Слуга собирался вернуться, как только они выгрузят тело.

— Разожги костер, а потом забери мула и повозку, — сказал ему Атма. — Я вернусь пешком, когда закончу.

Парень кивнул, выполнил просьбу и заспешил в обратный путь. Он хотел добраться до общины как можно скорее, чтобы выполнить ритуал очищения после прикосновения к мертвому телу.

После полудня Атма занялся телом. Раздев Даарука, омыл каждый сантиметр его кожи, затем облачил в тунику и завернул в те же тканевые лоскуты, которые использовал в доме Пифагора. На протяжении всего этого действа он неустанно напевал молитвы на родном языке. Затем втащил тело на помост и тщательно обмазал густыми маслами.

Он целиком погрузился в этот процесс, как вдруг заметил Акенона и Ариадну. Они стояли на краю леса и молча смотрели на него.

«Во имя богов, надеюсь, они позволят мне закончить», — взмолился Атма.

Под туникой он носил небольшой нож, но ни разу не использовал его в качестве оружия. Он быстрее заработал руками, обмазывая тело. Руки двигались неуклюже и неуверенно, и ему пришлось сделать перерыв, чтобы успокоиться.

«Полчаса, — в отчаянии подумал он. — Мне нужно всего лишь полчаса, главное — чтобы никто не приближался».

Он оглянулся, задержав дыхание.

Акенон направлялся прямиком к нему.

Глава 34

23 апреля 510 года до н. э

У пифагорейцев сложился обычай: перед заходом солнца ученики ненадолго оставались в одиночестве и погружались в медитацию. В тот день Пифагор решил уединиться в зале, где погиб Даарук. Мимо один за другим проходили члены общины, чтобы отдать дань уважения чужеземному учителю… пока Атма не забрал у них тело. Разум Пифагора переполняли сожаления и вопросы. Больше всего его озадачивало сознание того, что один из ближайших учеников, с которым он общался почти ежедневно более двадцати лет, по сути, оставался для него незнакомым человеком.

Дааруку предстояло стать первым посвященным, чье тело вместо земли предадут огню. Пифагор не мог понять, каким образом верования и обычаи семьи Даарука возобладали над учением.

«Сделал ли он это из уважения к своему роду, — размышлял он, — или из-за собственных убеждений?»

Его глаза обежали стол и остановились на том месте, где сидел несчастный ученик, прежде чем упасть на пол. Он жалел, что не успел как следует просмотреть мысли Даарука. Впервые он проводил такой тщательный просмотр кандидатов в преемники. Подобный анализ был крайней и, можно сказать, отчаянной мерой, которую оправдывали лишь исключительные обстоятельства, подобные нынешним. Цель просмотра заключалась в том, чтобы исключить какую-либо причастность учеников к убийству Клеоменида, но от прозорливого Пифагора не ускользнула бы столь важная тайна, которую скрывал в себе Даарук.

За ужином он просмотрел Эвандра и Ореста и полностью исключил обоих из списка подозреваемых. Кроме того, Орест казался наиболее подходящим кандидатом ему на смену. Будущее братства могло благополучно перейти в его руки.

При мысли об Эвандре и Оресте он вспомнил путешествие пятнадцатилетней давности. Он посетил тогда общины Тарента и Метапонта, после чего собирался в Даунию. По обычаю, в таких поездках его сопровождали самые верные ученики, чтобы получить политический опыт, необходимый будущим вождям братства. На этот раз его сопровождали Эвандр, Орест и Даарук. Первые двое провели с ним бок о бок десять лет и были учителями уже три или четыре года. Даарук прожил в братстве всего пять лет, однако успел получить звание учителя, что считалось необычайно быстрым. Это было его первое путешествие с Пифагором.

Они остановились на вершине холма. Их ослы мирно паслись неподалеку. Пифагор сидел на камне, а трое учеников устроились напротив. За ними, как это водилось, толпились десятки мужчин и женщин, прибывших из соседних деревень.

— Учитель, — обратился к нему человек, сидевший в глубине толпы, — почему ты говоришь, что не нужно приносить в жертву животных? Разве мы не оскорбляем богов?

Пифагор ответил своим сильным, чистым голосом.

— У людей и животных одинаковые души. Мы — часть одного и того же божественного потока, который пронизывает вселенную. Насколько это возможно, мы не должны убивать животных — ни убивать, ни есть. Богов, — улыбнулся, — следует почитать искренней жертвой, принося им зерна пшеницы, благовонные травы или фигурки животных, вылепленные из теста.

Даарук смотрел на Пифагора не моргая, жадно впитывая каждое слово. Эвандр и Орест не раз слышали подобные речи, но он еще не успел к ним привыкнуть. Получив степень учителя, он начал изучать более глубокие вопросы учения, и чем больше знаний приобретал, тем большую потребность в них испытывал.

— Неужели я не могу кормить своих детей мясом? — с тревогой спросила какая-то женщина.

— Не только можешь, но и обязана это делать, — ответил ей Пифагор с успокаивающей улыбкой. — Воздержание от мяса не должно влиять на рост твоих детей. Мудрость — это срединный путь: он пролегает там, где польза не наносит вреда.

Даарук незаметно кивнул. Учитель настаивал на том, чтобы не убивать животных напрасно, но не был категорически против того, чтобы питаться их мясом. Правда, на высших ступенях почти не прикасались к мясу, но во многом это объяснялось тем, что мясо поощряло животные инстинкты и омрачало понимание. Вегетарианская же диета служила для поднятия духа и более ясной и точной работы мысли.

Пифагор продолжал свою речь. Он сказал, что бессмертная душа позволяет общаться с животными так же, как и с людьми. Потом поднял лицо к солнцу и закрыл глаза. Собравшиеся смотрели на учителя, зачарованные излучаемой им энергией и его словами. Они не понимали всего, что он говорил, но чувствовали, что, подобно солнечному лучу среди туч, великие истины пронизывают тьму их омраченных душ. Через некоторое время учитель принялся насвистывать мелодию, по-прежнему глядя в небо. Он брал самые сложные ноты неведомого духового инструмента. Все почувствовали утешение и облегчение.

Вдруг кто-то из собравшихся вскрикнул. Какая-то тень стремительно упала на Пифагора. Учитель протянул руку, и все вздохнули с изумлением. На руке Пифагора сидел крупный орел. Его острые изогнутые когти смыкались вокруг запястья, поддерживая равновесие, чтобы огромная птица не упала. Учитель что-то ему шепнул и нежно погладил затылок орла, а тот ласково и благодарно склонил к нему голову. Толпа затаила дыхание. Через минуту в полной тишине орел коснулся клювом плеча Пифагора и, размахивая могучими крыльями, улетел.

* * *

Весть о том, что Пифагора слушаются дикие звери, быстро облетела округу.

— Он называет себя Пифагором, — говорили местные жители, — но на самом деле он воплощение Аполлона.

Два дня спустя, когда они углубились в Даунию, чтобы проповедовать учение на тамошних землях, за ним по дорогам следовали уже не десятки, а сотни людей. Несколько человек подошли к Пифагору, шагавшему рядом с учениками.

— Учитель Пифагор, позволь мне присесть у твоих ног, — сказал один из них, опускаясь на колени.

Это был мужчина лет сорока, худощавый и робкий. Его потрепанная туника и босые ноги свидетельствовали о том, что он беден. Эвандр шагнул вперед и помог ему подняться. Он уже привык к тому, что люди ведут себя так, будто учитель — сам бог.

— Брат, — сказал Пифагор, — я не заслужил такого обращения, общайся со мной, как с равным.

— Благодарю, учитель, — ответил мужчина, боясь оторвать взгляд от земли. — Мы хотели попросить тебя… — он кивнул в сторону своих товарищей, таких же бедных и боязливых, как он сам, — чтобы ты посетил нашу деревню. Деревня наша не богата и не знаменита, но большинство ее жителей уже много лет пытаются вести свою жизнь согласно твоему учению. А еще мы по мере сил посещаем общину в Метапонте, чтобы послушать тамошних учителей.

Внезапно он умолк и опустил голову.

— Веди нас, — ответил Пифагор. — Мы пойдем по твоим стопам.

Обрадованные жители деревни поблагодарили Пифагора и отправились в путь. Двое из них вышли вперед, чтобы объявить о его прибытии. Заметив, что Даарук смотрит на него удивленно, Пифагор повернулся к Эвандру.

— Скажи нам, Эвандр, почему мы сегодня отправились в эту маленькую деревню, а не в какой-нибудь крупный город?

— Потому что власть для нас — всего лишь инструмент, учитель.

Быстрый ответ Эвандра заставил Пифагора улыбнуться, а затем учитель дополнил его слова специально для Даарука.

— Именно так. Власть не должна быть целью, это не более чем инструмент, с помощью которого мы добиваемся того, чтобы как можно большее число людей жило в соответствии с нашим учением.

Шагавший за ними Орест нахмурился и отвел взгляд. В молодости он занимал политический пост в Кротоне и использовал власть, чтобы разбогатеть. Он давно уже стал другим человеком, но все равно ежедневно в этом раскаивался.

Пифагор продолжал:

— Братство контролирует правительства нескольких городов. Поэтому нас так уважают местные власти, а заодно и кое-кто из тех, кто следует за нами по дорогам. Но большинство наших последователей, как и жители деревни, в которую мы направляемся, ищут в учении истину. Эти люди приходят к нам в поисках просветления, и мы должны удовлетворить их стремление жить по принципам справедливости и духовного роста.

Они продолжили путь в задумчивом молчании. Пифагора беспокоило влияние, которое власть могла оказать на его учеников. За несколько лет братство обрело чрезвычайное могущество. Это означало, что он, Пифагор, имел огромный политический вес, а его ученики приобрели особенный статус в обществе. Они представляли собой организацию, которая управляла несколькими городами, включая их армии.

«Когда-нибудь один из них займет мое место», — размышлял Пифагор.

Его преемник получит громадную политическую власть.

«Я должен готовить не только лучших учителей, но и лучших правителей. — Он улыбнулся, глядя на молодых учеников. — К счастью, впереди еще много лет, чтобы как следует обдумать уход».

Воспоминание о том путешествии заставило Пифагора улыбнуться. Однако улыбка быстро исчезла.

Один из трех учеников, которые его сопровождали, только что был убит.

Двум другим своим спутникам, Эвандру и Оресту, он накануне вечером провел полный просмотр, исключив их из числа возможных подозреваемых.

Кто же убийца Даарука?

Он подумал об остальных кандидатах. Просмотр Гиппокреонта был завершен лишь наполовину, но полученное впечатление подтверждало его предыдущие выводы: Гиппокреонт был достойным учителем. Он недолюбливал общественную жизнь, но был полностью предан и чистосердечен. Кроме того, он не сделал просмотр Аристомаха, которого считал самым «прозрачным» и, следовательно, свободным от подозрений; а также просмотр Даарука, чья смерть обнаружила тайны, о которых он даже не догадывался.

Пифагор откинулся в кресле.

«Что, если и другие хранят подобные тайны?» — с тревогой спросил он себя. Надо как можно скорее закончить просмотр Гипокреонта и провести просмотр Аристомаха.

Его мысли вернулись к Атме. Сейчас он наверняка уже разжег погребальный костер. Тело Даарука обратится в пепел. Он закрыл глаза и покачал головой. По крайней мере, он надеялся, что пепел можно будет похоронить. Он не обсуждал этого с Атмой, но уж тут он не даст слабину. Так и быть, пусть Даарук будет кремирован, но похоронит он его по всем правилам.

Следующая мысль омрачила его лоб тенью беспокойства. Он попросил Акенона забрать прах Даарука…

Даже если ради этого ему придется сразиться с Атмой.

Глава 35

23 апреля 510 года до н. э

Акенон был уже в нескольких шагах от Атмы.

Он делал вид, что желает всего лишь выразить соболезнования. Он не собирался обманывать Атму, но слова утешения немного ослабили бы напряженность, которая неизбежно возникнет, когда их будут разделять последние несколько метров зловещего молчания. Кроме того, он предпочитал убедиться в том, готов ли Атма к открытому противостоянию: так или иначе, они попытаются забрать у него прах Даарука.

Атма закрыл глаза и молча шевелил губами. Казалось, он пребывал в состоянии транса. Акенон остановился в шаге от него и некоторое время ждал, не находя подходящего момента для разговора. Он покосился на костер. Это была лодка, на которой Атма установил каркас из бревен, пересекавшихся под углом в девяносто градусов. Такая конструкция обеспечивала устойчивость костра, а также свободную циркуляцию воздуха между бревнами. Пламя пылало вовсю и не гасло в течение нескольких часов, потому что бревна у основания костра были толстыми, как могучие бедра Зевса. Сверху лежало тело Даарука, облаченное в безупречно белую тунику. Полосы ткани, испещренные символами, окутывали лоб, плечи и руки, которые Атма сложил на груди.

Акенон обратил внимание на золотое кольцо, которое Даарук носил на безымянном пальце. На кольце был выгравирован пифагорейский символ, который он видел и раньше: пятигранник с пятиконечной звездой. Он вспомнил, что Ариадна называла эту звезду пентаклем. Но он не знал, что Атма получил пергамент, скрепленный сургучной печатью с тем же символом.

Ткани, в которые было обернуто тело Даарука, его кожа и волосы были пропитаны маслом.

«Будет гореть на славу», — подумал Акенон.

В этот момент Атма открыл глаза и пронзил его напряженным, сердитым взглядом. Акенон почувствовал, что вторгся в священную церемонию. Он пробормотал извинения, склонил голову в знак уважения и вернулся к Ариадне.

Она сидела на земле, подогнув колени, чтобы защитить себя от вечерней прохлады. В небе над их головами появилось облачная дымка, сменив огненно-красный цвет заката на холодный голубовато-серый оттенок ночных сумерек. Акенон уселся на песок рядом с Ариадной, и, сидя бок о бок, они наблюдали за похоронной церемонией, сохраняя благоговейное молчание.

Атма подошел к маленькому костерку, который теплился в нескольких шагах от лодки. Раздул пламя посильнее и сунул в него кончик ветки, словно зажигая факел. Поднял глаза к небу, созерцая густеющую тьму и, возможно, вознося последние молитвы за душу Даарука. Потом снял крышку с тяжелого кувшина, схватил его обеими руками и подошел к погребальному костру.

Масло из кувшина тонкой струйкой потекло на стволы, лежавшие в основании. Войдя по колено в реку, Атма обогнул лодку, чтобы пропитать маслом борта. Вернувшись, подошел к костру вплотную и вылил оставшееся масло.

Ариадна по-прежнему сидела на земле, поджав ноги. Она положила подбородок на колено, но в тревоге подняла голову, когда Атма зажег факел. Ночь становилась непроглядной, луну закрывали облака, в темноте был виден только светлый ореол горящего факела. Атма на несколько секунд замер, подняв руку с факелом. Ариадне показалось, что она видит слезы, стекающие по его измученному лицу.

Раб сунул факел в щель между стволами и поджег горстку соломы и сухих веток. Пламя быстро охватило деревянную конструкцию, и Атме пришлось отступить. Мгновение спустя он попытался подойти ближе, но жар был слишком силен. Казалось, мгновение он колебался. Затем вошел в холодную воду, остудившую все его тело, уперся руками в охваченный пламенем край лодки и попытался столкнуть ее в воду. Ариадна ясно видела его лицо, искаженное усилием и болью. Лодка прочно села на мель: бревна и тело Даарука весили слишком много.

Атма налег посильнее, вонзив ноги в прибрежный песок и прижавшись лицом и плечами к горящему краю лодки. Огонь лизал ее голову и руки. Стеная от боли, он успел затолкать погребальный костер в воду, пока тот не поплыл. Еще подналег, и наконец течение медленно подхватило лодку. Последним усилием он подтолкнул плывущий костер к середине реки.

Зрелище потрясало воображение: казалось, охвачена пожаром сама река. Страшно было представить, что гудящее пламя пожирает тело человека. Ариадна и Акенон молча наблюдали за тем, как плавающий костер медленно удаляется. Чернота ночи вокруг яркого пламени сгустилась еще сильнее.

Ариадна испуганно встрепенулась.

— Где Атма?

Акенон всматривался в темноту, обступавшую их со всех сторон.

Раб исчез.

Пентакль

Пентакль — пятиконечная звезда, полученная путем соединения противолежащих углов пятиугольника. Известна также под названием пентаграмма и пентальфы. В течение тысяч лет считалось, что пентакль скрывает в себе великие тайны, в том числе тайну устройства мира. Было зафиксировано его использование в Месопотамии около 2600 г. до н. э. Для вавилонян он олицетворял здоровье и заключал в себе другую различную символику.

На протяжении всей истории часто служил для обозначения человека. Был одним из основных символов, используемых в магии; направленный одиночной вершиной вверх, он символизировал белую магию, вниз — ритуалы черной.

Иногда пифагорейцы изображали его с буквами слова υγει2α, «здравие», приписывая по букве к каждой вершине.

Использовали и как тайный знак, с чьей помощью можно распознать своего.

Сокрам Офисис.

Математическая энциклопедия.

1926

Глава 36

23 апреля 510 года до н. э

Похоронный плот медленно плыл по реке, рассыпая по черной поверхности воды огненные блики. Акенон провожал его взглядом, а затем пытался отыскать Атму, всматриваясь в то немногое, что различал в кромешной тьме. Без луны, скрытой за облаками, почти ничего не было видно. Он напряг слух, но Атма не издавал ни звука.

Ариадна стояла рядом — сосредоточенная, с закрытыми глазами. Через некоторое время она открыла глаза и покачала головой.

— Должно быть, вернулся в общину, — сказала она не слишком уверенно.

Они отвязали животных и пустились по берегу реки, следуя ленивому движению лодки. Через несколько минут Акенон почувствовал, как у него смыкаются веки. Видение огромного костра, плывущего среди темноты, действовало на него гипнотически, к тому же перед этим он два дня не спал.

Он широко зевнул и потер щеки, пытаясь взбодриться. Пифагор попросил его забрать пепел Даарука, чтобы похоронить по всем правилам, но было бессмысленно продолжать погоню в таком состоянии. Атма добровольно ничего не отдаст, возможно, прах придется отбирать силой, и, учитывая поведение раба в эти последние часы, он может отреагировать агрессивно, как загнанное в угол животное.

«Плохо, что мы потеряли его из виду: это опасно», — размышлял Акенон. Шагая по прибрежному песку, он снова огляделся. Было так темно, что Атма мог приблизиться на метр, оставаясь невидимым.

Дул свежий речной бриз. Однако через несколько минут Акенон снова заметил, что у него слипаются глаза. Ждать, пока лодка сядет на мель, было бессмысленно. Это могло случиться в любой момент, даже если бы они оставались на месте, однако с таким же успехом лодка через пару часов могла выплыть в море, и кто знает, куда ее повлечет течение. Может, Атма вернется на берег, а может, его поглотит море.

Община недалеко. Искушение вернуться становилось все сильнее. Всего лишь через полчаса он будет спать на мягком теплом ложе, а затем на рассвете отправится искать лодку. Усталость сделала эту идею непоколебимой.

— Поехали назад.

* * *

Вернувшись в общину, они договорились встретиться на рассвете, и Ариадна отправилась в женское здание. Вместо того чтобы вернуться в свою спальню, Акенон в сумерках пересек общину, пока не добрался до спальни Атмы. Он хотел поговорить с ним перед сном, чтобы выведать его планы на следующий день.

Если повезет, заберет прах Даарука мирным путем.

Трое соседей Атмы уже спали, но один из них укладывался, когда Акенон открыл дверь.

— Не знаешь, где Атма? — спросил Акенон, указывая на его пустующее ложе.

Прежде чем ответить, ученик покосился на место Атмы.

— Я не видел его уже много часов. С тех пор, как он ушел с телом Даарука.

Акенон медленно покачал головой.

Куда Атма отправился посреди ночи, мокрый насквозь?

Узнать это было невозможно. Кроме того, дремота делала разум густым, как холодный мед. Если он не отправится в свою спальню, уснет стоя.

Он вышел на улицу и осмотрелся. Темнота была непроницаема, Акенон различал только факелы дежуривших патрулей. Он побрел в свою спальню и рухнул на кровать. Он знал, что уснет в считаные секунды.

Новая мысль смутно зашевелилась у него в голове.

Он должен немедленно организовать поисковую партию.

Но вместо того чтобы прислушаться к голосу интуиции, Акенон погрузился в темные воды сна.

Он будет раскаиваться в этом до конца своей жизни.

Глава 37

24 апреля 510 года до н. э

Зелень была покрыта тончайшей кисеей росы. Сероватый рассвет окрашивал пейзаж в водянистые оттенки. В неподвижной тишине кустарник зашевелился, обрушив на землю дождь мелких капель. Атма выглянул из-за ветвей и осмотрелся. Решив, что поблизости никого нет, он покинул свое убежище.

«Наконец-то», — беззвучно прошептали его губы.

Накануне ночью он без труда улизнул от Акенона и Ариадны. Направив погребальный костер по течению, вылез на берег и исчез в черной ночи, ступая по воде, чтобы не оставить следов. Некоторое время незваные гости зачарованно смотрели на костер, затем пустились вдогонку. К тому времени Атма уже был вне досягаемости. Он брел по течению несколько сотен метров, затем углубился в лес и спрятался в зарослях. В течение часа напряженно вслушивался в тишину, но недостаток сна, тяжелая работа и сильнейшие переживания сразили его, и он крепко уснул.

Он потянулся, чтобы размять тело, но его по-прежнему била дрожь. Он замерз до костей, но оно того стоило. Вернись он в общину, в то утро он вряд ли смог бы осуществить задуманное. Пришло время перейти к следующему этапу его плана. Он сунул руку под тунику и извлек второй пергамент.

«Это все, что мне нужно», — подумал он.

Вернул свиток на прежнее место, поближе к груди. Накануне он закопал его на берегу, чтобы защитить от чужих глаз и речной воды. Благодаря его заботам, свиток не только обеспечивал ему будущее, но и оставался сухим, помогая сохранять телесное тепло.

Переминаясь с ноги на ногу и потирая руки, Атма перебирал в памяти события последних часов. Он вздрогнул, вспомнив отравленного Даарука, лежащего на полу, как сломанная кукла, с залитым кровью лицом и желтой пеной у рта. Это был самый страшный момент в его жизни.

«А еще было страшно, когда я зажег костер», — встрепенулся Атма.

Им снова овладел приступ отчаяния, горло перехватило, и все-таки что-то изменилось. Он чувствовал, что все это принадлежит прошлому, а он должен сосредоточиться на открывшемся перед ним будущем.

Настал момент перехода из одной жизни в другую.

Скоро взойдет солнце. Лучше всего было бы спуститься к реке, чтобы как следует напиться, а затем отправиться в Кротон и затеряться в толчее порта. Надо оставаться незамеченным в течение нескольких часов.

«Потом я воспользуюсь свитком и навсегда исчезну из Кротона», — добавил Атма.

Он прикоснулся к груди и нащупал пальцами выпуклость сургучной печати с символом пентакля. Погладил его поверх туники, и на губах его — сначала едва-едва, затем все заметнее — зазмеилась счастливая улыбка.

Он был близок к тому, чтобы получить то, чего ему так страстно хотелось. Еще немного — и он готов был закричать от восторга.

Глава 38

24 апреля 510 года до н. э

Пепел намок от росы, а значит, остыл уже давно. Чтобы удостовериться в этом, Акенон коснулся пальцем остатков костра. Осмотрел холодный и мокрый палец, погрузился в раздумья. Он решил начать поиски с этого места. По температуре пепла он знал, что его не поддерживали с тех пор, как они с Ариадной ушли.

Значит, Атма провел ночь в другом месте.

Река уходила на восток, где занимались первые лучи солнца. Они упали на лицо Акенона, проясняя мысли. Он покинул общину до рассвета, чтобы Ариадна не отправилась вместе с ним. Бегство Атмы означало, что он что-то скрывает. Вполне возможно, он опасен и даже может оказаться убийцей.

Акенон проклинал себя за то, что не задержал его и не допросил, когда у него была такая возможность. Хотя в глубине души понимал, что ругать себя за это нет смысла. Атма был в Кротоне, когда произошло убийство Даарука, а также в предшествующие убийству часы. Он не мог положить яд в лепешку. Ничто не заставляло его заподозрить… до того момента, как он исчез.

Было рискованно находиться одному под открытым небом в поисках возможного убийцы, у которого могли оставаться сообщники. Однако выбора не было. Гоплиты, пехотинцы, которых Милон собирался направить ему в помощь, до сих пор не прибыли. Оставаться в общине, ожидая, когда прибудут солдаты, означало упустить Атму. Акенон и так позволил рабу уйти слишком далеко, не отправившись в погоню накануне ночью, когда ему сообщили, что Атма не вернулся в общину. Но он так устал, что едва держался на ногах. В этих условиях было бы самоубийством одному или с миролюбивыми пифагорейцами преследовать среди ночи возможного убийцу.

«Надеюсь, разница в несколько часов не повлечет за собой непоправимых последствий», — загадал он.

Несколько минут он осматривал влажную песчаную почву. Следов видно не было. Вероятно, Атма старался держаться ближе к воде. В этом случае не было шанса найти признаки его присутствия до того момента, когда он не начал удаляться от берега. Если же он старался ступать по камням, следов не осталось вовсе. Акенон осмотрел оба берега реки и двинулся в сторону моря. Если Атма ушел в глубь леса, найти его невозможно. Лучше всего обыскать местность, где легче различить следы.

Возможно, попадутся остатки погребальной лодки.

В одной руке он держал поводья единственной лошади в общине. Это была белая кобыла с седым хвостом и седой гривой, преклонного возраста, но все еще крепкая. Он предпочел взять ее вместо мула, чтобы как можно быстрее нагнать Атму, если нападет на его след.

Акенон обнаружил, что река дважды образует крутой изгиб. Он надеялся, что лодка застряла в одном из таких мест, но ему не везло. Следов ее нигде не было. Он продолжал двигаться вперед, думая о кандидатах в преемники.

«Осталось четверо из шести», — с горечью напомнил он себе. Пифагор просмотрит Аристомаха и завершит просмотр Гиппокреонта, и тогда они смогут полностью их исключить.

И вдруг он увидел лодку.

Она была возле берега: ударилась о камни и села на мель, запутавшись в водорослях. Акенон ускорил шаг. Обгоревшая лодка мало напоминала сооружение, которое накануне возвышалось метра на полтора над поверхностью реки. Часть лодки, располагавшаяся ближе к воде, не сгорела, но от краев ничего не осталось. Внутри дымился пепел, Акенону показалось, что его не так много.

Может, тело упало в воду?

С растущим беспокойством он бросился к лодке, не переставая высматривать на земле следы Атмы.

«Возможно, он побывал здесь раньше меня и забрал останки Даарука», — подумал он.

Спешился с кобылы и последние метры прошел пешком, вытянув шею, чтобы различить содержимое судна.

* * *

Встревоженная Ариадна подошла к группе учеников, выходивших из общинного сада.

— Эвандр, ты не видел Акенона?

Рослый учитель остановился и тыльной стороной руки вытер со лба пот. Каждое утро он руководил упражнениями. Ученики исполняли дорические танцы, священные для членов общины.

— Нет, не видел. — Эвандр огляделся по сторонам, высматривая Акенона, как вдруг что-то вспомнил. — Должно быть, он отправился за пеплом Даарука. Твой отец попросил его вчера об этом.

Ариадна через силу улыбнулась:

— Спасибо, Эвандр.

Она дошла до входа в общину. У внешней части портика дежурили трое учеников. Ариадна подумала, что они мало напоминают серьезное препятствие для вооруженного убийцы.

— Привет вам, братья.

— Привет тебе, Ариадна.

— Вы не видели Акенона?

— Он уехал на кобыле в сторону севера, за полчаса до рассвета.

Мгновение Ариадна размышляла. Она поняла, что произошло, и пришла в ярость.

— А не знаете, вернулся ли ночью Атма?

— Мы заступили на дежурство за два часа до рассвета, за это время Атма здесь не проходил.

— Хорошо. Спасибо.

Ариадна направилась в комнату Атмы. Она была почти уверена, что он не возвращался на ночь в общину. Акенон, должно быть, узнал об этом раньше ее. Вот почему он ушел, не предупредив.

Да, она поняла, почему Акенон ушел один, но это не мешало ей на него злиться.

* * *

Корни, за которые зацепилась лодка, находились в двух метрах от берега. Стоило Акенону ступить в воду, он сразу убедился в том, что река здесь гораздо глубже, чем он предполагал. Он остановился и подумал, как лучше приблизиться. Зашел сбоку, держась подальше от водорослей.

Вода доходила до пояса. Он положил руку на обгоревший борт и вытянулся, чтобы заглянуть внутрь. Внезапно закружилась голова, и ему пришлось надежнее упереть ноги в дно реки, чтобы не упасть. Он вцепился обеими руками в край лодки и уткнулся лбом в руку. «Ради Озириса, да что со мной?» Он крепко зажмурил глаза. У него перехватило дыхание, и голова заполнилась давними образами.

Единственное, что ему оставалось, это созерцать мысленные картины. Они были связаны с прошлым, четырнадцати- или пятнадцатилетней давности. Карфаген тогда переживал длительный период засухи, которая сеяла хаос среди населения. За последние полтора года погибла десятая часть жителей и почти половина домашних животных. В качестве последнего средства для прекращения засухи было решено провести обряд, известный как молк: жертвоприношение в честь бога Молоха.

В жертву должны были принести пятьдесят детей в возрасте до шести месяцев.

Чтобы не оскорблять бога несправедливым выбором и не вызвать ярость некоторых слоев общества, младенцев должны были отбирать у всех подряд. Повсюду началась купля-продажа детей. Богатые семьи, чьим детям выпал жребий быть принесенными в жертву, покупали младенцев у бедняков и передавали их жрецам вместо своих собственных. Это было незаконно и кощунственно, тем не менее чиновники получали крупные взятки, и подобные обмены процветали. Первых младенцев выменивали на целое состояние, но вскоре явление обрело популярность, и голодающие уступали своих детей всего за несколько монет.

Несмотря на то что предложение превышало спрос, бывали случаи похищения. Некоторых детей вырывали из материнских объятий прямо на улице. Акенона наняли, чтобы найти единственного сына мелких торговцев. Ребенку было четыре месяца, и это был первый младенец после четырнадцати лет брака, когда родители уже решили, что останутся бездетными. Чтобы уберечь малыша, они не выносили его из дома, но в конечном итоге его похитил домашний повар. Акенон выяснил это, допросив слуг.

Он пошел по следу и вышел на семью аристократов, которые и купили младенца. Пытался провести с ними переговоры, но те отказались его принять. Тогда он собрал доказательства и обратился к одному из судей, наблюдавших за отбором и доставкой младенцев. До жертвоприношения оставалось несколько часов. Судья внимательно выслушал Акенона и велел ему явиться в то место, где состоится великое жертвоприношение.

В сумерках Акенон вышел из города и вместе с сотнями карфагенян направился к огромному сооружению прямоугольной формы с высокими каменными стенами и без крыши. Акенон никогда там не был. Он вошел в одну из дверей и с ужасом осмотрел внутреннюю часть храма, посвященного Молоху.

На мраморном постаменте возвышалась бронзовая статуя бога. Грозный Молох восседал, скрестив ноги. Но даже в таком положении рост его в пять раз превышал рост любого мужчины. Туловище и конечности напоминали человеческие. Голова же была бараньей, а между скрученными рогами красовалась золотая корона. Локти были прижаты к туловищу, руки вытянуты, а ладони обращены вверх.

Открытый живот Молоха напоминал огромную отверстую печь. Несколько часов назад бог был накормлен, и слой раскаленных углей превышал целый метр. На глазах у Акенона двое жрецов приблизились к печи, насколько позволял адский жар. Они высыпали внутрь две корзины с ароматическими травами. Подношение мгновенно вспыхнуло, густой дым поднялся по полому телу бога-барана и повалил из глаз и открытой пасти.

Молох был голоден.

Перед ним возвышался главный алтарь, покрытый безупречно белым льняным покрывалом. Очень скоро его окропит кровь пятидесяти младенцев. Перерезав им горло, жрецы положат малышей в руки Молоха. Со спины бога свисали две толстые цепи, которые проходили через сгибающиеся локти и доходили до рук. Когда в них окажется ребенок, жрецы натянут цепи, заставив бога поднести руки к открытому рту.

Младенцы исчезнут в раскаленном нутре Молоха.

«Надеюсь, я смогу уйти до начала жертвоприношения», — подумал Акенон, прикрыв глаза.

Он с трудом пробирался сквозь толпу. Сотни барабанов и труб издавали непрерывный грохот, призванный заглушить пронзительный плач младенцев. Большинство людей казались заколдованными. Они смотрели на Молоха и покачивались всем телом в такт барабанам. Сладкий аромат благовоний достиг ноздрей Акенона, и он поморщился. Еще немного — и по храму поползет совсем другой запах.

В первых рядах толпились родители, отдавшие своих детей ради спасения Карфагена. Некоторые выглядели безмятежными, другие изо всех сил сдерживали плач. Проявление горя при пожертвовании ребенка Молоху считалось оскорблением бога. Это было запрещено, и нарушителю грозило суровое наказание.

Многие карфагеняне выглядели обнадеженными. Они горячо молились, сложив руки и склонив головы, или протягивали руки к богу и что-то кричали. Город сильно пострадал, и Молох непременно сжалится, оценив преданность и щедрость своих слуг.

Судьи сновали туда-сюда, отдавая распоряжения. Младенцы переходили из рук чиновников в руки священников, изгибаясь всем своим крошечным телом, будто предчувствовали, что их ждет.

Ритуальный нож сверкал над главным алтарем.

Акенон заметил магистрата, которому изложил дело — он стоял в двадцати метрах, едва заметный в тени западной стены. Встретившись глазами с Акеноном, он подал ему знак и исчез за небольшой деревянной трибуной. Акенон последовал за ним. Оказавшись в тени, он почувствовал сильный удар в затылок и рухнул на пол. Второй нападавший склонился над его телом и ударил ножом в спину, на уровне сердца.

* * *

Жизнь ему спасли толстый кожаный панцирь и неопытность убийцы. Панцирь принял на себя силу удара, и нож скользнул по ребрам, разрезав кожу на спине.

Когда Акенон пришел в сознание, все тело намокло от липкой крови и было трудно дышать. После нескольких мучительных попыток ему удалось встать на ноги и выбраться из-под трибун. Вечер был поздний. Жертвоприношение закончилось, и в храме больше никого не было. Молох, прожорливый бог, в одиночку переваривал пятьдесят младенцев. Этим младенцам одному за другим перерезали горло, затем их тела бросили в раскаленную утробу, где теперь дымились обугленные останки.

Акенон побрел в темноте, едва передвигая ноги. Он поднялся на постамент, оставляя за собой кровавый след. Запах вызвал у него приступ тошноты. Он стиснул зубы и заставил себя подойти ближе, вспомнив, что клиенты ждут его дома в надежде, что он принесет им сына.

Вблизи Молох был огромен. Он по-прежнему дышал раскаленным жаром. Акенон всматривался в содержимое огромной бронзовой утробы. Он был ошеломлен и не мог сфокусировать зрение, различая лишь туманную дымку, по которой пробегали призрачные красноватые всполохи. Постепенно взгляд сосредоточился, и бесформенные комки превратились в ручки, ножки, головы…

Акенон пошатнулся, ему показалось, что он вот-вот сойдет с ума. Маленькое личико смотрело прямо на него, словно прося о помощи.

«А что, если это ребенок моих клиентов?» — спросил он себя, падая на колени. По его испуганному лицу сбегали две дорожки слез.

Минуту спустя кровопотеря заставила его лишиться чувств прямо у ног Молоха.

* * *

На следующий день после жертвоприношения Акенон проснулся в доме своих клиентов. Они отправили в святилище двоих слуг, и, найдя его без сознания, те отнесли его к хозяевам, чтобы оказать помощь. Он объяснил, что ему не удалось спасти их сына. Так они и думали, однако, получив подтверждение, разразились душераздирающим плачем.

Едва встав на ноги, Акенон покинул их дом. Вскоре он обратился к Эшдеку, самому могущественному из знакомых ему финикийцев, на которого работал, распутывая одновременно несколько дел. Он жаждал мести. Эшдек изо всех сил старался убедить его выбросить все это из головы. Мальчик умер. Все, что он мог сделать для Акенона, это взять его под свою защиту, чтобы помешать судье-взяточнику довести начатое до конца.

Несколько недель спустя судья скончался естественной смертью. Акенон мог уже не бояться нападения или убийства, но он навсегда запомнил обугленные тела детей.

Наваждение исчезло, и он снова оказался по пояс в воде. Сгорбился, положив голову на край лодки. Несколько раз растерянно моргнул, а потом глубоко вздохнул, пытаясь смягчить горечь тревоги.

Когда он наконец заглянул через край, в лодке все было черным-черно: пепел, обугленный кусок бревна… и — ошибиться он не мог — останки человеческого тела. Некоторое время он рассматривал их, не прикасаясь, как вдруг различил в черноте какой-то другой оттенок.

«Что это?» — спросил он себя, протягивая руку.

Осторожно потер поверхность непонятного предмета. Блеснуло золото. Кольцо Даарука, все еще надетое на палец, утративший плоть. Он перевел взгляд и увидел, что обугленные кости исчезают на уровне запястья, торчавшего из-под бревен. Он осторожно отодвинул их в сторону и рассмотрел уцелевшую руку, оторванную от плеча. Деревянный каркас, прогорая, обрушился под тяжестью тела. Вероятно, некоторые бревна упали на труп, который к тому времени уже обуглился, и теперь было непросто отличить деревянные обломки от человеческих останков.

Акенон вышел из реки и взял покрывало, притороченное к седлу. Прежде чем вернуться в лодку, еще раз осмотрелся.

«Кажется, Атма здесь не был», — подумал он.

Залез в воду, расстелил покрывало на корме и принялся укладывать в него человеческие останки. Взяв бедренную кость, он увидел, что к ней прилипли шматки обгоревшей плоти.

«Думаю, церемониться не стоит», — с отвращением подумал он.

Он начал с нижней части тела. Дойдя до рук, на мгновение задумался. Потом осторожно снял золотое кольцо и покрутил между пальцами. В пламени оно немного деформировалось, но символ пентакля сохранился целиком. Он взвесил кольцо на ладони, глядя на останки Даарука, лежащие на покрывале.

Наконец убрал его под тунику.

* * *

Прибыв в общину, Акенон спешился и рассеянно поприветствовал стражей, охранявших вход. Вошел, ведя кобылу за собой в поводу. Вдалеке он разглядел Ариадну. При виде него лицо ее исказила ярость.

«Ого, похоже, мне попадет», — смекнул Акенон.

Когда Ариадна была уже в нескольких шагах, Акенон остановился и примирительно поднял руку. Она была скрыта туникой, и, пошевелив ею, он заметил, что между пальцами все еще зажато золотое кольцо Даарука.

«Золото — самая распространенная причина преступлений», — пришло ему на ум.

Все мысли внезапно сложились в такой стройный порядок, что он почти различал шум, который издавали фрагменты, примыкая друг другу.

В этот момент на него набросилась Ариадна:

— Можно узнать…

Акенон ее остановил.

— Быстрее, садись ко мне! — воскликнул он, вскакивая на спину кобылы.

И протянул руку Ариадне, озадаченно смотревшей на него с земли.

— Мы должны немедленно отправиться в Кротон, — сказал Акенон. — Возможно, мы вот-вот поймаем убийцу Даарука.

Ариадна крепко ухватилась за руку Акенона и села позади него. Акенон пришпорил кобылу. У входа в общину они повстречали Эвандра, и Акенон натянул повод.

— Эвандр, передай это Пифагору. — Он достал из седельных сумок аккуратной сверток. — Останки Даарука.

Эвандр печально кивнул. Прежде чем он успел ответить, Ариадна и Акенон поскакали к Кротону.

Глава 39

24 апреля 510 года до н. э

Атма покинул роскошное каменное здание и попрощался с двумя рослыми охранниками, сторожившими вход. Охранники коротко взглянули на него, а затем отвели взгляд, не удостоив его ни словом. Они не были пифагорейцами, поэтому для них Атма был всего лишь жалким рабом.

«Пусть я раб, зато я богат», — сказал себе Атма.

Он едва сдерживал улыбку. Нельзя считать себя в безопасности, пока он не покинет город. Со временем отрастит волосы и поселится в другом краю, и тогда все будут видеть в нем уважаемого гражданина.

Он шел по одной из главных улиц города. Было еще довольно рано, но на улицах было людно. Он коснулся груди, машинально проверяя, на месте ли пергамент, который еще недавно хранил с таким рвением. Атма только что отдал его, получив взамен нечто куда более ценное. Он повернул направо и двинулся вперед, пригнув голову. Нелепо, но ему казалось, что все догадываются о содержимом тяжелого тюка, который он вынес на правом плече.

«Никто не должен знать, что у меня с собой целое состояние, да еще в золоте», — твердил он себе, пытаясь успокоиться.

Он заметил, как что-то коснулось его лица, и поднял глаза. Начинался дождь. Цвет облаков указывал на то, что вскоре разразится гроза.

«Ну и пусть, главное, вчера дождя не было», — не унывал Атма.

Он улыбнулся уголком рта, предавшись горько-сладкому воспоминанию о погребальном костре, плывущем по течению.

Добрался до места назначения — огромной конюшни, где можно было не только оставить мула или другое вьючное животное, но и приобрести отличного скакуна. Прошел между конюхами и направился к торговцу. В прошлом он уже имел с ним дело: покупал двух ослов для общины.

— Твое здоровье, Этеокл.

Тот обернулся. Его лицо за густой, всклокоченной бородой всегда сохраняло одно и то же недоверчивое выражение. Он напряг память и, будучи хорошим купцом, все-таки вспомнил его имя.

— Доброе утро, Атма. Что-то ты рано сегодня. Еще один осел понадобился? У меня отличный товар.

Атма ответил, стараясь казаться невозмутимым. Ему хотелось покинуть город как можно скорее, но главное — ни в коем случае не вызывать подозрений.

— На этот раз тебя ожидает сделка поинтереснее. — Глаза Этеокла сузились от нетерпения. — Мне поручили купить быструю и выносливую лошадь, которая может проскакать за день вдвое больше, чем осел.

— Кто это так торопится?

— Для доставки посланий. Думаю, политических. — Атма с притворной беззаботностью пожала плечами, сдерживая желание поскорее заглянуть в конюшню. Он боялся, что в любой момент кто-нибудь ему помешает.

— Отлично. Уверен, что у меня найдется то, что тебе нужно.

Этеокл вошел в конюшню вслед за Атмой. Купец пребывал в нерешительности. Он прикидывал, как лучше вести переговоры. Наверное, вначале он предложит плохонькую лошаденку, чтобы задрать цену, когда Атма потребует животное получше; а может, покажет лучшую лошадь и заломит очень высокую цену, чтобы в конечном итоге получить хорошую сумму за лошадь похуже.

Атма не мог тратить время на переговоры.

— Послушай, Этеокл, я пришел так рано, потому что сегодня у меня полно поручений. Если ты покажешь мне лучшую лошадь и попросишь разумную цену, я заплачу золотом прямо сейчас. Если же нет, уйду, продолжу свои дела и вернусь позже, если не найду подходящего коня в другом месте.

Этеокл прикусил губу. Он не привык вести дела кое-как, но и не желал упускать хорошую сделку, к тому же в золоте. Более того, в поведении Атмы чувствовалось что-то подозрительное.

«Боги, прямо сейчас и золотом!» — изумился купец.

На самом деле ему не понравилось, что раб разговаривает с ним так развязно. Он помнил, как Атма впервые покупал у него осла. Поначалу он не обращал на раба внимания, так что Атме пришлось уйти ни с чем. Через несколько часов явился пифагорейский учитель и объяснил Этеоклу с пугающей смесью мягкости и настойчивости, что Атма не просто раб, а посвященный пифагореец, и обращаться с ним следует как к самим Пифагором. Этеокл не был пифагорейцем, но, как и все кротонцы, знал, что Пифагор — самый влиятельный человек в городе. «Достаточно увидеть и услышать его, — говорили вокруг, — чтобы понять, что он имеет прямое отношение к богам, если вообще не один из них».

Ему бы не пришло в голову снова проявить небрежение к Атме.

* * *

Через пять минут Атма рысью ехал по улицам Кротона. Помимо коня он приобрел пару седельных сумок, где ехало его свежеобретенное состояние. Сделка с Этеоклом прошла неплохо, особенно учитывая спешку.

«Превосходная лошадь», — радостно думал Атма. Молодое, крупное и очень выносливое животное. Ничего общего с кобылой, которую держали в общине.

Дождь усилился, зато было не так холодно, как на рассвете. Прищурившись, чтобы лучше видеть сквозь дождь, Атма различил в ста шагах от себя размытые очертания северных ворот.

Скоро его мечта сбудется.

Не обращая внимания на прохожих, он пустил коня размашистым галопом.

Глава 40

24 апреля 510 года до н. э

Когда кобыла проходила мимо гимнасия, заморосил мелкий дождь, и одежда Ариадны и Акенона промокла. Они скакали галопом до самого Кротона. Затем перешли на рысь, и Акенон, следуя указаниям Ариадны, направил лошадь в хитросплетение улиц. Дождь забарабанил сильнее, под копытами захлюпала грязь.

— Вон туда, где стражники, — через некоторое время сказала Ариадна.

Акенон высказал свои подозрения, и Ариадна согласилась. Если не мешкать, скоро они поймают убийцу Клеоменида и Даарука.

Акенон остановил кобылу у небольшой конюшни на углу здания. Бросил поводья в руки слуги — тот лишь рот открыл от удивления, когда они помчались к главному входу.

Стражники попытались загородить им путь. Никто не входил вот так с бухты-барахты к опекуну Эритрию. В последний момент они сообразили, что молодая женщина, которая вбежала вместе с египтянином, не кто иная, как дочь самого Пифагора. Они подались назад и почтительно склонили головы, когда Акенон и Ариадна проходили мимо.

Оказавшись внутри здания, Акенон заметил, что толщина каменных стен в два раза превышает привычную. Он перевел взгляд на потолок: его держали тяжелые деревянные балки.

«Настоящая сокровищница», — подумал он, заметив, что в стенах отсутствуют окна.

Эритрий сидел за столом, внимательно изучая какие-то записи. Когда они вошли, он встал и направился к Ариадне с распростертыми объятиями. Лет ему было около пятидесяти пяти. Под элегантной туникой угадывалось стройное тело, а волосы и длинная седая борода были тщательно ухожены. Акенон посмотрел на его лицо, на искреннюю улыбку и отметил, что этот человек внушает ему доверие.

— Приветствую тебя, дорогая Ариадна. Давно не виделись.

— Приветствую тебя, Эритрий, — торопливо произнесла она. — Познакомься, это Акенон.

— Рад приветствовать тебя, Акенон. — Опекун окинул гостя радушным взглядом, который заставлял вспомнить, что Эритрий посвящен в братство. — Чем могу помочь?