– Месье, неужели вы не можете рассказать мне поподробнее? Просто чтобы я получше подготовилась?

Рейнхарт ненадолго задумался, затем покачал головой:

– В этом городе, Мадлен, все люди, вещи и события связаны между собой. Любые слова опасны, даже если произнести их шепотом, даже если говоришь своему самому близкому другу. Через два дня ты все увидишь, и остальной мир – тоже.

Через два дня. Завтра она сходит навестить Эмиля и постарается что-нибудь привезти ему из Версаля: лоскут диковинной ткани, сахарную мышь или еще что-нибудь. Пусть мальчик порадуется. Мадлен вернулась к работе. Взяв блюдо, она увидела, что оно треснуло. По фарфору, словно шрам, тянулась тоненькая трещина. Мадлен похолодела. Она не считала себя суеверной и склонной к предрассудкам, однако треснувшее блюдо показалось ей дурным знаком. Даже если не случится ничего серьезного, Эдме с нее шкуру спустит за это блюдо.



Поздним вечером, когда в угольно-черном небе запорхали летучие мыши, Мадлен предприняла еще одну, последнюю попытку заглянуть в мастерскую. Из кухни она вынесла во двор табуретку, с помощью которой забралась на дерево, росшее под окном мастерской. Лучше было бы тайком привести Эмиля и поручить это дело ему. Перебираясь с ветки на ветку, она проклинала мешавший подол. Несколько раз Мадлен поскальзывалась и едва не падала, обдирая лодыжки. Когда же она достигла оконного козырька, ее чулки были порваны и заляпаны кровью, а ногти обломаны до мякоти.

Все ее ухищрения оказались напрасными. Как она и опасалась, окно оказалось запертым. Передохнув, Мадлен пододвинулась ближе к стеклу. Поначалу она почти ничего не видела, кроме искаженного отражения ветвей и окрестных построек. И вдруг в темноте блеснул овал лица. Она уже приготовилась закричать, когда в последнее мгновение до нее дошло: это не лицо, а маска. Мадлен судорожно выдохнула. Должно быть, она увидела одну из масок, которую Рейнхарт зачем-то вынул из шкафа. Но зачем? Возможно, просто так, однако тягостное чувство не покидало ее всю ночь и весь следующий день. Мадлен считала часы до поездки в Версаль, где Рейнхарт наконец-то покажет свою диковинную машину.

Часть третья

Версаль

Глава 20

Мадлен

По дороге на Версаль в обе стороны тянулись богатые кареты и всадники на холеных лошадях. Дорога шла вдоль берега реки, сверкающей под солнцем, и полей, где пока еще не появились всходы. На полях трудились крестьяне, грязные, исхудавшие. Они вскапывали землю и иногда щурились на дорогу, провожая взглядом кареты. Но по большей части земля пустовала, и единственными звуками были цокот копыт и скрип колес.

Где-то через час кучер был вынужден немного замедлить ход. Лошади фыркали. Мадлен сдавило грудь от страха скорой встречи с Версальским дворцом. Должно быть, осталось совсем немного. Подумать только: она, увечная дочь торговца птицами, окажется во дворце, которому нет равных в Европе. Коралина рассказывала, что там свыше двух тысяч комнат и сотня лестниц, а зеркал… устанешь считать.

Карета въехала на холм, откуда, словно в горячечном сне, открывался вид на дворец. Его позолоченные крыши и карнизы сверкали на солнце. Мадлен будто ударили в сердце. Издали дворец казался сделанным из сахарной ваты и карамели и манил съесть его целиком.

– Mon dieu! – выдохнула она.

Рейнхарт, который почти всю дорогу молчал, посмотрел на нее:

– Ты видишь символ королевской власти. Версаль строили, чтобы изумлять и устрашать, чтобы напоминать подданным короля об их низком происхождении, о том, что они ничтожны и смертны.

Что ж, в этом королевская власть преуспела. Мадлен вновь охватило беспокойство. А вдруг там увидят, кто она есть на самом деле – щербатый осколок стекла, попавший во дворец, где все сияет драгоценными камнями?

Но затем Рейнхарт сказал:

– Скоро ты увидишь, что дворец далеко не столь блистателен, каким кажется издали. Там тоже есть нужда. И кстати, там тоже воняет.



Карета въехала в громадный внутренний двор, имевший овальную форму. Сам дворец располагался гораздо дальше и представлял собой внушительный замок вкусного медового цвета. Длинная дорожка вела к широкой террасе с фонтаном. За террасой на утреннем солнце серебрилось искусственное озеро. Все постройки поражали масштабностью, чтобы люди, снующие вокруг, казались скопищем ползающих муравьев, ничтожными и нелепыми на этих просторах достатка и роскоши. Карету Рейнхарта встретили драгуны, сопроводив к шлагбауму. Там у них проверили бумаги и пропустили на другой внутренний двор, где документы снова проверили. Наконец карета остановилась, дверца открылась, и Мадлен, утомленная поездкой, спрыгнула на землю.

Подошли солдаты в мундирах, чтобы помочь выгрузить машину, привезенную в двух ящиках, обитых парчой. Судя по напрягшимся лицам солдат, ящики оказались необычно тяжелыми. Миновав еще одни ворота, Мадлен с Рейнхартом очутились в самом дворце. Мадлен показалось, будто она попала в другую страну, а может, и в другой мир. Среди апельсиновых деревьев прогуливались придворные. Женщины ходили, держась за руки; их шаги были настолько маленькими и легкими, что казалось, они скользят на невидимых колесах. Их кринолины достигали ширины фиакра, а волосы, покрытые пудрой пастельных оттенков, были убраны в необычайно высокие прически, отчего придворные дамы казались на голову выше парижан. Их речь тоже отличалась. Обрывки разговоров, долетавших до ушей Мадлен, показались ей чуждыми. Таких слов она прежде не слышала. То и дело раздавались всплески смеха, звонкого и фальшивого.

Мадлен и Рейнхарта вели мимо сияющих золотом гостиных, по таким же золоченым галереям. Все картины на стенах имели позолоченные рамы. Даже конура, где сидела лощеная гончая, была покрыта золотом. И куда ни глянь – везде придворные в нарядах с кружевными манжетами, увешанные золотом и драгоценностями. Одни куда-то спешили, другие сбивались в кучки, третьи охорашивались, словно павлины. В крытом дворике изысканно одетый мужчина (не иначе как принц) позировал художнику, застыв в величественной позе. Вокруг него теснились глазеющие придворные. В другом таком же дворике женщины в зеленых платьях из чистого шелка разучивали какой-то танец.

Все это выглядело красиво, но Рейнхарт оказался прав: везде воняло. Может, от реки или дворцовых сточных канав, а может, и от людей. Откуда именно – Мадлен не знала, но вонь ощущалась везде, пробиваясь сквозь аромат духов и цветов. Ее поразила еще одна странность, которую она толком не могла себе назвать. Казалось, во дворце отсутствует что-то важное.

Доктор Рейнхарт, как оказалось, хорошо знал расположение дворца. Он указывал путь солдатам, которые катили ящики, снабженные колесиками. Они миновали еще один двор, где в серебристых кадках росли лимонные деревья. Оттуда поднялись по каменной лестнице. Мадлен хотелось зажать нос от резкого запаха мочи. На площадке их ожидали двое лакеев в ливреях. Эти люди сопроводили Рейнхарта, Мадлен и груз на галерею. Там тоже прогуливались придворные. Некоторые сидели в креслах, попивали вино и закусывали марципанами и засахаренными лепестками роз. Лакомства находились в золотых и серебряных коробочках. К одному стулу была привязана козочка с шелковой лентой на шее. Животное лениво грызло ножку стула. В углу в кресле, откинувшись на спинку, сидела женщина, а ее пышные юбки раздувались перед ней. Закрыв глаза, женщина стонала от боли. Мадлен не сразу заметила красные каблуки мужских туфель, торчащие из-под подола, и поняла: стоны вызваны отнюдь не болью. С галереи они прошли в другой коридор и очутились в ярко освещенном зале с обилием зеркал. От впечатлений у Мадлен кружилась голова, и зал она проходила как во сне.

Путешествие закончилось у двустворчатых дверей, по обе стороны которых стояли лакеи в голубых ливреях. Они распахнули двери. Мадлен увидела просторную гостиную с высоким потолком. Здесь господствовали два цвета: белый и золотистый. С потолка свешивалась тяжелая хрустальная люстра со множеством подвесок. Стены украшали малиново-красные и золотистые гирлянды. В комнате сидела красивая девушка в шелковом платье мятного цвета. Попугай на ее плече напоминал королевского пирата.

– А я все думала, когда же вы появитесь, – сказала она. – Говорят, вы приготовили нам зрелище.

Сверху послышался птичий крик. Подняв голову, Мадлен увидела ярко-красного попугая ара, устроившегося на раме картины. Заметив, что Мадлен обратила внимание на птиц, девушка надменным тоном пояснила:

– Я позволяю им здесь летать. Выпускать опасно, иначе улетят. – Она повернулась к Рейнхарту. – Так что вы намерены показать? Что в этих ящиках?

– Этого, мадемуазель, я вам сказать не могу. Я приготовил королю сюрприз.

– Но я же его дочь.

– Это тем более заставляет меня молчать, ваше высочество, – с улыбкой ответил ей Рейнхарт.

Принцесса нахмурилась, встала и свистом подозвала ара. Обоих попугаев она усадила в золотую клетку, закрыла дверцу и пошла к дверям. По пути она обернулась, еще раз посмотрела на черные ящики, а затем – с подозрением – на Рейнхарта.

– Мадлен, оставь меня ненадолго, – попросил Рейнхарт, растирая ладони, словно те успели озябнуть. – Мне надо подготовиться.

– Разве вам не нужна моя помощь?

– Сейчас нет. Это могу сделать только я. Возвращайся через полчаса.

Мадлен прошла в крытый дворик с лимонными деревьями. Несколько мужчин, расположившись за столом, играли в кости. Лениво взглянув на нее, они продолжили игру. Не зная, чем себя занять, Мадлен села у фонтана, глядя, как в воде резвятся золотые рыбки, и прислушиваясь к возгласам игроков. Через дворик, парами и втроем, шли придворные. Скорее всего, они стекались к гостиной, где Рейнхарт готовил сюрприз. В центре фонтана была статуя нимфы. Глядя на нее, Мадлен вдруг поняла, чего не хватает во дворце, густо населенном фланирующими придворными: здесь не было ни одного ребенка.

Время тянулось еле-еле. Число придворных, направлявшихся к гостиной, возрастало. По коридору торопливо прошли лакеи в голубых ливреях, неся серебряные блюда с едой и серебряные кувшины с напитками. Чуть позже в том же направлении проследовал квартет музыкантов с отполированными до блеска инструментами. Сердце Мадлен забилось быстрее. Она знала: ее время приближается, равно как и время сюрприза доктора Рейнхарта.

К половине четвертого Мадлен вернулась в гостиную и еще на подходе услышала гул голосов. Гостиная успела наполниться мужчинами в богатых камзолах и женщинами в изысканных одеждах из шелка и кружев. Повсюду сверкали драгоценные камни: в качестве пуговиц, на пряжках, в волосах и на груди, выставляемой напоказ. Запах дорогих духов смешивался с ароматом пищи и общим зловонием дворца. Столы ломились от угощения: жареные куры, утки в карамельном соусе, пирамиды засахаренных фруктов, горы пирожных и кексов. Входили и выходили юркие подавальщики, принося бокалы с вином, графины, наполненные ликерами, и серебряные кофейники. В углу собачка задрала ногу и помочилась на мраморную нимфу.

Доктор Рейнхарт стоял посередине гостиной, заложив руки за спину. Рядом находилась его таинственная машина. Скрытая бархатной накидкой, она была на целую голову выше своего создателя. Мадлен заметила, что машина стоит на массивном пьедестале. Рядом с Рейнхартом она увидела Лефевра, и это придало ей уверенности. Заметив Мадлен, Рейнхарт лишь кивнул ей. Его лоб блестел от пота. Значит, Мадлен была не единственной, кто нервничал.

– Если я подам тебе знак, ты должна подойти и в точности выполнить то, что я тебе скажу. Понимаешь?

– Да, месье, понимаю, – ответила она, чувствуя отвратительную сухость во рту.

Через несколько минут по гостиной пронесся шепот. Толпа придворных расступилась. Вошел король. Его камзол наискось перепоясывала синяя атласная лента. Король улыбался. Рядом шла мадам де Помпадур, с густо нарумяненным лицом, сверкая бриллиантами на шее и в волосах. Ее глаза пристально следили за всем и всеми. Людовик уселся на позолоченный диванчик напротив Рейнхарта. Помпадур села слева от него. Король взглянул на Рейнхарта, чуть наморщил лоб и слегка улыбнулся:

– Все готово?

– Да, ваше величество. Все готово.

Глава 21

Жанна

Что бы ни являла собой эта инфернальная машина, вряд ли она превзойдет худшие предчувствия Жанны. Хотя откуда ей знать, до каких пределов простираются способности часовщика? «Странный тип», – думала она, разглядывая Рейнхарта, рослого, неестественно бледного, с нездоровым блеском лица. Поначалу Жанна решила, что он чем-то болен. Впрочем, может, он просто нервничал. Кто-кто, а она хорошо знала, сколько болезней приносят человеку расшалившиеся нервы.

– Дамы и господа, – начал Рейнхарт с заметным швейцарским акцентом, – впервые я представляю здесь плод своих трудов, который создавал несколько месяцев под благосклонным покровительством его величества короля. Мое изобретение – первое в своем роде, и оно, смею смиренно предположить, идет дальше автоматов Жака де Вокансона, поскольку здесь представлены не только внешние органы, способные двигаться. Вокансон создал для вашего величества механического флейтиста. Я дарю вам… Посланницу.

Говоря, Рейнхарт потянул за веревку. Покрывало сползло. По толпе придворных пронесся возглас удивления. С пьедестала на них смотрела красивая девушка в светло-серебристом платье. Ее голову венчала золотая корона. Она сидела за небольшим позолоченным письменным столом, держа в руке гусиное перо. Свет множества свечей плясал на ее фарфоровом лице. Казалось, она дышит… Боже милостивый, она действительно дышала! Ее грудь двигалась. От ее движений, которые были едва заметны, кровь Жанны похолодела.

Закончив говорить, часовщик встал на табурет позади автомата, вставил золотой ключ и несколько раз повернул. Раздался щелчок, негромкое жужжание. Потом все смолкло, и кукла начала двигаться. «Какая мерзость!» – подумала Жанна. Кукла Рейнхарта наклонила голову, словно раздумывая, затем подняла руку, обмакнула перо в чернильницу и поднесла перо к лежащему перед ней листу бумаги. Зрители зашептались, раздались удивленные смешки. Но перо заскрипело, и искусственная девушка начала писать. Пока она работала, ее глаза двигались, будто она следила за появляющимися словами. Чем-то кукла напоминала жуткий подарок дочери Рейнхарта, от которого Жанна благополучно избавилась. Только у нее механизм был доведен до совершенства, и сверкающие зеленые глаза казались более живыми. Прошла минута или две. Кукла замерла, склонила голову в другую сторону и снова начала писать. Дописав последнее слово, она отложила перо и взглянула на зрителей.

Доктор Рейнхарт вышел вперед, держа лист со строчками, написанными автоматом. Показав их зрителям, он подал бумагу Людовику. Король встал:

– Вот что она написала:

Пусть выгляжу куклою заводной,Не торопитесь судить свысока.Себя ощущаю я живой,И правду пишет моя рука.

В гуще придворных послышались восхищенные возгласы, поначалу робкие и немногочисленные, но с каждой секундой их становилось все больше. Людовик улыбнулся, а затем и рассмеялся. Жанна почувствовала жуткую тошноту. Горло жгло кислотой, поднимавшейся изнутри. Должен же Людовик увидеть то, что видела она и о чем догадывалась с самого начала. Эта кукла с безупречным фарфоровым лицом, длинными светлыми волосами и в серебристом платье выглядела совсем как девушка, которую Жанна видела в доме часовщика. Это была Вероника – дочь Рейнхарта, воскрешенная из мертвых.



Постепенно сердце Жанны вернулось к обычному ритму. Она решила попристальнее рассмотреть диковину Рейнхарта. Это была Вероника и в то же время не Вероника. То же лицо, покрытое белилами и румянами, похожее на безупречно гладкое лицо живой девушки с ее природным румянцем. Те же лучистые изумрудные глаза, которым Жанна позавидовала, едва увидев Веронику, но сделанные из стекла и лишенные осмысленности живых глаз.

Доктор Рейнхарт повернул подиум и приподнял платье куклы, имевшее вырез на спине. Там находилась полость. Часовщик сунул туда руку и показал механизм, благодаря которому кукла могла писать: хитросплетение штырьков, пружинок, а в середине – несколько медных дисков разного диаметра. Поблизости от Рейнхарта стояла его служанка (она же тайная шпионка Жанны) и смотрела на куклу. Жанна была так поглощена человекоподобной машиной, что только сейчас заметила присутствие Мадлен. Для Версаля служанку одели поприличнее: в полотняное платье с кружевными манжетами. Лицо Мадлен закрывала вуаль, и все равно Жанна разглядела ее бледное от страха лицо.

– Я могу управлять письмом, – продолжал Рейнхарт. – Она способна написать все, что вы пожелаете. – Он улыбнулся. – Думаю, до меня таких автоматов никто не делал.

Когда Жанна заговорила, ее голос звучал слишком хрипло и напряженно:

– Тогда заставьте вашу куклу написать послание королю, нашему дорогому Людовику.

Встав, она подошла к доктору Рейнхарту, намереваясь прошептать ему на ухо. От часовщика пахло мускусом, пудрой и каким-то лекарством. Рейнхарт нахмурился, затем кивнул. Он вернул куклу в прежнее положение, чтобы настроить механизм, но не показывать свои манипуляции зрителям, и провел рукой по лбу. Его губы шевелились. Возможно, часовщик напоминал себе последовательность обращения с механизмом, а может, разговаривал с куклой. Через какое-то время, показавшееся Жанне неимоверно долгим, он удовлетворенно кивнул и снова поднялся на табурет, дабы завести куклу.

Несколько секунд та оставалась неподвижной. Потом, как и в прошлый раз, наклонила голову, подняла перо и начала писать. Придворные замерли, следя, как перо движется по бумаге, выводя буквы. Его скрип был единственным звуком. Закончив писать, кукла отложила перо, склонив голову на другую сторону. От игры света на фарфоровом лице казалось, что она улыбается.

Рейнхарт кивнул Жанне. Та подошла к подиуму и взяла бумагу. По мере чтения рот Жанны кривился в холодной улыбке, потом она запрокинула голову и рассмеялась.

– А наша новая подружка очень умна. – «Даже слишком», – мысленно добавила Жанна. – Вот что она написала:

Я не знакома с этикетом.Надеюсь, что король меня не упрекнет за этоИ разрешит представиться двору…Такую смелость на себя беру.

Придворные засмеялись. Раздались аплодисменты. Жанна передала бумагу Людовику. Он прочитал. На лице короля появилось раздражение.

– Никак ваша пишущая кукла насмехается надо мной?

Натура короля была настолько хрупкой, что даже фарфоровая кукла, начиненная колесиками и пружинками, могла задеть его гордость.

– Ни в коем случае, ваше величество, – покачал головой Рейнхарт. – Совсем наоборот. Она плачет.

Жанна слышала возглас Людовика. Так оно и было; она увидела это раньше придворных. В уголках кукольных глаз появлялись слезы, катившиеся по ее раскрашенным щекам.

– Черт возьми! – пробормотал Людовик, подаваясь вперед. – Она и впрямь плачет. У вас получилось. Вы создали куклу, которая не только пишет и дышит, но и плачет!

* * *

Жанна выжидала, пока любопытство придворных не будет удовлетворено полностью. Они толпились возле пьедестала, перешептывались, всматривались в фарфоровое лицо и заглядывали в полость на спине, где находился хитроумный механизм. Она спокойно смотрела, как Людовик взял доктора Рейнхарта за плечо и назвал часовщика гением, спросив, как тому удалось за столь короткое время создать это чудо механики. Доктор Рейнхарт не отвечал на его вопросы, а лишь улыбался. На фоне бледного лица улыбка скорее напоминала гримасу.

У некоторых придворных творение Рейнхарта вызвало не восторг, а оторопь. Они не приближались к пьедесталу, с настороженностью поглядывая на механическое чудо. Но только двое разделяли отвращение, испытываемое Жанной: ее горничная, сама казавшаяся застывшей куклой, и наставник короля, хирург Лефевр. Едва представление закончилось, Лефевр торопливо ушел. На его лице не было ни кровинки. Наверняка горничная и хирург задавались тем же вопросом, что и Жанна: зачем часовщик изготовил именно такую куклу? Зачем ему понадобилось воскрешать свою дочь?

Людовик подозвал одного из гвардейцев – высокого и тощего мужчину в ярко-красном мундире. Тот наклонился к королю, выслушивая распоряжение. Король указал на доктора Рейнхарта, затем на куклу. Гвардеец поклонился и ушел. Рейнхарту король сказал:

– Я хочу, чтобы это видели все. Кукла останется здесь, в моей часовой комнате. Завтра вы снова покажете нам вашу диковину.

– Непременно, ваше величество, – кивнул Рейнхарт. – Но кукле требуется надежное место для хранения, где никто не притронется к ней. – Он провел рукой по талии куклы.

– Что ж, это легко устроить. Я прикажу своим людям перенести ее.

– Я буду их сопровождать. Моя служанка Мадлен мне поможет. Механизм куклы предельно тонок и чувствителен. Обращаться с ней нужно очень осторожно. Никто не должен прикасаться к пьедесталу.

– Разумеется. – Людовик задумчиво потрогал кукольную руку, потом улыбнулся. – Честное слово, ощущение, как будто трогаешь настоящую руку.

– Да, – пробормотал Рейнхарт.

Он очень осторожно сложил кукле руки, наклонил ей голову, потом вновь накинул на нее покрывало.



– Это была ваша идея, mon cher? – непринужденно спросила Жанна, когда они с королем ужинали в его petits apartments.

Вместе с ними, на отдельном стуле, восседала Брийяна, белая ангорская кошка Людовика, которой он время от времени бросал кусочки мяса.

– Отчасти да. Мы много говорили о достижениях науки и о том, что может продвинуть ее еще дальше и понять принципы работы человеческого организма. Убедившись, насколько он искусен, я поручил ему создать автомат, способный превзойти творения Вокансона. У того автоматы могли лишь двигаться. А мне захотелось куклу, способную еще и дышать, плакать и проливать кровь. – Людовик бросил кошке очередной кусочек. – Воссоздать кровотечение Рейнхарту не удалось, зато он пошел дальше. Мне показалось, что его кукла способна думать. Знаю: невежественная толпа скажет, что мы зашли слишком далеко, возомнили себя богами и творим людей, будто какой-нибудь Прометей. Потому я и распорядился окружить мой заказ завесой тайны.

– Нет, mon coeur, я имела в виду другое: это вы пожелали, чтобы кукла была похожа на нее?

Людовик нахмурился и взял с блюда куриное крылышко в каштановой глазури.

– А-а-а, теперь понимаю. Нет, я просто предложил сделать куклу в виде девушки. Думаю, Рейнхарт уже сам решил придать ей сходство с Вероникой. После смерти дочери он сказал, что хочет посвятить автомат ей. Думаю, он изменил первоначальный облик, сделав куклу похожей на нее. Дань памяти, если хочешь.

– Любовь моя, а вам это не кажется несколько странным? Откуда у отца может возникнуть желание воссоздать умершую дочь в виде механической куклы?

– Ничуть, – пожал плечами Людовик. – Говорят, Декарт сделал автомат, похожий на его малолетнюю дочку Франсину.

– Я всегда считала это легендой.

– Возможно. Но многие так или иначе воссоздают образы своих умерших близких или любимых. Портреты, памятные вещи. Разве ты забыла, что я храню бюст Полины?

Нет, это она помнила очень хорошо. Бюст прежней любовницы Людовика украшал каминную доску в его личных покоях, и Жанну не раз подмывало швырнуть это произведение на пол.

– Нам полезно напоминать себе о смерти, – снисходительным тоном продолжал Людовик. – И о ценности жизни. Королева каждый день смотрит на belle mignonne, чтобы разум снова и снова убеждался в тщетности мирских благ.

– Да, конечно, – пробормотала Жанна, внутренне содрогнувшись.

Belle mignonne, нечего сказать. Отвратительный череп, украшенный лентами. И свечки в пустых глазницах, капающие воском. В своей тяге к мертвым королева не уступала супругу.

– И все же что-то мне в этой кукле не нравится. Я заметила, даже ваш хирург был в замешательстве.

– Подозреваю, Клод попросту раздосадован, что не он придумал куклу. И вообще его роль в ее создании была весьма скромной. Он склонен считать идею своей, хотя на самом деле она моя. А Лефевру нравится быть в центре событий. Любит он, когда воздают почести его уму.

– Возможно. А может, он считает всю эту идею неприемлемой. Почему кукла одета как принцесса?

Людовик снова нахмурился и стал облизывать пальцы.

– Жанна, у меня создается ощущение, словно ты завидуешь девушке, сделанной из железа и золота. Ну почему ты постоянно стремишься испортить мне удовольствие? Почему бросаешь тень сомнения на занятие, забавлявшее меня столько недель и отвлекавшее от мрачных мыслей?

В ее животе зашевелилась холодная змея страха.

– Я вовсе не желаю портить вам удовольствие. Я только…

– Жанна, я хорошо тебя знаю. Только потому, что ты не была причастна к этому замыслу, ты относишься к нему с пренебрежением и пытаешься найти мне какую-то другую хитроумную игру. Пока я очень доволен куклой Рейнхарта. По сути, она приносит мне больше радости, чем моя нынешняя фаворитка.

Жанна почувствовала, как ледяной ужас переместился у нее из живота в грудь.

– Простите меня, mon bijou[30]. Я ничуть не сомневаюсь в гениальности вашего замысла и его воплощении. Я всего лишь пытаюсь вас защитить.

Людовик протянул руку, запачканную куриным жиром:

– Я не желаю слушать твое мнение на этот счет. Я и не ожидал, что женщина способна оценить подобный шедевр. Особенно женщина без научного образования.

Маркиза проглотила слова, так и просившиеся на язык. На самом деле она прочла немало книг по анатомии и механике. Ее личная библиотека была набита книгами на эту тему. И все – в переплетах из марокканской кожи, с золотым тиснением. По правде говоря, обо всем этом она знала больше Людовика. Но вслух не произнесла ни слова. Мнения Людовика никогда не оспаривались открыто.

Король отвернулся от нее:

– Давай больше не говорить об этом, иначе ты побудишь меня сказать такое, о чем мы потом оба пожалеем. Прошу тебя, постарайся не быть такой утомительной.

В горле Жанны застрял комок, слепленный из гнева и страха. Ей казалось, что после смерти Вероники она наконец-то окажется в безопасности. Но словно в кошмарном сне, эта девица вернулась, став более могущественной, чем при жизни.

Глава 22

Мадлен

Ей не хотелось ни говорить с доктором Рейнхартом, ни тем более смотреть на него. Он неделями скрывался в мастерской, и все это время Мадлен искренне считала, что он скорбит по умершей Веронике. А он… создавал эту «вещь», это извращение, жалкое подобие его умной, жизнерадостной дочери. Мадлен не сумела разгадать замысел Рейнхарта, и теперь Камиль скажет, что она провалила задание.

Слава Богу, ее поселили очень далеко от Рейнхарта: в комнатенке под дворцовой крышей, где хватало места для двух кроватей, комода и таза для умывания. И даже эту комнатенку ей пришлось делить с местной служанкой. В мансардной тесноте, далеко от изысканных духов и свечей из пчелиного воска, апельсиновых деревьев в кадках и ваз с цветами, господствовали настоящие запахи Версаля. Здесь пахло застарелой мочой, немытыми телами, свечным салом и дерьмом. На полах – повсюду грязь, будь то заскорузлые каменные плиты или неструганые доски. Простыни на кровати неизвестно когда в последний раз стирали; из белых они превратились в серые. Мадлен вдруг поймала себя на мысли, что чем величественнее резиденция, тем теснее помещения для слуг; чем богаче хозяева, тем ниже они ценят жизни тех, кто им служит.

Зато из окошка открывался вид на сказочную страну. Громадный парк, несколько озер, а за ними – серебристые воды Большого канала. Первую ночь в Версале Мадлен спала плохо. Отчасти из-за служанки, кричавшей во сне, но главной причиной оставались мысли о механической кукле. Мадлен продолжала думать о фарфоровом лице, так похожем на лицо Вероники, о движениях рук, неотличимых от настоящих, о глазах, пристально смотрящих на нее и в то же время ничего не видящих. Лежа в темноте, Мадлен пыталась понять, когда Рейнхарт начал создавать куклу и когда превратил ее в подобие единственной дочери. Сделал он это после смерти Вероники или с самого начала собирался создавать куклу по ее образу и подобию? Если верна вторая догадка, получается, Рейнхарт держал свое намерение в тайне, ибо Мадлен видела ужас Лефевра, когда с куклы сняли покрывало. Друг часовщика едва ли не опрометью бросился прочь из гостиной. А вот король – тот даже не побледнел. Его величество был заворожен увиденным. Мадлен думала о несчастном белом кролике Франце и другом кролике, которого Рейнхарт потрошил ранее. Ей вспомнился рассказ Жозефа про гусей, умерщвляемых хозяином один за другим, пока он не узнал все, что хотел узнать о строении их тела. Ее мысли перекинулись на Эмиля, одиноко лежащего в кровати. Мадлен отчаянно захотелось оказаться рядом с племянником. Потом она заснула. Ей снилась Вероника, бегающая по полуночным улицам, и Сюзетта с фарфоровым лицом.

Проснулась она от скрипучих криков водоплавающих птиц. Из открытого окна пахло сиренью, перебивавшей вонь мочи. Затем послышались звуки пробуждающегося дворца. Где-то вдали лязгали железные решетки. Скрипел гравий под каблуками солдатских сапог. Вскоре зазвонили колокольчики. Кто-то кричал, требуя слуг к себе. Но ни колокольчики, ни крики не касались Мадлен. Ее голодный желудок заурчал. Она встала и решила спуститься на кухню, чтобы раздобыть себе завтрак. Задача оказалась не из простых, ибо Версаль изобиловал узкими коридорами и проходами для слуг. Иные были ярко освещены, в других царила темень, как у дьявола в заднице. Местные слуги хорошо знали, куда им надо. Они несли бочки с водой, блюда с различной снедью. Мадлен толкали, на нее ругались, что она путается под ногами.

Наконец девушка разыскала кухню. Там пылал гигантский кухонный очаг и трудились десятки краснолицых поваров, помешивавших содержимое громадных медных кастрюль и покрикивавших на юрких помощников. Настоящее видение ада, да и жара здесь была как в пекле. Ее быстро выпроводили, указав, где надлежит есть слугам. Там за длинными столами сидело три десятка слуг и служанок. Они ели, болтали и переругивались. Мадлен присела на свободное место и принялась есть бриошь. В этот момент к ней подошла солидного вида женщина, одетая в дорогое синее шелковое платье с белым кружевным воротником. Явно не из простых слуг.

– Ты и есть служанка часовщика? – тихо спросила женщина.

– Да, мадам, – ответила Мадлен и встала.

Женщина покачала головой:

– Садись и спокойно ешь. Когда позавтракаешь, отправляйся к Водному партеру. В ту его часть, что ближе всего к дворцу. Там я буду тебя ждать.



Мадлен не представляла, где находится Водный партер. Она пыталась спросить дорогу. Кто-то пробегал мимо, спеша по делам, иные буркали что-то вроде «Пора бы самой знать» или пожимали плечами, целиком погруженные в свои заботы. Когда же она наконец отыскала это место, женщина в синем шелковом платье пошла с ней рядом.

– Я мадам дю Оссе, – представилась дама, беря Мадлен за руку. – Мне велели тебя привести. Сделаем вид, будто мы близкие подруги, решившие прогуляться по садам.

Мадам дю Оссе повела ее вокруг озера, одетого в гранит, мимо отдыхающих бронзовых нимф и каменных детей.

– Мадам, куда мы идем?

– В Лабиринт. Я веду тебя к своей хозяйке.

– В Лабиринт? – переспросила Мадлен.

Весь Версаль казался ей дьявольским лабиринтом; что коридоры, что здешние правила – сплошная загадка. В одни двери изволь стучаться, в другие нужно скрестись, как кошка. В одних комнатах можно сидеть, в других – только стоять, как бы у тебя ни ломило спину.

– Не волнуйся, идти нам недалеко.

Мадлен не оставалось иного, как пойти с этой дю Оссе. Сады поражали своими размерами и великолепием. Один незаметно переходил в другой. Они быстро прошли мимо громадного водопада, низвергавшегося по каменным ступеням. Мадлен думала, что от его шума у нее лопнут уши. Обогнули оранжерею. В воздухе снова запахло фруктами. Повсюду били фонтаны. Этой воды хватило бы, чтобы отмыть половину завшивленного Парижа. Такого изобилия воды она еще не видела. Сквозь шум струй слышались звуки струнного квартета, исполнявшего какую-то песню.

Лабиринт оказался живой изгородью из кустов бирючины, посаженных строгими рядами. Дю Оссе, не сбавляя шага, вела Мадлен вдоль зеленых стен, мимо золоченых статуй Эзопа и Купидона и целого стада бронзовых животных. Так они вышли к фонтану, окруженному множеством птиц. Вскоре Мадлен поняла: это были не настоящие птицы, а искусно раскрашенные фигурки ласточек, стрижей, воробьев, малиновок, на которых свирепо поглядывала сова. Из-за изгороди вышла женщина в сиреневом платье, с сиреневым зонтиком и крошечной собачкой. Это была мадам де Помпадур.

– Благодарю, Оссе. Вы свободны.

Женщина кивнула и пошла обратно.

Помпадур опустила на землю скулящую собачку.

– Ну вот мы и снова встретились, моя мушка. – Она улыбнулась, но глаза глядели холодно, излучая странный блеск. – Ты ведь не знала, что это окажется она?

– Нет. Совсем не знала.

На мгновение Мадлен вновь охватила оторопь, как вчера при виде Вероники, превращенной в диковинную куклу.

– Как ты думаешь, что могло толкнуть доктора Рейнхарта на создание такой куклы? Это ведь ненормальная затея, согласна?

– Горе порой сильно меняет людей, – чуть подумав, ответила Мадлен.

– Я это прекрасно знаю, однако нахожу особо странным, учитывая, что Вероника умерла совсем недавно. Какими были отношения Рейнхарта с дочерью?

– Мадам, я не совсем понимаю ваш вопрос, – ответила Мадлен, не зная, насколько откровенной ей стоит быть с Помпадур.

– Меня интересует, насколько они были близки. Если не ошибаюсь, она работала вместе с отцом? И он ее обучал?

– Да, мадам.

Почему королевскую фаворитку это так интересует?

– Рейнхарт не из тех, кто допускает до себя людей. В том числе и дочь. Вероника десять лет провела в монастырской школе, вдали от отца.

– Это мне известно. – Помпадур помолчала, затем спросила: – Скажи, ее смерть сильно по нему ударила?

– Кажется, да. Он еще больше замкнулся в себе.

– «Кажется, да». То есть ты не уверена, так ли это было на самом деле.

Мадлен кусала нижнюю губу. Можно ли делиться с Помпадур недавно появившимися мыслями, рассказывать о картинах, поднимавшихся из бездонной ямы воображения? Ей вдруг показалось, что мадам де Помпадур открыла ей черепную коробку и заглянула внутрь.

– Какие подробности смерти Вероники тебе известны?

– Очень немногие. Я лишь знаю, что ее сбила карета. Кучера так и не нашли.

– Что еще?

– Больше ничего.

– Но ты подозреваешь, что тут не все так просто. Ты сомневаешься, рассказывать ли мне, поскольку считаешь эту тему опасной.

«У этой женщины ум работает быстрее, чем у карточного шулера», – подумала Мадлен.

– Поначалу я боялась, что Веронику похитил человек… ну… тот, кто похищает парижских детей.

– Однако сейчас ты так не думаешь.

– Я даже не знаю, что и думать.

Мадлен хотелось, чтобы кто-то ей рассказал, поскольку собственные мысли были нелепыми и пугающими.

– Мушка, начнем вот с чего. Кто тебе рассказал о смерти Вероники? Откуда исходила вся эта история?

История? Неужели трагедия с дочерью Рейнхарта – всего лишь история?

– Мне рассказал доктор Рейнхарт. Мне и другим слугам. Он ходил на опознание тела.

– А его уведомила полиция?

– Наверное. Доктору передали записку, чтобы он немедленно шел в Басс-Жоль.

– Ты видела записку?

– Нет.

Она ведь и не подумала взглянуть. Какая дура! В тот момент Мадлен была настолько расстроена исчезновением Вероники, что забыла о своей всегдашней бдительности и наблюдательности. Ее тогда словно подменили.

Помпадур кивнула. Прищуренные глаза продолжали внимательно смотреть на Мадлен.

– Все это ужасно. Такая невосполнимая потеря. – Помпадур как-то странно улыбнулась и, склонив голову набок, с любопытством посмотрела на Мадлен. – Скажи, а откуда у тебя этот шрам на лице? Правильнее спросить не так: кто тебя им наградил? Клиент?

У Мадлен вспыхнули щеки. Помпадур знает. Сама будучи величайшей куртизанкой, она знает, кем была Мадлен. Знает все или почти все.

– Да, мадам. Очень давно.

Маркиза кивнула:

– Эти мужчины! Они знают, где нас побольнее ударить… А сейчас тебе пора возвращаться к хозяину. В час он снова будет показывать куклу.

* * *

Второе представление состоялось в той же гостиной, что и вчера. Стены, увешанные шпалерами, серебряные зеркала, тяжеловесные портреты надменных королевских особ в бархатных одеждах. У Мадлен Версаль одновременно вызывал восхищение и отвращение. Гостиные, сверкающие золотом, знать, усыпанная драгоценностями, лакеи в пудреных париках. Свой особый суетливый мир. А всего в нескольких лье люди умирали от голода. Схожие чувства Мадлен испытывала и к кукле. Что-то заставляло ее снова и снова смотреть на творение Рейнхарта, и каждый раз ее обдавало страхом. Ей хотелось, чтобы кукла исчезла. С места, куда ее поставил Рейнхарт, она видела лишь спину куклы. Возникало ощущение, будто это ее хозяйка сидит за столом, готовая обмакнуть перо и начать писать. Подойти ближе ей было невыносимо. Видеть, как кукла дышит и двигается, когда настоящая Вероника лежала в гробу, замороженная во времени.

Ощутив на себе чей-то взгляд, Мадлен повернула голову. Это была мадам Помпадур, сидевшая рядом с длинноносым придворным в коротком белом парике. Глаза Мадлен и фаворитки встретились, и на мгновение она почувствовала взаимопонимание, возникшее между ними. Они обе выдержат это зрелище, обе будут делать вид, хотя и знают: увиденное окажется не только странным, но и нелепым.

Остальные зрители не испытывали никаких тревожных чувств. Второе представление прошло столь же гладко, как и первое. Напыщенная знать была очарована и удовлетворена, а король благодушно улыбался, наблюдая за придворными. Первое послание, написанное куклой, показалось Мадлен бессмысленным, но очень понравилось высокородной толпе:



Я мыслю, следовательно существую.



– А она еще и философ, – произнес мужчина, сидящий рядом с Помпадур. – И это невольно заставляет вас задаваться вопросами. Если машина способна действовать, как человек, если ее можно сделать равной человеку по уму… тогда что остановит машины?

Королю эти слова не понравились. Он хмуро посмотрел на длинноносого:

– Месье Вольтер, можете сколько угодно считать машину умной, но у нее по-прежнему нет души, и никакие хитроумные механизмы не наделят ее душой. Думать, будто машины способны стать опасными, – это несерьезно. Мы всегда сможем управлять ими.

Придворные зашептались. Вольтер поклонился, хотя чувствовалось, королевские слова его не разубедили.

– Несомненно, ваше величество. Несомненно. Ваше понимание превосходит мое, и мне остается лишь подчиниться.

Словно в подтверждение своего ума, кукла написала загадку:



Я не жива и не мертва. Кто же я?



– Призрак! – крикнула женщина, чьи волосы были покрыты фиолетовой пудрой.

Послышался смех и жутковатые причмокивания знатной толпы, разгоряченной вином.

– Моя жена в постели! – крикнул кто-то из задних рядов.

Снова смех и рукоплескания. Нервозность Мадлен возросла вдвое. «Не жива и не мертва» – кукла точно описывала свое состояние. Жизнь, которая не являлась жизнью. Это состояние вызывало у Мадлен дрожь и не давало спать по ночам, пронизывая страхом.

Впрочем, толпа придворных не разделяла тревог Мадлен. Они весело переговаривались друг с другом, женщины обмахивались веерами, пили вино и наслаждались представлением. И только один человек стоял неподвижно, как статуя. Боже, это был Камиль! Мадлен впилась ногтями в мякоть ладоней. У нее заколотилось сердце. Должно быть, он услышал про творение Рейнхарта и пришел оценить собственными глазами. Покажет ли он, что Мадлен ему знакома? Сейчас полицейский ее совсем не замечал. Он пристально смотрел на куклу и не улыбался.

После представления, как Мадлен и ожидала, он подошел к Рейнхарту. Камиль дождался, пока зрители вдоволь наохаются и наахаются, восторгаясь машиной, глядя на куклу сквозь лорнеты и задавая тупые вопросы. Тогда он приблизился и взял куклу за руку, как прежде это делал король.

– Что ж… Это нечто.

Камиль улыбнулся Рейнхарту и краешком глаза посмотрел на Мадлен:

– Скажите, доктор, как вам удалось сделать куклу настолько реалистичной? Каким образом вы сделали ее похожей на живого человека?

– Месье, чтобы создавать автоматы, похожие на живых существ, я много лет учился, – ответил Рейнхарт.

Камиль почесал подбородок. Он продолжал смотреть на куклу.

– Да-да. Но ведь это не просто человекоподобная кукла. У нее есть вполне конкретный образец. Я прав, доктор?

У Рейнхарта напряглась челюсть.

– Несколько лет назад Жак де Вокансон изготовил флейтиста. Я пошел дальше. Моя кукла дышит, плачет и позволяет мне управлять ее движениями.

– Я никогда не видел механического флейтиста. А вы, мадемуазель? – спросил Камиль, поворачиваясь к Мадлен.

Она покачала головой, досадуя на покрасневшие щеки:

– Нет, месье. Я всего лишь служанка доктора Рейнхарта.

Камиль вновь посмотрел на куклу и потрогал ткань ее платья. Наверное, он понял, чье это платье. Да, это было лучшее платье Вероники.

К доктору Рейнхарту подошел еще кто-то и начал задавать вопросы. Камиль стоял рядом с куклой и Мадлен.

– И что ты обо всем этом думаешь, служаночка доктора Рейнхарта? – тихо спросил он. – И почему не сумела вовремя разнюхать, чтó он создает?

– Потому что он все тщательно прятал. Клянусь вам, я старалась изо всех сил, но он добавил на дверь новые замки и запирал окна. Я не могла проникнуть в мастерскую. Он работал почти бесшумно. Было невозможно угадать, что он там делает.

Камиль встал к ней чуть ли не впритык:

– Вид у тебя изможденный. Заболела, что ли?

– Я вполне хорошо себя чувствую.

– Нет. Тебя одолевают те же мысли, что и меня. Ты думаешь: кем является человек, сделавший движущуюся модель собственной дочери, и на что еще он способен? – Камиль опять посмотрел на куклу. – Какие волосы! Точно такого же цвета, как у нее?

Мадлен кивнула, чувствуя, что начинает дрожать.

Камиль коснулся волос куклы и потер прядь между пальцами. Когда он это делал, перед глазами Мадлен отчетливо всплыл механический кролик, облаченный в белоснежную шкурку Франца.

– Вот я и думаю, – произнес Камиль, буравя Мадлен взглядом. – Вот я и думаю.



Ночью Мадлен приснилось, будто она золотистая канатная плясунья, автомат Вероники. Девочка, что подпрыгивала и вновь опускалась на канат. Во сне ей удалось вырваться из шкатулки. Она выпорхнула оттуда, словно птичка, заказанная мадам де Помпадур. Мадлен шла, а затем и бежала по лабиринту коридоров, зная, что за ней кто-то гонится. На бегу она превратилась из механической куклы в настоящую девочку с длинными каштановыми волосами и стоптанными кожаными сапогами на ногах. Она бежала по таинственным версальским переходам. Вскоре с ней опять случилась перемена, и Мадлен увидела себя девчонкой с улицы Тевено, тощей и испуганной. И бежала она уже не по версальским коридорам, а по узким переулкам парижских трущоб. Над ней нависали высокие дома. Сзади слышался грохот копыт. В висках стучала возбужденная кровь.

Мадлен проснулась на рассвете. Голова гудела. В комнату струился серый свет раннего утра. Девушка подумала о рисунках клетки, виденных несколько месяцев назад, и о разноцветных стеклянных глазах. Потом ей вспомнился стол, на котором сох странный материал, очень похожий на человеческую кожу. Ей показалось, что беленые стены комнатки задвигались. А вдруг это Рейнхарт похищал парижских детей? Они требовались ему, чтобы сделать куклу. Вдруг дети служили ему для тех же целей, что и кролики, куры и летучие мыши, – для постройки машины? Он узнавал то, что ему требовалось, и потом избавлялся от детей, как ранее избавлялся от животных и птиц. Тогда понятно, почему Рейнхарт похищал детей разного возраста, пола и цвета кожи. Он старался найти точный человеческий образчик, повторяя то же, что ранее проделывал с двумя кроликами и тремя гусями.

Как бы ни пыталась Мадлен обуздать свои мысли, не дав уму достичь самых глубин тьмы, она все равно вспомнила Веронику, положенную в гроб с особой тщательностью. Вдруг Рейнхарт решил, что самым идеальным образчиком станет его дочь? Вдруг он ее убил, дабы затем воскресить в облике движущейся, дышащей куклы?

Глава 23

Жанна

Жанне хотелось, чтобы куклу сломали, а часовщика изгнали из Версаля. Но об этом не было и речи. Кукла стала любимой игрушкой Людовика. К Рейнхарту он относился как к диковинной ручной зверюшке. Кукла пользовалась такой популярностью, что следующее представление король распорядился устроить еще торжественнее, избрав местом показа Зеркальную галерею. Помимо многочисленных зрителей там будет присутствовать королева, дофин с дофиной, а также несносные дочери Людовика. Жанна знала: из всех их только королева проявит учтивость. Она всегда была такой. Но после рождения двенадцати детей (четверо умерли в младенчестве и еще четверо находились вдали от Версаля) она с благодарностью передала Жанне свои обязанности и отныне посвящала себя молитвам и скучным играм в каваньоль[31]. Жанна знала, какими прозвищами ее саму награждали придворные: «Maman Putain»[32] или еще более легкомысленным «Помпом».

Галерея была забита до отказа. Пространство, где стены почти сплошь состояли из зеркал, а придворные дамы шелестели веерами и подолами кружевных платьев. Удушливо пахло дымом от тысяч свечей, горящих в бесконечных люстрах, откуда на ковры капал расплавленный воск. Иногда Жанну поражала красота этого места: игра света в зеркалах и на стекле, блеск серебра, смелые наряды женщин. Но сегодня ее все раздражало. Она словно оказалась запертой внутри гигантского фонаря, находясь в опасной близости от пламени. У нее стучало в висках, глаза слезились. Жанна шла к приготовленному ей месту, желая поскорее убраться отсюда и вернуться в тишину своих апартаментов. Но это было не так-то просто, как и все в Версале. На ее пути оказался Ришелье, беседовавший с министром д’Аржансоном, человеком, которого он ненавидел лишь немногим меньше, чем ее. Оба повернулись в ее сторону и переглянулись, из чего она заключила, что разговор шел о ней.

– Мадам де Помпадур, что вы думаете о новой игрушке Людовика – этой заводной принцессе? Мы с графом как раз обсуждали сию диковину. Не правда ли, противоестественная штучка?

«Да, – подумала Жанна. – Странная, жуткая кукла, возможно способная чинить зло». Она ненавидела причастность Людовика к этой затее и хотела скорейшего прекращения спектаклей, устраиваемых по прихоти короля. Однако нечего врать: Ришелье и д’Аржансон говорили, конечно же, не о кукле.

– А я, месье, считаю ее замечательным творением.

– Серьезно? – пожал плечами Ришелье. – Я не нахожу в ней ничего особо примечательного. Какое-то время она будет забавлять короля, но, по правде говоря, это грубая поделка, годная лишь для развлечения толпы. Голова, лишенная мозгов, а в груди – колесики и пружинки вместо настоящего сердца. Одним словом, бездушная машина. – Ришелье улыбнулся. – Я бы сказал, она довольно скоро наскучит королю.

Жанна тоже улыбнулась. Язвительно.

– По-моему, месье, вы недооцениваете эту куклу. Сдается мне, она гораздо умнее, чем вам кажется. Думаю, она продержится при дворе дольше, чем любой из вас. Окружение короля успеет превратиться в прах, а кукла будет обучаться новым трюкам и играть в новые игры.

Сказав это, Жанна неспешно продолжила путь к своему месту. Ловя свое отражение в многочисленных зеркалах, она заметила выпирающие жилы на шее, эти тонкие синие червячки, проглядывающие сквозь белила. Она знала: ей не пережить никого из них, но если уж кто и доконает ее, то ни в коем случае не Ришелье.

* * *

Передний ряд стульев расставили полукругом. Там уже сидели королевские дочери Виктория и Аделаида, а также дофин и его беременная жена. Королева отсутствовала. Для нее даже не поставили стул. Возможно, заболела, хотя Жанна подозревала иную причину. Мария Лещинская отличалась набожностью, и главным делом каждого ее дня являлись молитвы. Для нее, как и для Церкви, кукла была не только противоестественной забавой, но и преступлением против Бога.

Жанна села на второй ряд. Принцессы мельком обернулись к ней, но даже не поздоровались. По прошествии времени их грубость перестала ее задевать. Она относилась к ним по-доброму: сочувствовала их скучной, замкнутой жизни, напоминавшей тупое существование жирных мотыльков. И все же такое подчеркнутое пренебрежение не могло не вызвать в ней всплеск гнева. Ее обрадовало появление Берье, пришедшего в сопровождении двоих младших офицеров. Он поздоровался с Жанной, затем встал слева, невдалеке от нее. Жара в Зеркальной галерее сделалась совсем невыносимой. Запах крепких духов и раздавленных цветов смешивался с запахами пота, париковой пудры и воска. Похоже, часовщику тоже было неуютно. Наверное, такое скопление придворных его пугало. Он стоял около постамента с куклой, спрятанной под покрывалом, и говорил с Лефевром. Хирург, как всегда, пришел в помятой одежде, но сегодня он меньше нервничал. Неподалеку стояла служанка Рейнхарта, разглядывая толпу. Даже сквозь вуаль Жанна видела шрам на лице Мадлен. Какая досада: у этой девицы была хорошая фигура и привлекательное лицо, а какой-то мерзавец поставил на ней клеймо, как на лошади.

Наконец пришел Людовик. Синяя атласная лента перепоясывала накрест его камзол. Он ослепительно улыбнулся Жанне, и на какой-то момент ее сердце возликовало. Вспомнилось, сколько радости она испытывала, когда только стала его любовницей. В те дни она трепетала от его прикосновения, а ее тело раскрывалось, как цветок. Он уселся между дочерьми, заняв позолоченное кресло, и сразу же заговорил о том, сколько радости и неожиданности принесет им представление. Не желая слушать их раболепные ответы и покорный смех, Жанна отвернулась.

– Аделаида, мне думается, сегодня кукла напишет послание специально для тебя, – сказал король.

– Быть того не может. Как здорово!

Рейнхарт вышел вперед, снял покрывало и золотым ключом завел автомат. Представление началось. Жанна внимательно следила за куклой, начавшей писать. Послышались удивленные смешки, аплодисменты. Толпа придворных была в своем репертуаре. Рейнхарт уже знал, кому адресовано послание. Взяв лист, он направился к Аделаиде, но через несколько шагов вдруг остановился и наморщил лоб. Еще раз перечитал написанное и зачем-то перевернул лист.

– Не понимаю, – пробормотал он. – Ничего не понимаю.

С мест, где сидели особы королевской крови, послышались перешептывания. Людовик встал и выхватил из рук Рейнхарта лист. Глаза короля сверкали, как черные бриллианты.

– Что все это значит? Извольте объяснить! – низким, угрожающим голосом потребовал Людовик.

Жанна поспешила к Людовику, взяла его за руку и прочла написанное куклой:

За то, что знала я, меня убили,Но правда продолжает говорить,И злодеянья, виденные мною,Вы все равно не сможете сокрыть.

– Что это? – резким тоном спросила у Рейнхарта Жанна. – Что означают эти стишки? Оказывается, ваша кукла умеет играть в жуткие игры?

Темные глаза Рейнхарта испуганно бегали. Он покачал головой:

– Я сам не понимаю. Я лишь намеревался…

– Что вы намеревались?

Жанна оглянулась на Берье и увидела, что тот уже шел к ним. Она передала бумагу генерал-лейтенанту. Лицо Берье каменело с каждым прочитанным словом.

– Вы ответите за это, – сказал он Рейнхарту. – Вы сейчас же остановите свой балаган и дадите мне подробный отчет.

– Это невозможно. – Рейнхарт забрал у Берье злополучный лист, поднес к глазам и замотал головой. – Нет, нет! Я здесь ни при чем. Я не знаю, откуда взялся этот странный трюк. – Он озирался по сторонам, затем посмотрел на куклу, словно пытаясь понять, не предала ли она своего создателя, затем сокрушенно поднял руки, умоляя о пощаде. – Я не закладывал в нее эти слова. Вы должны мне поверить. Я настраивал ее совсем на другое послание.

Перешептывания превратились в гул. Слова, написанные куклой, распространялись от придворного к придворному, от слуги к слуге. Забыв про вино и угощение, женщины переговаривались, прикрываясь веерами, или шептали на ухо, соприкасаясь напудренными щеками. А где-то слышалась музыка; песня, смутно знакомая Жанне.

– Это… Это просто невозможно, – запинаясь, повторял Рейнхарт. – Должно быть, кто-то вмешался и повредил механизм.

Пока он говорил, внутри куклы вновь зажужжали колесики. Рейнхарт в ужасе обернулся и увидел, что его творение само, без всякого приказа, начало писать.

– Что она там пишет? – выкрикнул кто-то.

– Что она нам говорит? – подхватили другие.

Рейнхарт застыл на месте. Тогда Ришелье подошел к пьедесталу, взял лист и прочел вслух:

– Детей похититель по улицам рыщет,Которого власти никак не найдут.Не потому ли мерзавца не ищут,Что сами же власти его берегут?

Побледневший Берье что-то говорил караульному в камзоле с черными прорезными рукавами. К нему приближались еще двое караульных.

Раздался крик, настолько пронзительный, что от него могли треснуть зеркала вокруг. Затем послышались другие крики, вопли, звон бьющегося стекла и фарфора. Зрители поспешили к дверям. Жанна увидела то же, что и они: кукла плакала. Совсем как в первый день, когда ее только-только показали королю. Но из кукольных глаз катились не слезы, а кровь.

С этого момента время словно замедлилось. Жанна с предельной ясностью увидела падающий хрустальный бокал, скольжение расшитых жемчугом туфелек. Придворные бежали, спотыкались на сверкающем паркете и падали, вскрикивая от боли и страха. Рука Берье потянулась к Рейнхарту, замелькали складки черного атласа, затопали сапоги гвардейцев, бежавших туда, где стоял доктор. Он был похож на испуганного ребенка, зажимавшего рот. Жанна не слышала слов Берье и караульных, а также жалких возражений Рейнхарта. Она отключилась от них и от охваченной паникой толпы и теперь смотрела на куклу. По фарфоровым щекам текла кровь, скапливаясь на кружевном воротнике. Кукла утратила красоту и выглядела устрашающе. Рука все еще держала перо, написавшее послание, но стол был пуст.

Оглянувшись на Рейнхарта, Жанна увидела, что он тоже смотрит на куклу. К скорби на его лице примешивалось что-то еще. Что именно – она не разобралась, ибо двое караульных в красных мундирах поволокли его к выходу. Она уже догадывалась куда: в дворцовую тюрьму.

– Идемте, маркиза.

Берье повел ее, Людовика, дофина и принцесс к выходу. Под ногами хрустели битое стекло и фарфор. Ноги хлюпали по пролитому вину и увязали в раздавленных закусках. Убегавшие придворные опрокинули кадку с апельсиновым деревом, и в золотые узоры ковра, где она стояла, были вдавлены комья земли. Рядом валялось разбитое блюдо с пирожными, откуда какая-то собачонка слизывала крем.