он мне ни вколол, это не подействовало или уж точно должно было подействовать быстрее. Эта сволочь выключила диктофон и подошла ко мне. Он начал бормотать что-то типа молитвы, потом сказал, что ему очень жаль из-за того, что он должен сделать. Я сказал: «Чувак, просто остановись и не делай этого». Он сказал что-то о том, что весь мир мне должен отдать некий долг или какой-то подобный бред. Я думал, что смогу убежать и попытался встать, но он уже пристегнул мои ноги к стулу. Я почувствовал сильный удар по затылку.

Я кивнула, как будто все поняла. Словно все это можно было понять. У меня уже был некоторый опыт выслушивать самые дикие вещи. После работы с детьми, подвергшимися насилию, меня уже мало что шокировало, но мои руки все еще были потными, а дыхание оставалось прерывистым и горячим.

Мужчина указал подбородком в изножье кровати, и голос его дрогнул:

– Тогда он это и сделал.

Я знала, о чем идет речь.

– Брызнул на меня чем-то с расстояния. Газом. – Джеймс посмотрел на свое тело. – Наверное, он думал, я без сознания. Затем… огонь. Поднялся ветер, или ему не хватило горючего. Этот Мэттью ошибался, говоря, что мы достаточно далеко и никто ничего не услышит. Врачи сказали, что два охотника на уток нашли меня и позвонили в «Скорую помощь».

Мое сердце бешено колотилось.

– Как он выглядел? – спросила я.

Уголки рта Менделя были опущены, а брови сдвинуты:

– Была ночь. Свет шел только из фургона. Темные волосы, худощавый. Среднего роста… Да даже не знаю.

Так можно было описать почти любого человека. Я заставила себя не хмуриться.

– Сколько ему было лет?

– А сколько тебе лет?

Я поняла и молча кивнула.

Телевизионная программа переключилась, свет сменился с бледно-голубого на белый.

Его забинтованная рука коснулась подбородка.

– Не могу больше говорить.

– Вы сказали, что он может быть врачом. Молодой врач?

Я представила, как волосы Мэтта падают на его правый глаз.

– Может, лет сорок.

«Этого не может быть», – подумала я. Мое тело будто налилось свинцом. Это должен быть Мэтт, но ведь ему не сорок!

– Он сказал, что работает в больнице или медицинском центре?

– Нет. Вернее, я не помню.

– А по фотографии вы его узнаете?

– Конечно.

Я начала искать телефон и поняла, что оставила его где-то. Но где? В машине Кола? Вместе с тростью?

Затем раздался стук в дверь. Два быстрых удара, и дверь открылась. Медсестра скрестила руки на груди.

– Черт возьми, – сказала я.

Глава 23

– Подожди. – Я рывком захлопнула бронированную дверцу «Вольво». – Подожди, я думаю.

– Окей.

Кол сложил руки на коленях. Он ни о чем не спрашивал.

Внутри машины было тепло. Окна застилал тонкий белый туман, весь в пятнах, которые, как я предположила, были отпечатками пальцев Оливии.

На стоянку въехала полицейская машина и припарковалась у входа. За ней последовала еще одна.

Элли была права – мистеру Менделю предстояло провести несколько напряженных часов. Я вышла как раз вовремя.

Я не знала, сколько из этой истории стоило пересказывать. Я решила, что Кол может обойтись и без подробностей.

– Все, что он сказал, звучит правдоподобно, но смущает разница в возрасте, – сказала я. – Мне нужна фотография Мэтта.

– Насколько большая разница?

– Десять, пятнадцать лет.

Кол снова опустился в кресло.

– О, Эмили…

– Знаю, знаю…

Я страдала от туннельного зрения. Я пренебрегала очевидным. То, что я видела, всегда было сомнительно и выглядело странно. Но все же я почти никогда не ошибалась. И здесь тоже что-то было. Это не могло быть просто совпадением. Даже если ее невозможно пока было сформулировать, я знала, что связь была. Я знала. И я бы возблагодарила свое туннельное зрение, если бы смогла четко увидеть ее.

Думай, думай…

Мы вернулись на почти пустое шоссе и оба притихли. Я была вроде как измотана, а вроде как возбуждена еще сильнее, чем раньше. Если вы никогда не были подвержены маниям, то вам этого не понять. Кол что-то пробормотал.

– Что? – спросила я.

– Я спросил, не боишься ли ты. Все нормально?

– Я в порядке.

Я не была в порядке. Я не доверяла своему восприятию времени. Даже если еще не слишком поздно, так много всего произошло, что день казался одновременно и невероятно долгим, и как будто еще не начался. Мои руки дрожали в карманах.

Кол вел машину.

У маминого дома я вышла из машины. Кол последовал за мной.

– Скажи, что ты немного поспишь, – попросил он.

Я посмотрела на окно моей старой спальни, темное и пустое. Такая простая вещь, как отдых, сейчас казалась чем-то из параллельной вселенной.

– Я бы солгала.

Я поднялась по ступенькам крыльца. Он сделал то же самое.

Если бы у меня не кружилась голова, я спросила бы, о чем он думает. Как бы то ни было, я толкнула дверь.

В гостиной взад-вперед нервно расхаживал Энди. Его шерсть, казалось, встала дыбом. Неужели здесь кто-то был? Я сказала себе, что мне померещилось. Хотя я бы теперь ничему не удивилась.

Кол указал жестом на пол в центре гостиной рядом с диваном.

– Это местечко подойдет мне на несколько часов. Мне нужно отключиться.

– Хм, конечно. Но есть комната для гостей, Кол. Я приглашаю тебя туда.

Он начал расшнуровывать ботинки и стягивать их.

– Здесь будет лучше. Я сбил свой график; лежать в настоящей кровати было бы странно. Не проси. А как насчет тебя? Ты действительно должна отдохнуть.

По тому, с какой уверенностью говорил Кол, я поняла, что он сейчас действительно войдет в состояние сна всего за несколько минут.

Он снял пальто, свернул его и положил себе под голову.

– Там есть подушки.

– Все прекрасно, правда.

Мне нужно было подумать.

– Я могу приготовить чай, – предложила я.

Он закрыл глаза.

– Тебе надо лечь.

Прошло сколько, тридцать шесть часов? И все же сон казался тем, до чего мне уже никогда не добраться, чем-то непостижимо далеким.

– Я ухожу, надо выгулять Энди.

Я пристегнула поводок к его ошейнику и застучала ботинком по тротуару. Моя лодыжка пульсировала, что было неудивительно, учитывая количество прогулок, которые я совершила в этот день, и это был прекрасный пример несправедливых ограничений, которые на нас накладывает тело.

С каждым ударом я все сильнее хотела стать моложе, снова играть в футбол в колледже – раньше стандартный набор мелких травм заставлял меня только недовольно ворчать. До аварии. Я мечтала о том времени, когда я могла просто заставить свое тело делать что-то, и это получалось. Теперь мои школьные подруги возили детей в колясках, потягивали кофе – или еще более драгоценное – чай. И были замужем, для начала.

Я чувствовала себя старой.

Более того, я чувствовала себя одинокой.

Думаю, я позволила себе на мгновение задуматься о жизни, чтобы подавить в себе переживания от встречи с Джеймсом Менделем, который терпел невообразимую боль. Я сразу почувствовала себя виноватой даже за эту попытку. Когда он описал человека, который поджег его, я представила себе лицо Мэтта, но был ли Кол прав, сомневаясь в этом? Даже мне пришлось признать, что связь казалась невероятной.

Я вздрогнула, представив себе, как он плюет или пытается плюнуть в лицо нападавшего через свой кляп. Это напомнило мне статью, которую я читала лет десять назад о примитивной биологической войне. Туберкулезных больных заставляли плевать в рты захваченных вражеских солдат.

«Что за мир, – подумала я. – Что за чертов мир». Я сказала себе, что, когда я увижу у Мэтта на запястьях наручники, я высплюсь и вернусь к работе с детьми. Просто с детьми.

Когда мы вернулись в дом, Энди свернулся калачиком рядом с Колом. Я сняла обувь и некоторое время расхаживала по комнате, мои носки скользили по полу. На улице раздавался глухой шум машин, похожий на гул океана. Я выключила свет, откинулась на спинку дивана. Это было похоже на ночевку или на что-то в этом роде – Кол на полу рядом со мной. Желтые лучи света падают на пол сквозь оконные шторы.

Я закрыла глаза.

«Всего на секунду», – подумала я.



Я вижу женщину перед собой, небо вокруг нее светлое, голубое, как детское одеяло. Высокие хлопковые облака. Она идет передо мной, и я следую за ней. Ни запаха, ни текстуры, только галлюцинаторный, медленный ритм ее шагов и далекий, равнодушный щебет птиц. Она шепчет что-то, но я не слышу. Я пытаюсь подойти ближе, но из-за сводящей с ума тяжести сна не могу.

Она в лесу, а потом ступает в воду, которая одновременно является и рекой, и озером. Вброд – голени, колени. Она по пояс в воде. Когда я представляю холод, вся моя кожа покрывается мурашками. Я подумала на секунду, когда она повернулась, что это моя бабушка, но я знаю, что она только похожа на мою бабушку. На самом деле она – это я.

И я понимаю, что это не ее шепот, это голос с берега. Мы обе поворачиваемся, чтобы найти голос. Кто-то зовет меня по имени, и мы обе открываем рты, чтобы ответить. Я испытываю странное чувство приятия и благоговения, как при взгляде на просторы вселенной. Я чувствую себя частью чего-то большего.



Было темно, и я вспотела, несмотря на холод. Я посмотрела вниз, где крепко спал Кол. Его дыхание было ритмичным, автоматическим, бессознательным.

Я приняла душ, оставила Кола спать на полу, накинула куртку и поехала к квартире Мэтта. После того как я поняла, что компьютер он с собой не взял, я придумала новый план – на редкость глупый, – который состоял в том, чтобы сделать несколько снимков Мэтта на телефон и куда-нибудь скачать или даже напрямую передать их мистеру Менделю, чтобы он его идентифицировал. В глубине души я еще и надеялась сделать это так, чтобы Мэтт не увидел.

Конечно, ничего даже отдаленно похожего на самом деле не произошло. Скрючившись между двумя кустами, я встала на колени в грязь и сделала несколько размытых снимков человека, который был, скорее всего, Мэттом, но, по большому счету, мог быть кем угодно.

Я ехала домой, наблюдая за восходом солнца.

Кол не спал, Энди расхаживал у входной двери.

Я объяснила, где была.

– Не очень хорошая идея.

– Спасибо, – сказала я, слегка улыбнувшись.

Его голос звучал по-военному спокойно, но настороженно. Волосы торчали вверх под углом, созданным изгибом его плеча, когда он спал.

– Даже если держаться этого плана, то тут нужен нормальный объектив.

– Что ты сказал?

– Я сказал, забудь о том, чтобы сфотографировать Мэтта на телефон.

– Нет, насчет объектива.

– Что увеличение на твоем телефоне недостаточно мощное. Там более ста футов, тебе понадобится внешний объектив – телескопический. Нам нужно думать о другом. Государственные архивы, поиск…

Кол продолжал говорить, но я на мгновение перестала его слышать.

Мое лекарство было наверху. Я уже три дня обходилась без него. Оно усыпило бы меня, я знала это.

Но времени на то, чтобы успокаиваться, не было.

– У меня на самом деле может быть то, что нам нужно. Когда ты будешь готов?

Кол наклонился и подобрал свои ботинки.

Глава 24

Кол зашел ко мне в офис, но перед этим заехал домой. Его ботинки тяжело скрипели по деревянному полу.

– Твой офис. Мне нравится, какой-то… успокаивающий.

Я оглянулась через плечо, пока он озирался, и быстро пробормотала:

– Благодарю… Мне скоро понадобятся пациенты. Это слишком дорогое место, чтобы болтаться здесь без дела целыми днями.

Я достала камеру Паоло оттуда, куда положила ее в начале недели, и опустилась на мягкую ткань моего многострадального дивана. Камера приятной тяжестью покоилась у меня на коленях. Этот внезапный конфликт между давно знакомым и новым поразил меня – так бывает, когда ты понимаешь, что тебе нравится сидеть дома, хотя ты хотел куда-то поехать.

– Давненько я ее не видел, – улыбнулся Кол. – Вообще-то, в этом есть что-то приятное – как будто он здесь, с нами.

Эта мысль была неожиданной, но Кол был прав. Мне это тоже нравилось. Как дружелюбный призрак, как электричество в комнате. Мне стало интересно, что бы Паоло подумал о том, что мы делаем. Про нас с Колом.

Остановись. Сфокусируйся.

Я нашла штатив, с которым он ходил, и футляр, в котором хранилось все снаряжение. Я аккуратно поставила штатив и зажала между ног. Когда я наклонилась, кровь бросилась мне в голову, сильно давя на глаза. Внутри были линзы, заключенные в толстые цилиндры, похожие на артефакты. Я как будто обнаружила нечто, силу чего только начала понимать.

Чехлы, стекла. Я выбрала телескопический объектив, открыла жесткий пластиковый корпус и ощутила его вес в руке, после чего осторожно защелкнула его на передней панели камеры.

Кол о чем-то спросил меня.

Я не слышала. Я чувствовала, как просыпаюсь.

– Эмили?

Я нажала кнопку питания, и невероятно, но экран камеры загорелся, предлагая сотню функций.

В моем мозгу я слышала эхо голоса Паоло, дающего указания.

Когда я навела объектив, то смогла увидеть другой конец Столетнего парка. Как далеко, по словам Паоло, можно видеть с его помощью? Я отступила назад, прищурилась, посмотрела на окна ресторана. Ничего – только пустое отражение в окне. Я открыла еще три контейнера из футляра, прежде чем нашла то, что искала.

Фильтр. Рыбный фильтр. Я открыла контейнер, прикрепила фильтр к передней части объектива. Похоже, занавес открылся. На противоположной стороне улицы на месте пустого серебряного листа я увидела бармена, протирающего стаканы. У дальнего конца стойки в одиночестве сидел мужчина. Я увидела его зубы, белые, как фарфор, когда он начал с удовольствием поглощать свой завтрак.

Я уперлась локтями в спинку дивана и осмотрела всю улицу через цифровой дисплей камеры. Изображение было четче, чем мое зрение.

Щелчок.

– Эмили!

Щелчок.

Я заметила влажный отблеск солнечного света на желтом краю светофора. Щелчок. Я нашла трещину в тротуаре и скрипучие ворота, в которые вцепилась, когда Марти показывал мне офис. Я приглушила свет и увеличила масштаб, засняв пятна ржавчины. Щелчок.

– Ты тут?

– Я здесь.

Я просмотрела на экране два снимка, которые сделала. Я пока не была готова к выставке, но уже начала осваивать азы. Щелчок.