Он нанялся в бар на первом этаже своего дома. Вечерами работал там, днем сидел на вахте. Теперь, думая о том времени, Арман вспоминает запах метро и бессонницы. Он мотался с работы на работу до веселого отупения и думал об отъезде.

Прежде чем ехать, он решил встретиться с Эммой. Они провели ночь в тесной голой комнате, потому что все вещи он уже перетаскал в подвал к приятелю. Они нюхали кокаин, спали на полу.

Лежа на односпальном матрасе и чувствуя ее запах, он поклялся себе, что уедет и никогда не вернется.



Было лето. Арман выбрал Берлин. Взял билет на лоукостер. Как странно было покупать билет в одну сторону!

Через несколько дней он улетел навстречу новой жизни. Ему было двадцать.

Его так занимало, как все будет выглядеть со стороны, что на страх не осталось времени. Он не знал, где будет ночевать, а все, что у него было, – немного денег в кармане и сумка с кое-какой одеждой.

XV

Франц оставил свои авантюрные замыслы. Вдобавок к своей бумагомарательной службе он устроился в бар, где работал по вечерам. Для будущей малышки Жюли нужно больше места – и денег.

Франц уже не мог читать свои пожелтевшие книги. Судьба нагнала его, и приходилось идти с ней в ногу.

Родилась Жюли. Жюли Риплер. Это был счастливый миг для всех: для Марты, для пастора Крюля – и для Франца тоже.

Жизнь пошла неумолимым ходом. Для Жюли устроили теплую розовую комнатку в доме пастора. Марта занималась ею, все время то меняла подгузники, то кормила. Франц работал, вкладывал свою лепту и, только выдавались свободные часы, брал Жюли на руки и благодарил того друга, кого еще несколько месяцев назад проклинал, – друга, удержавшего его за локоть.



В баре, где он работал, его часто спрашивали, не знает ли он кого-нибудь, у кого можно кое-что достать. Он не сразу понял. Что достать-то? Наркоту, конечно.

Шли месяцы, он попробовал несколько раз. Потом познакомился с правильными людьми. Жюли росла, денег нужно было больше. Франц сделался барным дилером, ради приработка. А с экстази и амфетаминов выходило немало. Куда больше почасовой ставки в офисе.

Дело процветало, Франц шел в гору. Поскольку себе он товара почти не брал, его ценили.



Эти месяцы были праздником, денежным изобилием, свободой. «Гюнтер amp; Ко» с коктейльным баром давно остались позади. Он стал сам себе хозяином, продавал товар дилерам из ночных клубов, которые затаривались у него каждую неделю. Малышка Жюли росла на деньги от наркотиков. Каждая втянутая дорожка, каждая таблетка, проглоченная в туалетах ночных клубов, – маленький вклад на пользу Жюли: плата за учебу новый плюшевый медвежонок.



Затем, как всегда бывает в таких историях, Франца схватили. Полиция, обыск. Каталажка-96[6].

XVI

Тобиас хотел взглянуть на что-то кроме того, что все здесь считали нормальной жизнью. Он сходил в бары для оргий и клубы для «друффи», торчков. Так он вернулся к той жизни, которую знал лучше всего, – к жизни под веществами, закидываясь то здесь, то там. Он подружился с соседом с третьего этажа, и тот предоставил ему место на диване. Тобиас ушел от инструкций по эксплуатации и прилагавшейся к ним квартиры.

Вечное возвращение. Колесо его жизни завертелось привычным ходом. Вот она, его нормальная жизнь.

XVII

Два года тюрьмы оставляют на человеке свой след. Морщины покорности, страха и унижения. Всего два, потому что Франц не выдержал – сдал своих поставщиков, каких-то поляков, куда более крупную рыбу.

Выйдя на волю, он решил работать. Его не взяли – морщины сидельца исковеркали лицо. Жюли не узнавала его, он больше не мог купить ей медвежонка. Он человек конченый.

Перепадала какая-то работа по программе социальной интеграции: отклеивать афиши, проверять билеты в U-bahn. Выручку он нес в игровые автоматы в баре. Чаще выигрывал. Удваивал свою ставку – смешные деньги.

Он смог снова увидеться с Жюли, Мартой, пастором Крюлем. Пытался спрятать морщины. Ох, что бы подумала Катерина и Господин с Госпожой, увидь они его таким? Институтская форма расползалась по швам и уже не могла прикрыть тело Франца.

Франц продолжил кутить. Тут, по крайней мере, никого не смущали его морщины. В многодневных тусовках, вне времени, прошлое его стиралось.

«Друффи» приютили его. Давали ему курева и угол, где спать. Отныне – вот она, его семья.

Часть вторая

Двери закроются автоматически

Берлин

В Берлине есть какая-то пугающая новизна. Стены домов не пестрят каменной кладкой, они отлиты из бетона, гладкого или оштукатуренного, как панели между окон. Дома здесь – не возлежащие женщины; но они и не стоят – они сидят, ни высокие, ни низкие, и не выставляют напоказ свои бедра – они просто здесь, просто отдыхают. И непонятно, о чем говорить с такими женщинами, если не предположить, что они – плод чудовищной истории, что их посадили сюда, в широкие кресла, чтобы они приняли обратно освобожденных от демонов мужчин. Ведь они дарят тепло почти за так, богема селится в них стайками. Пускай никто из них не творит, но что за беда – просто живут, то здесь, то там, подбирая на улице мебель. Ездят на велосипедах, а за ними – дети на беговелах перебирают по асфальту короткими ножками. Зимой, когда тротуары застилает снег, их тянут на санках, как эскимос тянет свой скарб. И дети счастливы, потому что на них есть время, потому что лица родителей так же беззаботны.

Улицы широкие, и по ним гуляют; как будто ничто никому не грозит, как будто времени на жизнь здесь особенно много. В кармане пустовато, но мы справляемся. Супы вкусные. В закусочных курят, потому что не курить там было бы немыслимо. Работают на ноутбуках, с легкой одержимостью. Вокруг пахнет Европой, все языки сплетаются и сочетаются.

Царит праздность. Иногда она немного портит людей – когда назавтра не вставать с утра, то от излишеств начинают впадать щеки, круги будто впечатаны под глаза. Таков человек, который веселится до тех пор, пока не упадет без сил, ведь всегда есть место, где его примут. Это раскрепощает людей, но это и ломает. Свобода требует силы: некоторые слабы, они быстро теряются. Но все остальные продолжают кататься на велосипедах, ездить на трамвае, жить приятной жизнью. Все просто, это люди, которых не сломал Труд. Это ситуационистский город.

I

Поскольку Арману предстояло пережить что-то новое, он почувствовал, что должен все записывать. Он нашел маленький черный блокнот и сунул в карман вместе с ручкой. Когда он будет один, станет писать что-то вроде памятки о своем существовании.



Блокнот для Берлина. Записывать каждый день по мысли, истории, шутке (один листок, по плану). Завтра еду. Кое по чему буду скучать, но волнение берет свое. Сегодня написать мейлы, пристроить вещи, скутер тоже. Оставить как можно меньше следов, не видеться ни с Э., ни с Л. Уехать одному, без привязок, потому что этого, на самом деле, я и хочу. Небольшое приключение для разменявшего третий десяток.

Но и без лишней шумихи, я еду в новое место, но жить буду как здесь, там нет ничего сильно непривычного. Может, язык, вывески, названия улиц, фамилии, которые я буду разбирать по буквам, как в детском саду. Что-то будет по-другому, но, возможно, не больше, чем в другом районе Парижа.

Я буду не дома и жду этого с нетерпением. Улицы не напомнят ни о чем; буду создавать воспоминания заново.

Я на террасе кафе недалеко от В., который предложил мне свой диван; чертова улица Вавилон, на которой столько всего было! Но там всему этому конец. Понятно, почему говорят «с чистого листа».

Все нити, из которых столько было соткано, исчезнут – полезный терапевтический эффект.

Где я буду в это время завтра? Наулице с непроизносимым названием, снова в кафе. И хорошо.

Где я буду спать завтра? Без понятия. Вероятно, в кровати. Места меняются, а происходит все то же самое. Неожиданностей не бывает. Это обнадеживает. И тревожит тоже. Выходит, такова жизнь. И все грядущие дни потекут так. Кафе, в конце дня – матрас, на одного или с девушкой. Каждый вечер я буду спать, лежа в кровати, на диване, на полу или в грязи. Никаких неожиданностей, никаких свертков с бантиком, в которых то, чего ты не ждал.

Хотя есть еще смерть. Тоже мне, неожиданность!

Сегодня первое сентября. Я еду. Люди на улицах суетятся, думают о начале очередного года (на учебе, в офисе). Руки у них заняты покупками, а головы – хлопотами. Новое расписание, тетрадь A4 в крупную клетку. Same old shit[7].

Они как будто рады вернуться к привычному существованию. Я ухожу, меня вы больше не увидите.

Если я и презираю их, то только в той мере, в какой я и сам такой же.

Вон идут такие, с распродажи, несут в руках огромные рыжие пакеты, от шеи пахнет духами за безумные деньги. С левого берега. Я не оттуда. Там не моя стихия. Но это не значит, что мне не может там нравиться, женщины там красивее.

А в Берлине есть левый берег?

Сколько жизней, к которым мне не прикоснуться, которых никогда не понять. А писать всегда хочется о человеке.

Мы уезжаем, хвост трубой, как будто нас всерьез что-то ждет.



Арман прибыл в Берлин по дождю. Серый купол поплевывал вниз мелко и редко. Казалось, можно остаться сухим, если лавировать между каплями. Небо издевается над вами, шлет предвестия. Небо Армана было дождливо, но неосязаемо – с него сыпалась морось, от которой даже волосы не мокнут. Но в какой-то момент зреет крупная капля и всей своей массой обрушивается на кончик сигареты. Иногда, если повезет, дальше ты куришь сыроватый табак, но порой рок обрушивается так неумолимо, так точно, что сигарете конец. Тянешь, но ничего не идет, только слабый привкус смолы через фильтр. Закуриваешь новую, и жизнь продолжается. Все как было, только тот неестественный привкус смолы еще щекочет горло. Но хотя бы был тот приятный «пшшш» тухнущего от воды уголька, как от бычка, брошенного в одноразовый стакан на студенческой вечеринке. Просто еще один блин в большой стопке, еще один тост – надо им насладиться.

Арман шагал среди капель, со второй сигаретой во рту. Он только что вышел из аэропорта, получив багаж. Нести было тяжеловато, но не слишком; негусто для строительства новой жизни. Немного книг, ноутбук, штаны и сменные ботинки.

Он думал было взять такси. Но какой сказать адрес? Лучше на метро. Ему можно довериться; там есть схемы, из которых и составляют общее представление о городе: по названиям станций. Одних опасаешься, другие притягивают. Армана ждет психогеографический берлинский дрейф. Он хотел тащить свою сумку туда, куда поведет интуиция, сворачивать в улицы, которые манят, с чистой совестью бежать от других и больше никогда не возвращаться.

Он сел на S-bahn, поглядывая на пассажиров, считая станции. Он выйдет на Мерингдамм – Кройцберг ему хвалили как приятный район.

Когда он поднялся из U-bahn, дождь по-прежнему шел. Утро еще не кончилось. Арман хотел есть. Он укрылся в каком-то фастфуде. Сидя у окна в одиночестве, он с воодушевлением поглощал гамбургер, глядя на дождь. Такая сцена могла бы воплощать тоску, но Арману было хорошо, он был свободен, в новом городе, вдали от посторонних взглядов.

Дождь размывался красивой пеленой. Арман отнес пластмассовый поднос на тележку, которую потом заберет мойщик. И вышел из фастфуда.



Он немного прошелся. Потом, так как дождь не стихал, нашел кафе. Заказал эспрессо с круассаном. Бармен догадался, что он француз.

Арман поднялся в верхний зал, где можно было курить.



Сегодня приехал в Берлин. Здесь дождь. Наконец нашел кафе, где курят. Тут весьма неплохо. Рядом четыре блондинки. Нужно бы написать получше, но зачем, если блокнот только для меня?

Просто так, для порядка; сугубо личный эстетизм; способ взглянуть на свое существование; не более. Да, наверное, все действительно так просто: взглянуть на эстетический оборот собственной жизни.

Место здесь приятное (я про верхний зал, конечно). Куришь, пьешь кофе среди немецких девушек.

Чувствую, что все мои привычки (ритуалы, говоря пафосно) сохранятся, но ощущения от них будут другие. Потому что вокруг все другое.

Приятный город с милыми девушками. Да, я останусь здесь, однозначно. Надолго ли – не знаю. Просто останусь, и все.

Хотя бы чтобы смотреть, как девушки курят в кафе!



Весь день после обеда он шагал, не чувствуя груза своего существования. Когда стемнело, он стал искать хостел. У него была бумажка с выписанными адресами. Он обошел их все. Нигде мест не было. Где он будет спать? В метро?

Один парижский друг рассказывал ему про «Бергхайн». Клуб, который открыт с пятницы до вечера воскресенья. Он пошел туда, потому что не знал, что еще делать, и потому что не устал.

На фейсконтроле никого не удивило, что он заявился с дорожной сумкой. Арман перешагнул порог. Два субъекта на входе обшарили его сумку и карманы.

Он заплатил за вход, и «Бергхайн» открыл свои двери.

«Бергхайн-Панорама-Бар»

Когда выходишь из метро, кажется, что попал в промзону. Вокруг пустынно, кое-где стоят металлические ангары, безликие многоэтажки, и на фоне их фасадов красуются толстые розовые трубы. Нужно еще какое-то время идти. Это раздражает. Ты думал уже никуда сегодня не ходить, только танцевать до изнеможения. Праздник вот-вот начнется. Но сперва ты должен встречаться глазами с прохожими. Они смотрят на тебя. Знают, что у тебя в планах. Должно быть, по лицу видно, что ты не спал уже сутки. Они идут по своим делам, которых у тебя нет, навстречу теплому аромату обычного воскресенья.

Неровные ритмы механической музыки чуешь еще издали.

Клуб встает бетонным кубом, до того серый, что кажется бежевым. Это бывшая электростанция – грандиозное здание. На входе людей отсеивают, потом обыскивают. Надпись на пяти языках гласит, что фотосъемка запрещена. Будто на военной базе.

Роль гардероба играет огромный зал. Здесь же отдыхают на диванах. Музыку слышно приглушенно, так что можно разговаривать. Дальше нужно подняться по металлической лестнице.

За подсобками открывается большой зал. Налево – туалеты, справа – пустой бар. Бескрайний танцпол, диджей где-то вдалеке, торчки двигаются в такт. Стробоскоп, зеленые лампы. Музыка жесткая. Все откровенно гейское. Повсюду усы и черная кожа. «Бергхайн».

Еще выше, по очередной металлической лестнице – «Панорама». Зал не так впечатляет. Хороший свет, музыка более танцевальная. Слева, между этажами – туалеты. Общие, без зеркал. Надо отстоять очередь, чтобы зайти. Одному, с парнем, с девушкой, хоть ввосьмером. Все закидываются вместе в тесных металлических кабинках, не особо это скрывая. Охранникам плевать, сколько вас зашло, – лишь бы закрыли дверцу.

Раковины выстроились в ряд. Здесь умываются, наливают воду в пустые бутылки из-под пива или «Клуб-Матэ».

В туалетах музыка тише. Мешанина языков. Огромная, знакомая толпа. Каждое воскресенье здесь одни и те же лица. Ни за что на свете Тобиас не провел бы воскресенье иначе: только закидываться здесь.

Зал обращен на рубку диджея. На стенах огромные фотографии. Потолок в цветных кубах. Захватывает: чувствуется праздник и какая-то приятная тоска. Толпа движется в ритм, но из нее можно выйти – по бокам есть место.

Одна стена целиком состоит из высоких окон, закрытых ставнями. Ни единого лучика света не проходит снаружи. Но иногда, в нужный момент, створки неожиданно распахиваются на несколько секунд. Это миг бесконечного наслаждения – внезапно промелькнувший дневной свет, словно искусная работа осветителя, когда звучит новый бит, когда времени больше не существует.

II

Арман танцует – заняться все равно больше нечем. С кем тут заговоришь? Он осматривается, как танцуют другие. Перенимает какие-то движения, подстраивает их под себя, под ту манеру, какую хочет придать своему телу. Руки загребают назад, как будто плывешь без воды. Заплыв на выносливость: он преодолевает время, как километры. Конечно, купленный из-под полы экстази помогает держаться, но иногда время липнет к коже. Часы идут. Уже утро, воскресенье. В это время встают или думают, что съесть. Или идут за круассанами для любимой девушки.

Арман вот, например, один. Но и все вокруг – тоже. И сила толпы стирает с его лица этот груз. Он один, и он танцует. Свет цветной. Мерцает красным, синим, желтым. Это парк ощущений. Арман танцует и смотрит вверх, запрокинув голову, улыбается. Девушки прекрасны. Он хотел бы дотронуться, но вспотели ладони.

Когда он устает танцевать, садится покурить на диванчик. И, озабоченный тем, как он выглядит со стороны, делает вид, будто пишет CMC. Чтобы показать им всем, этим глазам без лиц, что он не так уж и одинок, потому что у него есть кому писать.

Он танцует снова. Боже, как восхитителен этот красный; свет сверкает. Люди вокруг улыбаются ему. И как и все они, он рад быть здесь. Уже полдень.

Еще несколько электронных битов, и Арман идет налить воды в пустую бутылку, которую нашел на полу. В туалете у раковин какой-то парень заговаривает с ним по-немецки. Арман не понимает, просит повторить по-английски. Парень – это Тобиас, он повторяет, но на французском. У Армана усталый вид, он предлагает ему «скорость».

Арман еще не в курсе, но здесь это обычное дело, здесь делятся наркотиком и радостью без задней мысли. У тебя усталый вид. У меня есть «скорость»; держи, закинемся вместе. Drogensolidarität[8].

Они закрываются в кабинке.

– Ты часом не гей?

– Нет.

– А я да, но не волнуйся, ты не в моем вкусе. Новенький, да? Я тебя раньше не видел. Это малая сцена, знаешь, для «друффи».

– Кого?

– Друффи. Это ласковое имя для нариков. Party animals[9], торчки, все такое.

– Да, я только сегодня утром приехал… то есть вчера.

– Держи, закинься и пошли танцевать. Хочешь, познакомлю с блондинкой, на которую ты сейчас пялился? Это Сигрид, она клевая. Это она попросила меня к тебе подойти. Ты как, порядок? Съел, что хотел? Давай, идем танцевать.

Перед рубкой диджея они смотрятся странным дуэтом.

Арман предлагает Тобиасу половину своего последнего экстази.

– Ты где покупал? Ешки сейчас не очень. Я тебя научу. Буду доброй тетушкой. Зови меня Тата. Идет? Тата Сарфатти[10].

Арман глотает целую таблетку. Оба смеются.

– Ладно, Тата.



Они танцуют еще несколько часов, теряются, снова находят друг друга. Арман целуется с Сигрид. Они расходятся, теряются. Жарко, свет влажный, как сквозь туман. Рваная музыка ведет заблудшие души «Панорама-бара», она – единственная их госпожа, она диктует им, как двигаться, в неровном, похожем на конвульсии танце. Это бесконечное наслаждение, может, искусственное, но такое настоящее, что совершенно не важно, откуда оно взялось. Ничто так не пьянит, как экстаз толпы, толпы одиноких, тех самых «друффи», как говорит Тобиас. Девушки просты и прекрасны; иногда они улыбаются вам или целуют вас. Басы бьют, как сердце, чувствуешь, что живешь ярче, вместе со всеми. Каждый проживает свой опыт спокойно и без стыда, все наги в своем наслаждении. Оно находит выход – руки поднимаются вверх, рты порой кричат что-то. Те, кто под кетамином, проживают все замедленно, как в аквариуме, другие, под амфетаминами, – как в ускоренной съемке. Но какая разница, главное – чтобы было хорошо. Никто тебя за это не осудит.



Арман с Тобиасом снова встречаются у раковин перед туалетами. Завязывается разговор. В квартире, где Тобиас живет вскладчину с остальными, WG по-местному, сдается одна комната. После клуба они пойдут туда вместе. Если Арману подходит, он сможет там жить.

– Ты пил?

– Да, пару пива, – отвечает Арман.

– Тогда ты сегодня без жидкого. В следующий раз дам. Увидишь, это в двадцать раз лучше твоих глупых таблеток.

Наслаждение у Армана стихает; его знобит, он дрожит всем телом. Усталость как будто захлестнула его плотной и пенной волной; наркотики постепенно покидают его организм. Молекулы удовольствия ушли, и вот он ищет Тобиаса, чтобы уйти отсюда, посмотреть комнату, да, посмотреть и уснуть там, зарыться под одеяло, спать, голышом, в мягкой постели.

Нужно найти Тобиаса. Который час? Уже восемь вечера! Время обрушивается на него как кувалда.

Нужно найти Тобиаса. «Бергхайн» закрыт, осталась только «Панорама». Это упрощает поиски.

Нужно найти Тобиаса. Свет уже не мерцает, огни замедлились и будто оставляют за собой шлейф пыли. Звездной пыли.

Нужно найти Тобиаса. У туалетов толкутся торчки. Вон и та девушка с татуировкой: была бы симпатичной, если бы не жевала воздух своей беспокойной челюстью. Какой-то парень бодает стену. Гротескные конвульсии. Он низенький, лысый и синий. И бодает стену. Рядом с ним улыбается странное существо, полупарень, полудевушка, с бритой головой, рыжими бровями и широкими губами, грубо нарисованными помадой.

Нужно найти Тобиаса. А, вот он где. Он тоже устал. Уходим.

III

Квартира в Пренцлауэр Берге, на Шёнхаузер-аллее. От «Бергхайна» – от Восточного вокзала – путь неблизкий. Но они идут пешком. Для Армана осень наступает в новом городе. Его захватывает ощущение простора. Да, именно так, простор и простота. Он идет за незнакомцем в квартиру, которую ему предстоит узнать. В руке его сумка. Он идет навстречу новой жизни, его пьянит непривычность всего, мягко дует ветер.

Тобиас говорит не переставая. Перескакивает с одного на другое. Это его способ существования, так, под веществами, он чувствует, что живет своей жизнью. Арман его слушает. То, что он говорит по-французски, обнадеживает. Иначе он, может, и не пошел бы за ним; это как опорная точка.

Тобиас куда ниже Армана. Ему бы семенить сзади, но он ведет. Рассказывает про друга, который умер пару дней назад. От наркоты, ясное дело. Иначе и быть не может в окружении Тобиаса. Наркомания – это на полную занятость.

Арману пока еще кажется романтичным, что для некоторых саморазрушение – дело чести, что они так упорны в падении. Он еще не знает зачем – исчезнуть или пожить ярче, – но уже хотел бы прикоснуться к этой жизни, жизни теней.

Улицы для него пока что широкие, вывески – странные, а объявлений не разобрать. Когда не понимаешь языка, в немецких словах мерещится особый привкус, что-то индустриальное в самом их начертании; вереницы согласных будто жмутся друг к другу; черный язык, его так и видишь готическим шрифтом. Его холодная мягкость обволакивает и цепляет. Да, Арман хочет жить этой жизнью, среди неизведанных ощущений.



Квартира просторная; они здесь все такие, это неизменно, как линолеум на лестничных клетках. Окна до пола. Прошлый жилец съехал неделю назад. Американец, пробыл здесь шесть месяцев. Его комната теперь свободна; две других занимают Отто и Клаудия. Тобиас спит на диване. Его выручили, он здесь уже три недели. Клаудия уехала на пару недель в Испанию повидаться с семьей.

Раньше, несколько лет назад, Отто жил здесь с женой. Она ушла от него. С тех пор он сдает комнаты проезжим иностранцам. Отто – высокий белобрысый парень с севера Германии. Ему тридцать пять, но он при этом студент, изучает историю и биологию.

Он готовит ужин. Он не знал, вернется ли Тобиас, но на всякий случай сделал с запасом, просто так. Тобиас представляет ему Армана как хорошего приятеля.

Отто предлагает Арману поужинать с ними. Если хочет, он может остаться и на ночь, у него усталый вид. А завтра они обсудят насчет комнаты.

За ужином все очень мило. Говорят по-английски. Арман с удовольствием отмечает, что так он будто другой человек, чем когда говорит на французском. С другим характером, другим юмором. Приятно, когда можешь на время стать другим.



Арман идет в душ, потом засыпает в свежей постели.

IV

Наутро, как и всегда, оладьи и кофе с молоком. Немцы знают толк в домашней жизни. Это, наверное, из-за суровой зимы. У них есть любые примочки: чтобы взбить молоко, чтобы чай не остывал, чтобы жить с комфортом, дома, не спускаясь в кафе на углу.

Завтракать приятно. Все курят самокрутки, едят бекон, Тобиас и Арман пересказывают Отто свои похождения. Все трое – как семья за кухонным столом.

Отто чувствует то же самое. Арман кажется ему милым парнем – совсем молоденький француз, приехал сюда заниматься живописью, а еще зачем? Трудно сказать. Может, в этот незнакомый город его привела та смута на душе. Отто чувствует, что они поймут друг друга, что Арман, в силу своей свежести, самой своей натуры, станет попутчиком в его существовании. С друзьями, как и в любви, мы сразу чувствуем тех, кто пойдет с нами рядом.

Если комната по душе Арману, она его. Плата символическая; электричество и интернет включены.

По рукам! Арман будет жить здесь, займет пустую комнату тем немногим, что таскает с собой, – куда спокойнее знать, что вещи здесь, а не в гардеробе «Бергхайна».

Это надо отметить! Еще сковорода оладий.



По словам Тобиаса, Отто клевый, он тоже в теме. Он был женат на очень красивой девушке, американке; потом она ушла, потому что оба жили как в дне сурка. С тех пор Отто окружает себя только теми, кто здесь проездом. В жильцы он выбирает иностранцев, а Тобиаса приютил на несколько недель. Даже друзья у него временные: никто не задержится в его жизни дольше считаных месяцев.

Он очень добрый. Например, Тобиас, когда у него были неприятности, всегда знал, что может рассчитывать на Отто: он пустит его на диван, даст поесть. Да, это правда клевый парень, говорит Тобиас. Я рад, что мы живем втроем, будет весело!

V

Белая комната. Плитка на стенах, на полу. Входит мужчина в халате. Франц сидит в больничном кресле с прицепными подлокотниками.

– Первая положительная. Прекрасно. Правда, скорее, для нас, чем для вас. Вы в хорошей форме, прекрасно. Расслабьтесь. Мы возьмем десяток пакетов. Потом вам дадут сэндвич. Это, знаете, выматывает…

– Да, знаю, – отвечает Франц.

Да, Франц знает, как это делается. Каждый месяц он ходит сюда продавать кровь. Он знает, что ему повяжут над локтем слишком тугой жгут, что игла легко войдет в вену, и пакеты будут наполняться один за другим, пока не выкачают все, что можно. Потом он раскатает рукав, ему принесут сэндвич – заботливо, как больному. Тип в регистратуре протянет ему коричневый конверт с двадцатью евро, и он уйдет со своим заработком.

Да, он знает, как это делается.

VI

Гостиная. Темно. Арман курит в кресле. Нюхает обрез пожелтевшего тома. Единственные движения, которые дозволяет его мрачная созерцательность. Он как будто отдыхает от всего, что прожил, – наконец-то в одиночестве. И в то же время видно, что лицо его чуть светится предвкушением, как у искателя приключений, довольного, что все так непривычно. Он еще не нашел сокровищ, но уже чует их, они тут, рукой подать, ведь главный путь уже позади. Это парень, который переводит дух.



В ту же минуту Тобиас в утрированно вычурном подвале меняет объятия на объятия. Он берет и дает.

Потом уходит на передышку, закрывается в туалете. Достает шприц и стеклянный пузырек. Видно, как жидкость поднимается по пластиковой трубке. 0,9–1–1,1–1,2 – до 1,6. Глоток колы, потом жидкость из шприца, запить еще глотком. Он садится на стульчак, закрыв лицо руками. Музыка глухо просачивается сквозь дверцу. Он плачет. Ждет, когда уже торкнет. Достает пачку сигарет, глядит на нее. Вздыхает глубоко, будто решил больше ни во что не всматриваться.

Убирает пузырек со шприцем в футляр для очков и сует его в карман, сигареты – сверху. По лицу его текут слезы. Немного накрыло от бутирата, он бьется головой о стенки, три, четыре, пять раз. Он держится странно, будто тело, потеряв ориентацию, не знает, как его нести. Движется рывками, как бы непроизвольно, на рефлексах отдельных мышц. Он открывает дверцу. Он возвращается. Он будет брать и давать.



Арман заснул в гостиной рядом с пожелтевшим томом. Входит Тобиас, у него потерянный взгляд. Рухнув на диван, он засыпает, не раздевшись, точно раненый.

Чуть погодя из своей комнаты выходит Отто; он дорожит своими временными друзьями и укрывает их теплыми пледами.

VII

Кругом огни, мерцают слова, цифры бросаются в глаза, словно обещание новой жизни.

Это небольшое казино, какие вовсю плодит Германия. Тут не Лазурный берег, тут автоматы стоят сплошняком, а охранник на вас и не смотрит. Играют, нажимая на огромные кнопки, как в английских барах или на паромах. Несколько человек сидят кто где, бросают монеты в щель, жмут на светящуюся кнопку и всматриваются в экран разжиревшей машины.

Франц пришел играть на кровные, последние его деньги. Он купил табака; осталось шестнадцать евро. Слишком мало, чтобы рассчитывать на куш – зато достаточно, чтобы их преумножить, чтобы шестнадцать превратились в пятьдесят, а пятьдесят – в сто двадцать.

Он выбирает автомат. Это всегда непросто, может, вон тот даст вам выиграть, а может – отправит на улицу ни с чем, так что и на метро не останется.

Франц полагается на первый импульс. С того случая, несколько месяцев назад, когда он, едва войдя в зал, почувствовал, что его тянет к конкретной машине, и та выдала ему джекпот, он дал себе слово, что будет доверять интуиции.

Он садится. Монеты пропадают в щели так же быстро, как и достались ему, – как кровь бежит вверх по трубке. Одна за другой, ставки исчезают, растворяются в недрах автомата. Уже десять евро. Сумасшедшие деньги, когда это все, что есть.

Монеты падают внутрь. Куда они исчезают? Может, лучше сменить автомат? Нет, надо держаться этого. Да, но вдруг он проиграет все?

Не лучше ли будет сменить автомат? Нет, надо держаться этого. Первый импульс.

Два евро, и он на мели. Два евро! Это ж подумать только: клянчить лишнюю монетку, до того докатиться, чтобы жалеть о купленном табаке.

Теперь он играет медленнее. Последние деньги никогда не спешишь разыграть. Что он будет делать, если продует? Вернется к себе, в пустую квартиру, куда его пустили пожить. В шкафах еды не осталось. До пособия еще неделя. Как он будет жить до тех пор? Хотя бы табак есть. Пойдет займет у приятеля. Эх, неделю-то продержится, но вот бы все-таки выиграть, вот бы только избежать этого унижения – в который раз просить у приятеля денег.

Предпоследняя монета. А ведь до зоны он целые пачки прятал в матрасах и в книгах! Падение – это бесчеловечно, подумал Франц.

Монета закатывается в щель. Франц затаивает дыхание. Жмет пластмассовую кнопку. На экране мелькают значки.

Да! С ума сойти! Он выиграл!

Вот радость, монеты так и сыплются! А через неделю уже и Hartz![11]

Теперь у него есть на что продержаться. Он счастлив. Он уходит.

VIII

Арман прогулялся по своему новому району. Даже купил велосипед. Шесть вечера. Он возвращается в квартиру. Он счастлив. И уже начал свыкаться со здешним своим существованием.

В гостиной Тобиас курит кальян. И что-то тыкает в ноутбуке Отто.

– Хочешь жидкого, братишка?

Арман кивает – он согласен на любой новый опыт, в нем говорит дух исследователя.



Прошли положенные десять минут. Арман теперь все проживает просто и как в тумане. Не таком, как если врезали по башке, а будто в чуть расплывчатом счастье, искусственном покое. Отдых, простой, как танец. Дышится легко. Первые дозы бута накрывают мягко. Ты всем доволен, не понимая толком, чем именно. Нет того грубого наката, как от других веществ. Пока не перебарщиваешь, оно идет ненавязчивым фоном. Вам радостно, вы общаетесь, и трахаться было бы приятно, да, раз уж к слову.

Они болтают вдвоем, Арман и Тобиас, один крутит самокрутки, другой все сильнее затягивается кальяном, похожим на сувенир из путешествия. Зачем он приехал сюда? Писать картины.

Да, художников много не бывает. А главное – жить. Ну а девушки тебе какие нравятся? Высокие, светловолосые, немного бледные – неземные, в общем. Ему нравится, когда они будто потерялись среди людей. Тобиас таких целую кучу знает; он его познакомит. Вдобавок, они не нудные, не то что француженки.

Еще подбавим? Да, уже час прошел. Тут уже не разобрать: что десять минут, что два часа. Приятно об этом не думать.

– В комнате у Отто должно быть немного «скорости». Пойду поищу, а то нас разносит. Одной дорожки хватит. Вот, отлично. Нет, убери свою купюру, фу. В шкафчике есть трубочки. Ага, разрежь. Вот, так-то лучше, это нас взбодрит. Эх, черт, вода. Разведу витаминки. Так лучше, чем с колой. И вкус заглушает, и заодно получаешь кальций и магний. Это важно. Когда торчишь, надо уметь поддерживать форму. Я поделюсь кремом для рук. Это тоже важно. От «скоростей» руки сохнут. Держи, вот тебе витаминки. Сколько будешь? Один? Один и два? Да, одного хватит. Держи. Себе сделаю чуть побольше, один и один, самое оно. Не слишком, но ощущается, что больше. Я уже четыре года на этом, и ни разу никаких проблем не было. То есть были, но это другая история. Чем потом займемся? Съездим к Крисси, у нее «скорость» что надо. Баблишко у тебя найдется? Там поглядим, но нам всего-то два грамма взять. Десять евро с носа. И все выходные будем при кайфе. Крисси – она клевая. Может, немного кетика докинет на халяву. Ей пятьдесят пять. Она нарколог. Когда у меня, в общем, все было хреново, она мне помогала. Я ночевал у нее, готовил ей всякое. Ризотто, супы – такие, вязкие, в общем, штуки. Она такое любит.



Небольшая квартира на первом этаже. На улицу выходит что-то вроде панорамного окна, завешенного шторами. Старые девы кайфа прячутся и замыкаются. Чтобы их не выследили. Все болтают понемногу. Это затворнический мир. Закидываются вместе, в этой квартире или в какой другой, но не любят друг друга взаправду. Смеются здесь мало и, кроме веществ, ничего не делят друг с другом. Маленькая коммуна одиночек. Каждый ищет собственного отупляющего наслаждения. Признаете ли вы в них друзей, когда им нечем будет делиться? А так – все делятся, будто братья.

В гостиной к стене прислонены несколько картин. Есть какие-то книги, совсем мало. Как у тех, кто читает от скуки. Есть и рабочий стол: несколько беспорядочных листков – как у всех – и, наконец, хрипящий музыкой компьютер. За ним какой-то тип. Он не разговаривает, он выбирает треки.

Далее – спальня. Матрас прямо на паркете. На нем лежит Крисси; с виду можно подумать, что спит. Это кетик, говорит Тобиас. Какая-то одежда, постель, спящая Крисси, и все.

В другой стороне – кухня. Вот где все происходит. На холодильнике зеркало, карточка и две миски с белым порошком, «скорость» и кетамин. Рядом с мойкой, на разделочном столе, большой кувшин с витаминами, три шприца в стакане и флакончик с бутиратом. Каждый берет себе сам, по очереди, в своем ритме, на холодильнике или у мойки. Тобиас общается с Реми. Они не виделись несколько месяцев. Раньше, в золотые времена, они тусили вместе – пару лет назад. Справляются о тех, с кем больше не видятся. Реми из Тулузы, поэтому говорят по-французски. Софи? Да, она завязала, у нее сынишка. Работа, все такое. Марион? Забудь, она у Коттбуссер Тор. Так говорят о том, кто перешел на другой режим потребления: героин, крэк, сквоты у Коттбуссер Тор. Пьер? Я слышал, что он вернулся в Австрию. Да, Мартин только вышел на волю; он пока на стреме.

Арман чувствует, что здесь, на тесной кухне у Крисси, вступил в неизведанный мир. Он не знает, какие дозы потянет. Пока ходит на цыпочках. Порой ему страшновато, но потом страх уходит, потому что ему приятно то, что происходит с ним. Он заговаривает с Реми.

Мы тут немного стеснены, непривычно. Крисси дала нам «скоростей», потому что мы дали ей бутират. Его сейчас трудно найти. Давида повязали. Можно бы по интернету заказать, но это небезопасно, да и не всегда есть адрес и банковский счет. Люси иногда так берет, надо звякнуть ей на следующей неделе, если в выходные не пересечемся.

О, парень за компом поставил клевый трек. Все танцуют. Снаружи ночь. Но всем плевать, шторы плотные. Крисси на матрасе спит. Реми, Гандо, Тобиас и Арман танцуют в гостиной изо всех сил. Дверь в спальню открыта. Крисси, кажется, не проснулась. Парень за компом улыбнулся – впервые. Он диджей или кто-то вроде того. Уходит в свои примочки с головой. Закидывается меньше всех. Иногда только встает со стула и идет на кухню занюхнуть дорожку. Теперь мы танцуем, и он глядит на нас и улыбается. Может, этого он и ждал на самом деле.

Время идет, уже почти пять. Арман с Тобиасом собираются уходить.

– Пойдешь? Давай! А? В «Золотые ворота», конечно! Ох, ну тебя и мажет, братишка. Меня тоже. Это все кетик. Весь такой гибкий, ноги как из тянучки. Я не шагаю, я изгибаюсь. Видел мои колени – они пружинят. Каждый раз боюсь, что разучусь ходить по-другому. Реми клевый, да? А Гандо, видел Гандо? В «Золотых воротах» все будут. Сейчас пять, это клево, приедем как раз вовремя. Вот увидишь, там все свои. Все тусовщики. И никаких французиков. Ты там произведешь фурор, с твоей-то мордашкой. Девчонок там завались. И парней тоже, для меня. Невысоких, бородатых, в меру мускулистых. Да, чтобы сила чувствовалась. Я такое люблю, понимаешь. Хочу, чтобы брали меня как шлюху. Так Реми говорил, постоянно. По-французски. Никто же не понимает. Орал посреди танцпола. «Возьми меня как шлюху! Возьми меня как шлюху!» Он не гей, просто его прикалывало. Ты есть хочешь? Я, может, поел бы, не знаю. Забежим в макдак, а? Нет, ты прав, там видно будет. Да и там «Бургер Кинг» у самых «Золотых ворот», на худой конец выйдем да и купим чего-нибудь. Воппер или что там еще.

Нет, Реми больше не тусит, он не пойдет. Гандо туда теперь нельзя. Крисси спит. Они прощаются. Парень за компом больше не улыбается.

Было кайфово; надо повторить. Звякни Крисси, она мою почту скажет.



В метро народу уже немного. Отдельные гуляки, чуть-чуть рабочих, бомжи. Арман с Тобиасом закидываются бутиратом на платформе. Нужно достать колу, пузырек с жидким, а главное – шприц. Арман все делает уже почти привычно. Он больше не заботится о том, кто он есть. Он гуляет, с легкой душой и спокойным сердцем. Наконец он чувствует, что живет ярче. Он открывает для себя ту сторону существования, которая будто стоит особняком от самого Времени. Полшестого утра, вы обдолбались и только идете тусить – то есть вы занимаетесь этим уже восемнадцать часов, но ваше тело не остановить. Время идти туда, где народ. Веселиться.



– Итак, едем по U2 до Александерплатц. Там пересадка – в переходе макдак; берем чизбургер, и на U8 до Янновитцбрюкке. «Золотые ворота» ровно у выхода наружу. Под мостом, увидишь. Да, маленький чизбургер – то, что надо. Мне должно хватить.

– Как ты сказал, называется станция?

– Янновитцбрюкке.

– Яна…

– Да.

– витс…

– Да.

– брюки. Смешно, когда по отдельности. Погоди, попробую вместе. Йанавитсбрюки. Нет, щас: Янновитцбрюкке. Вот, ура. Янновитцбрюкке. Поможешь мне подучить немецкий? Если хочу здесь остаться, надо уметь говорить. Говорить важно. Говоришь что-то сам – пытаешься понять других. Или те же заказы. С языком всегда все непросто. Ты сближаешься с мыслями людей. Опять же, надо чтобы они себя выражали. Да, надо, чтобы выражали себя. Мало просто слышать, что они говорят. Когда я рисую, я думаю о чем-то, но что я выражаю, если по правде? Не знаю, может, мне бы лучше писать рассказы. Не так-то просто выдать все, что в тебе есть, раздеться догола, как говорят. Ты обязан быть искренним. Простым и искренним. Как великие. Другие, мелкие, врут, и, чтобы им верили, они нарочно все заворачивают в сюжет посложнее. Расчитывают, что мы в нем заблудимся. Обман через заблуждение. И знаешь, работает. Вот и говорят часто так же. Придумывают разные витиеватости, чтобы не слишком обнажаться. Может, и думают так же, не знаю. О, зато про всякие пустяки – заметь, я не про те мелочи, в которых поэзия быта, нет, я о речах бессмысленных в силу их пустоты, – так вот про такие пустяки, да, они могут говорить часами. В голове пусто. Да, наверное, в том и дело – в голове пусто. Или один формалин.

Путь для Армана совсем непривычный. Говоря, он проходит мимо разных деталей метро. Сиденья в вагонах другого цвета, турникетов нет, одна платформа на два направления, поезд приходит справа – все эти привычные кому-то, но не ему, вещи рождают в нем чувство колоссальной свободы.

Пересадка на Александерплатц – длинные коридоры, пустые проходы. На мраморном полу поблескивает отражение ламп. Пройтись бы здесь босиком. Пахнуло гадкой едой, лестница, и вот другая платформа. Удостоверение Армана согнуто желобком, почти сложено. Посередине – толстая белая полоска, которую они делят.

– Давай до середины, остальное я.

Арман приступает к делу; он медленно втягивает запах польского «фена» – запах, которым будет так долго, ежедневно напитывать самые глубины своего носа, что тот останется там навсегда. Первые знакомства с амфетаминами, с которыми он еще свыкнется. «Скорость» сильная, дерет ноздри, надо быть готовым.

– От нее не немеет, как от кокса, но не бойся, скоро перестанешь чувствовать. Не будет ощущения, что порошок летит в мозг, будто ракета. Пара минут – и ты как огурчик, готов дни напролет плясать. И не надо догоняться каждые двадцать минут: увидишь, если взял какой надо, одна дорожка – и на четыре часа баста; ну, только если не наглупишь с жидким. Вот тебе совет: если чувствуешь, что бут слишком забирает, – зюкнуть «скорости» как следует, и все, снова на ногах. Но зато – никакого алкоголя, слышишь, ни капли, а то так в кому и уходят. Ни грамма спиртного, я не шучу братишка, даже пива. Но если жидкого перебрал, если колбасит во все стороны, мышцы сами дергаются, – дорожка «скорости», и ты снова на земле.

«Золотые ворота»

Вход через маленькую железную дверь. Вышибала бородат и внушителен, но Тобиаса он сжимает в объятиях нежно. Представляется Арману по-немецки.

– Hallo, ich bin Armand. Ich komme aus Paris. Alles gut?[12] – единственная выученная Арманом фраза.

– Klar![13]

Справа за проходной – что-то вроде маленького сада, заставленного диванами и креслами. Еще не рассвело. Снаружи людей мало. Сам клуб от проходной слева, под мостом надземного метро. Коридор темный, музыка долбит громко, несколько ступенек вниз – там гардероб, вдалеке бар, кресла, кому надо отдохнуть. Здесь празднично, влажно и времени не существует.

Дальше – еще один зал. Все танцуют лицом к диджею. Атмосфера строгая, движения рваные и ритмичные. Здесь танцуют под минимал, не то что в редких парижских техно-клубах. Парни не лапают девчонок – тут своя пьяная сдержанность. Все закидываются по полной, улетают, но, чтобы остальные тебя уважали, вести себя нужно корректно. Арман быстро это понимает: он считывает обычаи на лету.

На втором этаже туалеты. В кабинки заходят по одному вдвоем, впятером.

Время идет, начинается день. Редкие неоновые огни, пот. «Друффи» потерянно снуют туда-сюда. Вкус бутирата во рту. Все говорят только обрывками фраз: ты как? – напомни, как зовут – да, я из Парижа, приехал рисовать – хочешь чего-нибудь? – поцелуй меня.

Кабинка в сортире. На полу грязь. Арман сжимает в объятиях незнакомую девчонку. Дает ей немного бута. Она приседает, расстегивает ему ширинку, член скользит между губ, миг – и она встает. Они идут танцевать. И вот он уже почти забыл об этом. С ней он больше не пересечется. Как и все, он подбирает пустую пивную бутылку у стены. Споласкивает ее в туалете и наполняет из-под крана – утолить жажду и смыть вкус бутирата. Через несколько часов он выглядит так, как будто освоился. И все же он новенький. Остальные понимают это, его лицо они видят впервые. Это тесная сцена, где в итоге все знают всех, ведь сколько раз они пересекались. И неважно, здороваются они или нет, – все, кто танцует рядом, тебе знакомы. Отсюда и Drogensolidarität. Увеселительная община, бодро торчащая избранным кругом. Некоторые наряжаются: подвязки, кружевные топы; тут есть конфетти, их бросают в воздух; есть и диско-шары. Наслаждения здесь чрезмерные и искусственные. Сразу идут мысли о новой грани существования. Отчего и рождается чувство более яркой жизни и гордость – неуместная и извращенная.

Арман с Тобиасом находят друг друга. Танцуют рядом. Они не виделись, наверное, уже час. Они движутся под необычный трек: голоса аборигенов, ломаный ритм.

– Арман, я должен сказать тебе: у меня ВИЧ.

Арман перестает танцевать. Тобиас берет его за руку.

– Да брось, забей, пляшем.

Есть что-то странное в таких бесконечных вечеринках. Снаружи день. Но они не видят его, они танцуют в тесном клубе без окон.

– Ты только что был с девушкой, я видел. Не думал, что твой типаж.

– Не мой, так и есть. Но она милая, немного потерянная.

– Ага, я ее видел раньше. Она тоже бутом закидывается. Как ее зовут?

– Забыл. Она милая. Пойдем на улицу, покурим?

В том садике их десятки, все сидят по креслам. Солнечные очки или просто мутные взгляды. Курят табак и косяки. Музыки уже почти не слышно. Здесь можно поболтать или просто отдохнуть.

– Мой пузырек еще у тебя?

– Да.

– Много там осталось?

– Половина.

– По десять на брата. Плюс еще один на двадцать я снаружи оставил. Отлично, на «Бергхайн» как раз. Вот увидишь, «Панорама» в воскресенье – ничего нет лучше. Там все будут, это точно. Я тебя познакомлю. Ты будешь звездой.

Несколько треков, много бутирата. Тобиас все болтает, пока готовит дозы в кабинке туалета. Кроме них, там всегда кто-то еще. Разговоры беспорядочные, часто нелепые и бессмысленные.

Они остаются еще немного.



Снаружи свет слепит глаза. Странно, что, пока они идут через Хольцмарктштрассе до станции S-bahn, вокруг так спокойно.

– Черт, забыл бут забрать. Подожди, я сейчас.

Улицы огромные, как всюду в этом городе. Арман, по ту сторону шоссе, чувствует себя прекрасно, свободно. Смотрит, как мерно проплывают машины. Он улыбается. Он открывает наркотическое – бутиратное – чувство бытия вне времени.

– Порядок, забрал. Одна станция, и мы на месте. Жидким уже там закинемся. На фейсконтроле надо выглядеть прилично. Вот как до этого. Спрячь флакон, шприц и «скорость» в трусы.

В «Панораме» шмонают по-жесткому. У них свои местные дилеры, понимаешь. И про бут особо не говори. Там этого не любят. Год или два назад у них были из-за него проблемы. Скорые приезжали каждые выходные, потому что народ дозы не умеет отмерять, ну и бухали вдобавок. Никому не говори, что принял бутик. А хорошо все-таки, а?

– Да, клево, не говори.

IX

На выходе из S-bahn Тобиас узнает одного парня. Это Франц. Он тоже в «Панораму». Они заговаривают. И в итоге идут втроем, Арман, Франц и Тобиас. Это будет обычное воскресенье в «Бергхайне».

X

Из «Бергхайна» Арман возвращается один. Он не спал, должно быть, часов тридцать. Он помнит, как Сигрид подставила ему свой зад в туалетах «Панорамы». Помнит и ту брюнетку из «Золотых ворот».

Он не устал. Не голоден. Он ушел просто потому что вечер длился достаточно. Он вспоминает ту фразу у Гудиса, которую иногда лелеет в ладонях: «В какой-то миг становится так мерзко, что хочется все остановить»[14]. Вечер начинал портиться, Арман чувствовал, что все киснет, что ему здесь больше нечего ловить, кроме желтоватой тоски, что надо уходить, идти спать в свою постель.

Снаружи ночь. Будь там день, Арман бы не удивился. Уйдя от Привычного, он ушел и от Времени – друга или врага, трудно сказать. Есть такая песня – ее он и напевает: «Time won\'t let us stop»[15].

Он не спешит. Мысль о метро, о том, чтобы сидеть напротив людей, от которых не сбежишь, откровенно его тревожит. Ему милее улицы, дрейф пешехода, когда встречаешь прохожих, но они не могут смотреть на тебя долго. Они идут своей дорогой, тоже не зная толком куда. Тут нет тех лиц, что в метро, – вагонных судей.

Арману всегда нравилась обезличенность больших городов. В Париже ему в какой-то момент показалось, что он потерял ее, потому что болтался по одним и тем же улицам, одним и тем же барам. Но здесь можно не бояться встретить знакомого: вот она, свобода чужака.

Он слабо представляет, как идти. Башня на Александерплатц – хороший ориентир. Где бы ты ни был в Берлине, она всегда маячит на горизонте. Он идет на нее, такую прямую, такую реальную, отчего совсем не чувствует, что ступает по этим мостовым впервые. Дует ветер. Ему не холодно; осень нежна.

Иногда он пересекает улицы без фонарей, с пустырями по бокам. Вдали виднеется заправка, но нет ни прохожих, ни машин. Будто промзона прямо в центре города. Скромное обаяние индустрии.

Арман шагает к телевышке. Чувствует, как перекатывается в кармане пузырек с бутиратом. Где-то через час он будет дома.

XI

Тобиас с Францем ищут, с кем бы продолжить тусовку. Когда «Бергхайн» закрылся и они вышли на улицу, Арман их покинул. Они же остались стоять у входа, поджидая, когда выйдут остальные. Наверняка наметится афтепати.

С чего бы им останавливаться? Есть не хочется, они не устали.

Эти «афтеры», поскольку там собирается самый мутный сброд на земле, всегда имеют какой-то горьковатый привкус, от него жжет язык, жжет щеки. Как курить давно не чищенную трубку.

Они оказались у одного очень отдаленно знакомого парня, за малозначительным разговором.

Потом ушли.

Вот теперь есть хочется. Квартира Отто уже не так далеко. Там есть бекон. Идем.

XII

Еще слишком много амфетамина гуляло по артериям. Арман спал плохо. Тем прерывистым, тревожным сном жуткой усталости, которая борется с наркотиками, еще не до конца покинувшими внутренности.

Встав и сунув сигарету в зубы, он с умилением нашел на диване спящих Тобиаса и Франца – точно двух младенцев. Поскольку оба были в одежде, ничего эротического тут не было.

Отто тоже проснулся. Он пьет с Арманом чай за стойкой, в паре метров от дивана. Они говорят тихо, едва слышно, чтобы не разбудить спящих.

Арман упоминает про Сигрид. Отто улыбается. Может, в следующий раз он пойдет с ними.