* * *

Раньше он не пользовался социальными сетями. Некогда было. Почта – да, для деловых контактов. Интернет – для поиска материалов, для текстов.

Но теперь Шурик посоветовал ему завести аккаунт на Фейсбуке. Попробовал, нашел там каких-то старых знакомых, однокурсников, коллег, бывших студентов. Пообщался немного, но ему быстро стало нестерпимо скучно. Какие-то, в сущности, чужие люди хвалятся своими автомобилями, дачами, женами, поездками в Египет…

Наличие социальных сетей, наверное, избавляет от чувства одиночества, но зато лишает уединения, нарушает приватность. Конечно, занимаясь своими делами (хотя, какие у него теперь дела?), можно не реагировать на звуковое уведомление, но, когда он его слышит, у него возникает ощущение, что к нему кто-то обратился, заглянул, вроде как в комнате присутствует кто-то посторонний. Можно, конечно, отключить звуковое уведомление совсем, но… странное чувство: а если что-то важное? Хотя ничего важного и неотложного там не бывает. Люди – знакомые и незнакомые – наводняют Интернет банальными истинами, цитатами и псевдоцитатами великих и не очень великих юдей. Твердят, как мантры, что-нибудь вроде «у природы нет плохой погоды» или призывают любить ближнего – и тут же жалуются на дождь или снег и дают ближнему пинка под зад. Интернет как-то особенно обнажает человеческую глупость и пошлость.

Кроме того, ему показалось, что социальные сети пробуждают в людях чувство классовой ненависти или, как минимум, зависти. Все стремятся выставить напоказ свое богатство, счастье, сытость, красивую жизнь. Особенно противно, если всё это сопровождается комментариями типа: «Объелась устрицами. Опять на Мальдивах. Надоело до смерти».

И почему кому-то должно быть интересно, что ты ел на ужин? С кем гулял и что пил? Какие успехи делают в детском саду твои внуки? Какое ему вообще дело до чьих-то внуков? Он ловил себя на том, что становится мизантропом. Когда он читал книги, такого за ним не наблюдалось. А здесь человеческая глупость лезла изо всех щелей: в новостной ленте мелькали безграмотные посты, сочащиеся ядом политические или гомофобные выпады, тупой юмор; на стену ему вроде бы адекватная с виду коллега налепила какую-то молитву, которая должна была принести ему много денег, в личку прислали «письмо счастья» типа «перешли это письмо десяти людям, потом залезь под стол – и найдешь там новый айфон». Под любой самой невинной фотографией разгорался спор, переходящий в скандал… Да, возможно, он мизантроп, но и все остальные тоже показались ему тупыми, озлобленными и агрессивными, не умеющими и не желающими слушать друг друга.

Больше всего его почему-то раздражали бесконечные жалобы на погоду, климат и злокозненность судьбы. Он думал: вы не в тюрьме, не в хосписе, у вас есть зрение и слух, крыша над головой, с голоду не умираете… что вам еще нужно? Иногда ему даже казалось, что погода отражает настроение людей, что люди своим негативом ее просто портят. И вообще… разве в ней суть? Гораздо важнее то, что у тебя внутри. Тогда можно увидеть красоту снега и тех домов и деревьев, на которые он падает, даже если это происходит в апреле. Красоту жизни. Но именно ее, похоже, мало кто из его бывших знакомцев замечал. Может быть потому, что все их время уходило на сидение в Интернете? Откуда у них вообще столько свободного времени? Они же не прикованы к креслу, в конце-то концов!

А вообще, думал он, страничка в соцсети похожа на витрину. Странное место, где, вроде бы, всё парадно, красиво выложено, чтобы показать товар лицом, однако через стекло видны не только манекены и товары на выставке, но и шевеление обыденности в подсобке. И не остается никакой тайны, одна банальная глупость.

Есть, правда, среди его «друзей» на Фейсбуке и парочка интеллектуалов, его бывших коллег. Но ему казалось, что и они старательно выкладывают на витрины свой товар. Просто хвалятся не поездками на Сейшелы, не новыми тряпками, а своей начитанностью, оригинальностью мысли, духовной элитарностью. И их непонятно кому адресованные размышления о какой-нибудь известной десятку специалистов книге вызывали у него такое же сильное раздражение, как пост о том, как приготовить осьминога, если к вам неожиданно пришли гости.

В детстве ему вместе с родителями довелось побывать в Сочи, в Одессе, в Тбилиси, в Таллинне, который тогда писался через одну «н», и, конечно, в Москве, где у них было много родственников. Но везде, куда бы они ни приезжали, больше всего его привлекали книжные шкафы. Он рылся в них и находил интересные книги, которых не было у них дома, и потом зачастую вместо того, чтобы идти со взрослыми осматривать город, оставался один в чужой квартире и читал, читал целый день, боясь не успеть до отъезда.

Теперь же его шокировали люди, которые, находясь на отдыхе где-нибудь у Средиземного моря, не просто выходят в социальные сети и спешно размещают там свои никому не нужные фото в купальниках и с коктейлями в руках, но ходят по группам и занимаются перепостом домашних лайфхаков, анекдотов, рецептов пельменей и схем вышивания, вместо того, чтобы просто наслаждаться этим самым морем. Но потом он подумал, что и сам, считавший себя интеллектуалом, не далеко от этого ушел. Просто другой уровень, другие формы… Вспомнил, как ехал отдыхать в Финляндию с сумкой книг: прелесть отдыха заключалась в том, что никто не мешал ему читать.

Вообще же из дома он уезжал не часто: всю жизнь боялся самолетов и из-за этого во взрослой своей жизни почти нигде не был. Только там, куда можно доехать на поезде или автобусе. Поэтому так и не побывал на Средиземном море…

Однажды он прочитал статью, очень логичную и убедительную, где объяснялось, что самолет значительно надежнее, чем автобус или маршрутка, в которых погибает гораздо больше людей. Прочитал, но летать активнее после этого не стал, только еще начал опасаться маршруток. Старался избегать. И вот-таки – не избежал.

* * *

С утра небо было однотонно-серым, казалось бы, безнадежно. Но затем сероватый тон начал потихоньку таять, и сквозь него стало проступать бледно-голубое пространство, заштрихованное белыми облаками. Потом и эти штрихи постепенно разбежались к краям, оставив в середине только голубизну, которая делалась все ярче и ярче. И ему показалось, что небо – это окно, которое кто-то там, наверху постепенно отмывает дочиста: сначала смывается пыль и грязь, потом уходит мыльная пена. И там, за этим окном, – весна, похожая на фото моноклем: волшебный перелив света и тени, словно бы и не на предметах, а прямо в самом воздухе; размытые формы и исходящая от них аура. Весной всё в дымке, будь то пар от проталин, сияние мокрых луж на солнце, нимбы вокруг сосулек или первый намек на молодую листву среди голых веток. Кажется, что в этой дымке, в этой моноклевой недосказанности материализовались все запахи весны от таяния до цветения – её клейкие листочки, её сплошное пьянящее обещание.

Наконец зацвела старая черемуха во дворе. Она цветет не один десяток лет, но раньше он не обращал на это внимания. То есть нет, он, конечно, видел это, знал, отмечал где-то на периферии сознания, но никогда не испытывал такого чувства – чувства восторга, смешанного с благодарностью. Запах влетал в открытую форточку и заполнял всю квартиру, проникал в самые дальние ее уголки. Как жаль, что он не может выйти во двор, встать на цыпочки, дотянуться, сорвать веточку, принести ее в дом, подарить Олесе. Или хотя бы просто сказать ей: «Посмотри, какая красота! Глушь и роскошь – не в слове… нет, это неправда!»

Есть в весне невнятное, смутное предчувствие, робкое от новизны и неизведанности каждой набухающей почки. И есть какая-то совершенно особенная истома, сонливость, ленивая расслабленность – от переизбытка вернувшегося света, цвета, звука и тепла. От переизбытка жизни и желаний. Хочется выгибать спину, потягиваться и мурлыкать. И еще хочется… Но об этом лучше не думать.

Когда он учился в девятом классе, отец привез из загранки журнал Playboy. Он на него наткнулся, грубо говоря, офигел и потащил в школу – мальчишкам показывать. И на уроке английского сидел и разглядывал картинки, положив журнал на колени и не в силах оторваться. А англичанка – молоденькая совсем, после института, к ней половина мальчиков неровно дышала – заметила, что он занят посторонними делами, и потребовала отдать то, что у него под партой. Было смертельно стыдно, терпел ее возмущенные крики, как Муций Сцевола. Дневник забрала, из класса выгнала, глаза у нее на мокром месте… но он выдержал всё и не показал.

Девочки тогда вызвали у него страстное любопытство. С мальчиками все понятно, а вот как там у них все устроено… Нет, он, конечно, видел изображения обнаженного тела на картинах в музее, он же был мальчиком из культурной семьи. Но этим изображениям чего-то не доставало. И книги читал, конечно, но там все как-то так… туманно, возвышенно и непонятно. Ему хотелось, чтобы какая-нибудь девочка сняла трусики, присела и раздвинула ноги…

А сейчас, когда никаких тайн больше не было, он порой ощущал тоску. Хотелось стать немного наивней. Не иметь, а предвкушать. Впрочем, теперь он уже не имеет, и иметь никогда не будет. Как бы поступила Олеся, если бы была жива? Конечно, осталась бы с ним, но кому это принесло бы радость? А была ли она хоть когда-то счастлива с ним? А любил ли он вообще? Нет, он был внимателен. Говорил ей всякие слова. Читал чужие стихи. Иногда даже свои. Делился с ней своими мыслями о книгах. Слова, слова, слова… И в его памяти четко возникло лицо Олеси, которое, как он понял только сейчас, было облаком, изменчивым облаком, и облака же отражались в ее серо-голубых глазах.

На кончике языка у него вертелись какие-то строки… Ну да, по старой привычке в голове по всякому поводу возникали слова, чужие слова, которыми он пытался выразить свои ощущения. Японское трёхстишие, про старость, про облака и птиц. Да… «Отчего я этой весною так сильно старость почуял?»

Он решил посмотреть в Интернете и нашел:

Отчего я так сильно

Этой осенью старость почуял?

Облака и птицы.

Осенью? Почему осенью? Весною! Должно было быть – весною. Потому что весной во всем воздухе разлито ощущение, что всё ещё будет, всё впереди: и говор вод, и мгла и жар постели, и мощь и дня и света, но внутри-то ты понимаешь, что это иллюзия, иллюзия для молодых – и чувства и ум стеснены тоскою… А на небе – две тучи, между которыми проступает ярко-голубая щель ясного неба, постепенно расширяясь, как синий клин, вбитый в непогоду. Путь в небо открыт. Но нет… Провода над городом словно сеть. Они не выпустят. Он видел, как в них запутался молодой месяц, зацепился рогами…

И всё пошло своим чередом: сначала весна, затем лето, затем осень. Кружевной сентябрь, прозрачный октябрь, тёмный ноябрь…

А потом выпал первый снег. Ночью. Видимо, между одиннадцатью и двенадцатью часами, потому что следов от мусоровоза на нем не осталось, а оттиски лошадиных копыт были отчетливо видны. (В одиннадцать ночи у него под окном с грохотом вытряхивают мусорные баки, а около полуночи он привык слышать цоканье копыт по переулку: это девушки, катающие туристов, уезжают после работы. Ночные всадницы. Иногда они заезжают во двор. Наверное, пописать.)

Снег лежал утром, еще свежий, почти нетронутый, потому что была суббота, а в выходные дни в их переулке всегда пустынно, особенно по утрам. Все еще спали. Воздух казался посветлевшим от снега.

В окне напротив показалась фигура женщины, той самой, что иногда сидела с бокалом. Она стояла у окна, отодвинув в сторону тюлевую занавеску.

Женщина была обнаженной. То есть на таком расстоянии, через улицу и сквер, он не мог этого видеть детально, но чувствовал: в такое утро не могло быть иначе. Молочно-белая кожа женщины светилась, как снег, как белый, чуть туманный воздух, как облако.

Магазин ненужных вещей

III

В декабре одна знакомая пригласила Владу съездить в Хельсинки: там была выставка Модильяни, а на автобусные билеты как раз случилась распродажа. После выставки они зашли в сетевой бар «Хемингуэй» недалеко от «Атенеума». Там оказалось очень симпатично, тихо, местами забавно: на дверях туалетов, вместо традиционного «эм-жэ» висели портреты молодого Хемингуэя и Мерлин Монро. Владе сразу вспомнилось, что Никита почему-то очень хотел зайти в такой же бар в Лаппеенранте, но им это не удалось: он был прочно закрыт на рождественские каникулы. А хельсинкский почему-то ни разу не попался им на глаза. И вот, сидя там и согреваясь чаем с бренди, Влада поймала себя на мысли о том, как она приедет домой и расскажет Никите, что побывала в «Хемингуэе». А потом спохватилась.

Возможно, чтобы не пропасть в жалости к себе самой, Владе стоило начать писать что-нибудь такое… не о себе, а о других… Найти сюжет. Хотя, что это значит? В жизни разве бывает сюжет? С завязкой, кульминацией, развязкой? Почти никогда. В жизни бывают события. Да и то не всегда.

Сестра ее деда, бабушка Вера, на старости лет написала мемуары. Дядя перепечатал их на пишущей машинке, переплел в мастерской, и разослал всем родственникам по экземпляру. Владе тогда было лет двадцать. Она взялась было читать эти записки, но постепенно ей стало не то чтобы скучно, но как-то… обидно, что ли, как будто ее ожидания все время обманываются. Вот пишет бабушка Вера о своей еще дореволюционной молодости: юг, дача в Хосте, цветущие магнолии или что там еще цветет, неожиданное знакомство с красивым молодым человеком на набережной… Ну и ждёшь ты: а что дальше? Как будут развиваться их отношения? А никак. Ну, просто, поговорили и разошлись. Масса ружей на стенах, и ни одно не стреляет. Рассказывает она что-то про своих знакомых, занимательная история, вроде, но чем кончилось – неизвестно. Потому что она и сама не знает: потеряла навсегда с этими знакомыми связь. Вот эти мемуары – это и есть жизнь как она есть, поняла Влада намного позже. Сплошные незавершенные истории. А литература – это выдумка. Там, как в ваянии: у неотесанного камня убирается все лишнее – и получается Венера. И Влада впервые засомневалась в своей способности что-то внутри этой глыбы разглядеть, предвидеть. Скала и скала. И в плесени на стене – ничего таинственного.

Волшебная флейта

Я влюбилась в неё с первого взгляда. Вернее, с первого звука.

Мама работала уборщицей в доме культуры, и иногда, когда ей было не с кем меня оставить, брала с собой на работу и сажала в подсобку – маленькую комнату, где стояли вёдра и швабры, – чтобы я никому не попадалась на глаза. Не потому, что маму бы стали ругать за то, что она привела с собой ребенка, – дело было во мне. В детстве я была такая миленькая, рассказывала мама, прямо ангелочек, и поэтому всем хотелось меня потискать или поговорить со мной на том странном сюсюкающем языке, на котором взрослые разговаривают с маленькими детьми. А я не выносила, когда меня трогали и заглядывали мне в глаза. Стоило кому-то ко мне прикоснуться, как я с рыданиями падала на пол.

Обычно я тихо сидела в подсобке и играла со своим плюшевым котенком. Он был таким мягким, его хотелось всё время обнимать, прижимать к себе – тогда было не так страшно. Я думала, что это, наверное, хорошо, когда тебя обнимают, но стоило кому-нибудь попытаться это сделать, как мне тут же становилось трудно дышать, сердце начинало колотиться быстро-быстро, и я плакала. Мама сказала, что, если я научусь обращаться с моим котенком так, чтобы не делать ему больно, она подарит мне настоящего. И вот я сидела в подсобке, обнимала его, а потом играла с бутылками, которые стояли на окне. Мама их собирала по кабинетам, когда делала уборку, а потом сдавала в магазин, где ей за это давали деньги. Если налить в бутылки воду на разную высоту, а потом начать ударять по ним карандашом, получатся разные по высоте звуки. Я могла часами переливать воду и выстраивать бутылки в нужном порядке, так, как мне казалось правильным, чтобы получалась музыка.

Но в тот день я неожиданно услышала откуда-то издалека звуки другой, настоящей музыки. Её волны, зародившиеся где-то в глубине здания, минуя коридор, проникали в подсобку, мягко накатывались на меня и щекотали внутри. Вначале до меня донесся приливный шум множества струн – их мощные, согласованный удары и переливы. Было чуть-чуть страшно и беспокойно, но очень приятно. Я насторожилась, прислушалась – и тут сквозь странно тревожащий рокот волн прорвался этот голос – светлый, звенящий, летящий, словно птица над морем. Играли первый концерт для флейты Вивальди Ор.10. Нет, тогда, в пятилетнем возрасте, я, конечно, этого не знала, как и слова «флейта». Но музыку-то я запомнила! Некоторые люди не могут в это поверить, но у меня в памяти хранятся все мелодии, которые я когда-либо слышала. Я помню, когда и где они звучали, кто их пел или играл. Я даже могу их повторить … Сначала мне казалось, что так происходит со всеми. Но потом выяснилось, что это не так. Что люди вообще – другие. Например, они не боятся обнять друг друга, понимают по лицу чужие чувства, но не знают, о чем говорит музыка.

Я слезла со своего стула, вышла из подсобки и, следуя за волнующими и щекочущими звуками серебряного голоса, оказалась в конце концов перед неплотно закрытой дверью в актовый зал, где репетировали музыканты. Там я простояла все время, пока они играли, не осмеливаясь даже заглянуть в щелку. Смятение солирующего инструмента передавалось мне и захватывало с такой силой, что руки и ноги у меня дрожали. Радость и грустные жалобы, волнение и ликование сменяли друг друга – и от всего этого у меня начала кружиться голова и всё в душе перепутывалось.

Потом музыка смолкла, раздался шум отодвигаемых стульев, чей-то смех, голоса и звук шагов. Я спряталась за одной из пыльных портьер, висевших по бокам двери. Музыканты вышли в коридор и поспешили куда-то – в буфет или в курилку, – почему-то не заперев дверь… И тогда я тихонько проскользнула в зал. Даже не понимаю сейчас, как у меня хватило на это смелости. Наверное, это было что-то вроде гипноза.

Инструменты лежали на стульях и подставках, такие красивые, вроде бы бессильные без людей, и в то же время могущественные, как волшебная палочка. Их было много, но я сразу же узнала её. В плохо освещенном зале она не то чтобы блестела, но будто бы сама светилась. Конечно, только она могла издавать эти волшебные звуки!

Я не выдержала, подошла к ней совсем близко и протянула руку, чтобы погладить. Мне захотелось прижать ее к губам и держать так долго-долго. Я ненавидела, когда меня слюнявили и никогда никого не целовала, даже маму. Но это было совсем другое. Я подумала, что эта серебряная трубочка поможет мне рассказать о том, что я чувствую. Словами говорить я тогда еще не умела.

Не знаю, решилась бы я к ней притронуться или нет, но в этот самый момент я поняла, что, кроме меня, в зале есть кто-то еще. Поэтому они и не заперли двери. Это была молодая женщина. Она сидела в углу на откидных креслах и пила чай из термоса.

– Привет! – сказала она. – Ты кто?

Я не знала, как ответить. Я не умела. И еще я испугалась, потому что боялась женщин: они гораздо чаще пытались меня потискать и тянулись ко мне своими слюнявыми крашеными ртами. Но эта женщина даже не встала с кресла. И у нее был такой красивый голос, почти как тот, что привел меня сюда, – высокий и блестящий.

– Меня зовут Ася. А тебя?

Я молчала. Только не могла оторвать взгляда от волшебной трубочки.

Обычно люди сердились, если я не отвечала. Они не могли понять, как это может быть, чтобы такая большая девочка не умела говорить. Но женщина не рассердилась. Она допила чай, завинтила крышку термоса, поправила свои медово-рыжие волосы и внимательно на меня посмотрела.

– Хочешь потрогать?

Я не ответила. Я только очень хотела.

Тогда женщина подошла ближе, взяла в руки заветную трубочку, протянула мне, и я прижала ее к лицу. Женщина сказала очень медленно:

– Это флейта. Она называется – «флейта».

И тогда я сказала свое первое в жизни слово:

– Флейта.

И у меня во рту стало вкусно. И я повторила:

– Флейта.

* * *

Я провожу август в Комарово. У Кристины, с которой я вместе работаю в музыкальной школе, там дом – старая академическая дача, доставшаяся ей от родителей, – и она предложила мне пожить в нем, совсем одной. Ее родители умерли, а сама она любит путешествовать, поэтому дача часто пустует. Но Кристина не хочет, чтобы дом забыл про людей. Да, так она сказала: дому нужны люди.

А мне здесь нравится. Вокруг двухэтажного деревянного здания – небольшой участок, но на нем нет всяких дурацких грядок с картошкой и теплиц с помидорами, а растут только сосны, большая кривая рябина, несколько старых яблонь да кусты сирени. Под самыми окнами разбита длинная цветочная клумба. Кристина все же сажает там цветы − «как при маме». Сейчас на клумбе цветут флоксы – белые, розовые и лиловые. Их запах слышен даже в комнатах. Это приятно, но немного слишком громко. Поэтому сплю я наверху, в мансарде. Оттуда видна дорога к морю, и пахнет там только разогретыми на солнце сосновыми стволами. Я выхожу на балкон и играю на флейте, и серебряные шарики звуков, цепляясь за ветки сосен, повисают, как дождевые капли.

Перед домом между двумя соснами пристроился старый гамак. Я кладу в него клетчатый плед, запасаюсь кислыми яблоками и долго сижу с Флажолет на коленях. Я взяла ее с собой, потому что мне не с кем ее оставить. Сначала она очень нервничала. Кошки – они такие, привыкают к дому. К тому же Флажолет никогда не выходила из квартиры. И здесь я ее тоже сначала не выпускала на улицу. Держала двери и окна закрытыми, опасаясь, что она убежит и потеряется, но потом поняла, что кошка даже выйти за порог боится. Тогда я подумала, что, может, было бы совсем неплохо, если бы она иногда погуляла в саду.

Я вышла и стала играть ее любимую мелодию. Играла минут десять, пока Флажолет, наконец, решилась. Она осторожно шла по заросшей тропинке, занося каждую лапу и задерживая ее на мгновение в воздухе, прежде чем с опаской поставить на траву. А потом я села в гамак, и она тут же устроилась у меня на коленях, похожая на валторну, но тёплая и мягкая. И мы долго сидели, глядя на то, как удлиняются тени, и слушая вечерние звуки.

Мне хорошо здесь, потому что я одна и никто не мешает мне слушать тишину, никто не врывается в мой мир со своим шумом. Хаос – вот что меня пугает больше всего. Например, телевизор. Там так много грохочущих и резких звуков, и все это одновременно, совершенно не согласовано друг с другом. В детстве, стоило родителям включить телевизор, как я с рыданиями падала на пол. В результате папа от нас ушел. Вместе с телевизором, потому что не мог без него жить.

В своей городской однушке, доставшейся мне от бабушки, я сделала полную звукоизоляцию. И теперь слышу только те звуки, которые хочу: мурлыканье Флажолет, мелодии Рахманинова, Шопена и, конечно, Вивальди. Но здесь, на даче, звукоизоляция не нужна. К счастью, соседей совсем не слышно. Только пение птиц и шум ветра в деревьях. Слева за забором, похоже, вообще никто не живет. Во всяком случае, я там ни разу никого не видела. А справа – очень тихая женщина, которая иногда сидит за столом в саду с ноутбуком и что-то пишет. Только однажды до меня донеслись оттуда звуки концерта Баха, того самого, который мы играли с Ильей. И я еле сдержалась, чтобы не побежать и не попросить выключить музыку. Правда, может быть, на самом деле я и не хотела, чтобы ее выключили. Я просто лежала в гамаке, прижимая к себе Флажолет, и ревела. Хотя все это – и Бах, и Илья – было давно. Так давно, что пора бы уже забыть.

* * *

В него я тоже влюбилась с первого звука. Это было уже в Консерватории. Он занимался по классу скрипки. На третьем курсе мы вместе играли Второй концерт Баха для скрипки, флейты и клавесина. На первой же репетиции я сразу поняла, что все, что говорила скрипка: ее волнение, и страсть, и настойчивая мольба – адресовано только мне и что я больше не одинока. Это было непривычно, странно, и я лишь робко и испуганно вздыхала в ответ…

После репетиции мы с Ильей вместе пошли в буфет пить кофе. И он повторил словами то, что уже сказали мне струны: что он уже давно обратил на меня внимание, что я самая красивая девушка и самая талантливая флейтистка на курсе и что он рад играть со мной вместе… Мне было приятно это слышать, хотя меня и удивило то, что он это говорит. Неужели он думает, что я не поняла там, в классе? Или он не понял того, что ответила ему моя флейта?

На каждой репетиции его скрипка говорила все больше, и каждый раз мы пили кофе, а иногда даже вместе выходили на улицу и шли до автобусной остановки. Илья брал меня под руку, и мне было хорошо, оттого что он и отдельно, и рядом со мной – чуть ближе, чем другие.

Но потом был концерт, и всё рухнуло.

Скрипка страдала, желала чего-то и почти требовала, волновалась и стремилась, и я поняла, что моя флейта почти не слышна, она тонет в волнах скрипичной страсти, растворяется в ней, она лишь робкий бледный подголосок… А после концерта Илья обнял меня за кулисами и поцеловал.

Мне было очень страшно, когда я поняла, что он хочет сделать, но я подумала, что смогу преодолеть этот страх. Я ведь его люблю, а все влюбленные целуются, к тому же я давно чувствовала, что изнемогаю от какого-то непонятного желания, странной тревожной вибрации во всем теле… Возможно, мне нужно именно это? Я ведь целую свою флейту, я прижимаю её ко рту, я отдаю ей своё дыхание, почему бы мне так же не сделать с ним? И я позволила Илье притянуть меня к себе и обнять. Я позволила нашим губам соединиться, хотя вся дрожала от страха. Но тут произошло страшное: он раздвинул мои губы, и его язык проник мне глубоко в рот. Он вошел в мое тело, внутрь меня! Я хотела закричать от ужаса, но не могла, потому что его язык заткнул мне рот… и я почувствовала, что мне не хватает воздуха и я теряю сознание… С трудом мне удалось освободиться. Меня трясло, а Илья смотрел на меня, ничего не понимая. А я ничего не могла объяснить, просто разрыдалась и ушла. На пол я к этому возрасту уже не падала.

Я рыдала, потому что поняла, что мы с Ильей никогда не сможем быть вместе. Если я не могу выдержать даже поцелуя, тем более я никогда не смогу лечь с ним в постель и впустить его в своё тело ещё глубже, туда, где всё так вибрирует при мысли о нем или при звуках его скрипки. Я знаю, что так нужно, но не понимаю, как можно допустить, чтобы кто-то другой вошел внутрь тебя. Он же никогда не сможет сделать это так, как музыка: так обнять, так ласкать, так проникнуть в тебя и пронизать все твое существо.

И дело не в Илье. Просто я вообще не способна на то, чтобы быть с кем-то рядом. Сейчас я иногда жалею о том, что живу одна, что у меня нет детей. Но невозможно даже представить себе, чтобы внутри меня начал расти другой, посторонний человек. Превратиться в какой-то кокон, оболочку… А потом, когда он отделился бы от меня, то все равно остался бы чужим, непонятным, может быть, совсем не таким, как я бы хотела! И не важно, что большинство женщин через это проходит, что говорят об ощущении чуда и всяком таком, что многие страстно этого хотят … Я знаю, что сошла бы с ума от ужаса.

Если бы я сказала об этом Илье, он бы не понял. Поэтому я даже не стала пытаться ему объяснить.

* * *

Она забыла запереть на ночь дверь на веранду. Флажолет обнаружила это совершенно случайно – просто хотела поточить когти, а дверь приоткрылась.

Кошка уже давно перестала бояться того, что находилось снаружи, хотя там по-прежнему было непривычно. Ведь в этой непривычности было столько чудесного! Незнакомые звуки, ощущения, запахи… Да, прежде всего, запахи. Они просто обрушивались на Флажолет, когда она выходила в сад. Запахи шли от цветов, от травы, влажной земли, старой древесины, каких-то маленьких зверьков… и еще один… полузнакомый, но манящий аромат подобного ей существа. Да, она смутно помнила, что котёнком жила рядом с мамой и двумя маленькими существами, такими же, как она. Но ее рано увезли от них, и потом она больше не встречалась с теми, кто был бы на нее похож. Осталось только смутное воспоминание о запахе… А потом однажды хозяйка принимала какое-то лекарство и пролила немного на стол. Флажолет тогда просто опьянела и чуть с ума не сошла от томления и неги. И сейчас в саду она чувствовала похожий запах, он витал в воздухе и манил, манил…

Флажолет любила хозяйку, которая умела при помощи серебряной трубочки издавать странные звуки, похожие то на птичье щебетание, то на кошачье мурлыкание, а иногда даже сама пыталась мяукать, хотя это у нее не очень хорошо получалось; хозяйку, которая вкусно кормила и нежно чесала под горлом и за ушами. Но иногда ей хотелось чего-то… Она не знала точно, чего именно, но это было связано с ее сородичами. Её обуревало смутное томление, переходящее вскоре в яростное желание, и она начинала истошно мяукать, не находила себе места и терлась головой обо что попало. Тогда хозяйка давала ей какие-то капли. Вкусные. И она на какое-то время успокаивалась. Но ее все же мучило смутное подозрение, что то, чего ей хотелось, было намного слаще этих капель.

И вот сейчас, стоя возле приоткрытой двери, она снова почувствовала, как невнятное беспокойство, мучившее ее уже несколько дней, перерастает в неудержимое влечение. Ночной воздух щекотал ей ноздри, вибриссы её вздрагивали, и все тело напряглось. Там, в саду, был кто-то, похожий на нее, – тот, чей запах она уже различала раньше. Флажолет помедлила на пороге, но только пару секунд – и в два прыжка оказалась в траве, утробно и призывно урча.

Большая лохматая тень скользнула из кустов сирени ей навстречу…

* * *

Мне часто снятся музыкальные сны. Вот и в эту ночь тоже…

Мне снилось, будто я иду по голому, пустому полю, над которым плывут по небу облака, похожие на басовые ключи. Я иду босая, и ноги по щиколотку погружаются в теплую мягкую пыль. Неожиданно начинается дождь. Дождь из звуков. Струи, сначала тонкие, струнные, клавесинно звенят; затем крепчают и гудят трубами органа. Бах. Токатта. И навстречу этому дождю из увлажненной почвы начинают подниматься хрупкие серебряные и золотые ростки флейт и кларнетов, раскрываются на тонких стеблях листья их клапанов, расцветают головки труб и тромбонов, созревают ягоды колков, завиваются валторны и скрипичные грифы, прорастают мелодии Вивальди… «La Notte». И вот уже вокруг меня не пустое поле, а дикие заросли аккордов и арпеджио, осыпающие меня золотыми семенами и почти заслоняющие небо… И где-то в самой гуще этих зарослей зарождается утробный звук, безумные кошачьи рулады.

От этого звука я и проснулась. Видимо, в сад забрели чужие коты, подумала я, еще не до конца проснувшись. Но один из голосов… да, он был мне знаком – голос Флажолет, когда ей хотелось кота. Наверное, на нее опять накатило. Нужно дать ей капли. И тут я проснулась окончательно: голоса раздавались из сада. Из сада! Я вскочила и подбежала к окну.

Полная луна освещала большую клумбу и кусты сирени. И там, на открытой полянке возле клумбы кружились в странном танце две тени. Одна, знакомая, переминалась на месте, слегка поворачиваясь, а другая − большая, лохматая, чужая − подходила к ней то с одного, то с другого боку…

Я кинулась вниз по лестнице, теряя тапочки и даже не накинув халат. Выскочив на крыльцо, я увидела, как огромный чужой кот хватает за загривок мою Флажолет и наваливается на нее сверху. «Брысь!» – закричала я, но они уже ничего не слышали. Несколько секунд они были одним существом, потом Флажолет ужасно закричала и кот отскочил в сторону, но она успела дважды ударить его лапой. Я бросилась к ним, машинально схватив стоявший в сенях веник, но кот в то же мгновение, мелькнув лохматой тенью, скрылся в кустах. А Флажолет, внезапно показавшаяся мне такой чужой, словно бы и не нуждаясь во мне и не замечая меня, принялась кататься по траве, тереться головой об землю, как будто хотела протереть шерсть на загривке, и издавать какие-то совсем новые звуки – звуки боли и блаженства…

Магазин ненужных вещей

IV

А еще в литературе должно наблюдаться развитие характера главного героя. С этим у Влады тоже были сложности, даже если она черпала материал из собственной жизни.

Как это ни покажется странным, думая о себе – прошлой – она не могла провести четких границ внутри периода, тянувшегося от начальной школы до окончания института. Как ей теперь казалось, разницы было мало. Влада даже не могла как-то особо выделить подростковый возраст, о котором столько потом всего начиталась и наслышалась. Похоже, он начался раньше и закончился позже, чем следует. Наивность, инфантильность, страсть к преувеличению своих чувств и переживаний, демонстрация своей уникальности и более серьезное, чем нужно, отношение к некоторым вещам, свойственные ей в детстве и в юности, – может быть, все это было следствием того, что до школы Влада почти не общалась с другими детьми. В детский сад ее не отдавали, и со сверстниками она почти не встречалась, потому что почти все время проводила не в городе, а в папиной загородной лаборатории, среди его сотрудников и аспирантов. Да и в городе ни на какие детские площадки ее не водили: родителям было некогда, а бабушка, с которой ее оставляли, предпочитала играть в карты и настольные игры, а не ходить на улицу. Только изредка Влада встречалась со своим троюродным братом Илюшечкой, бывшим на год ее старше – когда папина двоюродная сестра тётя Рена приходила к ним в гости – и всё.

Родители с Владой никогда не сюсюкали и не говорили «детским языком». Никаких там: «бо-бо» или «бибика». Поэтому подобные слова, однажды услышанные из уст Илюшечки, вызвали у нее культурный шок, а сюсюкание некоторых взрослых доводило до белого каления.

Одновременно у неё было чёткое сознание того, что она – центр вселенной.

Влада могла долго молча заниматься своими делами (с тех самых пор ей никогда не бывало скучно наедине с самой собой), но когда она создавала, к примеру, какой-нибудь «музей», открывала «магазин» или устраивала «концерт», туда добровольно-принудительно доставлялись все папины сотрудники и члены их семей, если таковые наличествовали. И все они должны были восхищаться и писать серьезные отзывы в специальную тетрадь.

Имевшиеся пустоты вокруг себя Влада заполняла фантазиями. Она создавала воображаемых людей и строила с ними воображаемые отношения. Решала, всерьез переживая, выдуманные проблемы и конфликты. И все эти созданные её фантазией люди так или иначе должны были признавать Владу единственной и неповторимой, все вымышленные мужчины в нее влюбляться, несуществующие братья и сестры – обожать и слушаться. Себя при этом она видела взрослой, в белом платье, настоящей героинею романа..

Когда же в ее жизни появились другие, вполне реальные люди – сверстники, не склонные подыгрывать ей, как это делали папины сотрудники, – ей пришлось сложно. Нет, трагедии, какого-то ярого неприятия не было. У Влады, как у всякой девочки, появились подружки. Но чаще всего ее тянуло к ярким, интересным девочкам, а в друзьях оказывались другие – вялые, безвольные, готовые подчиняться. Причина была, наверное, в том, что без всяких на то оснований Влада неосознанно пыталась подчинить себе всех, с кем сталкивалась. Так повторялось в трех школах, которые она успела поменять, так продолжалось в институте: за редким исключением, рядом с ней оказывались слабые и неинтересные люди, мающиеся одиночеством.

А еще, как только вокруг Влады появились сверстники, она сразу же начала влюбляться. В первом классе это был мальчик, которого, кажется, звали Алёша. Влада помнит только, что жил он в доме через скверик от нее, в квартире на первом этаже, и мимо его окна она каждый день ходила в школу. Обнаружила она это совершенно случайно, когда вечером возвращалась с мамой из Филармонии. Влада очень любила по вечерам смотреть в окна, когда в них горел свет и у многих были не задернуты шторы или оставалась между ними заманчивая щель. Там, в окнах, она видела чужую жизнь. Это было интересно и ужасно странно, потому что она никак не могла представить себе, что совсем рядом, за стеклом реально существуют какие-то «не-я». Так вот, она шла с мамой по улице от троллейбусной остановки, заглядывая в окна первого этажа, и в одном них, с плохо задёрнутой занавеской, увидела Алёшу, который сидел за своим секретером и в свете настольной лампы что-то писал. Наверное, делал уроки. А на подоконнике под особой лампочкой стоял аквариум, в котором плавали красные рыбки.

Алёша не подозревал об этой Владиной любви ни сном ни духом, но Владе вполне достаточно было выдумать себе роман, как раньше она сочиняла любовные истории с вымышленными героями.

В семь лет она написала первое стихотворение и немедленно решила стать великой поэтессой. И после этого лет до двадцати пяти все время что-то писала: то стихи, то исторические драмы, то романы – частенько на уроках или, позже, на лекциях.

Как правило, у всех персонажей были прототипы: то есть, когда Влада писала о том или ином герое, она представляла кого-то из одноклассников и, конечно, себя саму, но поскольку допущение существования других, отличных от нее людей, давалось ей с трудом, то на самом деле герои ее не имели ничего общего с прототипами – это были плоды ее вымысла в телах этих людей, актёры на роль, разные грани или дополнения ее самой.

Другая жизнь началась, только когда Влада окончила институт и пошла работать. Сочинительство отошло на второй план, а потом и вовсе заглохло. Во-первых, на него не стало хватать времени, и писать ей теперь приходилось только умные статьи и никому не нужные пухлые отчеты, планы и программы. А во-вторых, она всё же повзрослела. Развитие героя худо-бедно произошло, и Владе стало понятно, что слово «великий» к ней никак не приклеивается. Наверное, думалось ей тогда, писатели рождаются с какими-то особыми «царскими знаками», которых она на себе не обнаружила. И Влада погрузилась в простую, понимаемую, предначертанную жизнь.

Родители были довольны, хотя и не одобряли выбора гуманитарных дисциплин: оба они были физиками, то есть действительно занимались наукой. А всякая там лингвистика-филология-философия – это не наука вовсе, а болтовня. Сейчас Влада была с ними задним числом полностью согласна. Недаром в английском языке понятие «science» не включает в себя гуманитарные дисциплины. Но что поделать, если естественные науки ей не давались.

В общем, началась серьезная жизнь. Но теперь, когда Влада уже на пенсии, ей кажется, что всё это было, в сущности, сплошной игрой. Вот как в детстве были у нее разные развлечения: газету выпускать, спектакли ставить, «музей» организовывать, – так и потом вся это суета на кафедре, имитация научных трудов, высиживание на скучных собраниях с умным видом, претензия на учёность, хотя кому эта филологическая премудрость нужна? – всё это было какое-то странное театральное представление.

Семейная жизнь тоже была игрой – во взрослую. Хозяйка из нее так себе, но отчего же не попробовать себя в этой роли? С сыном мужа – припозднившееся желание поиграть в дочки-матери. (Почему, кстати, говорят «дочки»?) Не всерьез, в общем. А своих детей не было, да и не хотела. Это слишком навсегда, это не муж, не работа – не бросишь.

Роковая женщина – тоже роль, любимая. Ладно, бодливой корове бог рог не дает.

Теперь вот игра в писателя. Писатель, у которого не наберется и сотни читателей. Уже без претензии на «великость», даже на хоть какую-нибудь известность. Проводили тут какой-то опрос – выяснилось, что на настоящий момент в России считают себя литераторами более ста тысяч человек. А книг на ЛитРесе выставлено рядом с ее опусами – миллионы.

И всё-таки желание продолжить эту «игру в писателя» не отпускает. Чешется вот что-то в душе. Но все сюжеты, которые приходят ей в голову, ужасно банальны. Наверное, это потому, что они из жизни, а жизнь, по сути, весьма тривиальная штука. Парадокс в том, что когда с тобой случается самая обыкновенная история, она тебе кажется уникальной, потому что твои чувства необыкновенны и ты сама тоже. Никто, как ты, любить не может, и всё такое… И пишешь, вот пишешь, стучишь пальцами по клавишам – всё про себя, хотя кому ты нужна? Всё равно тебя никто не поймет. Пожмут плечами и скажут, что это уже сто раз было, да и мысль изреченная есть, по большому счету, ложь.

Может быть, только чувство ее к Никите было настоящим, потому что она видела, что он совсем не такой, каким она его выдумала, но не могла его бросить. И он тоже, он ее понял, раскусил. И всё же любил ее. Именно такую.

Две связки писем

После третьей рюмки язык у С. развязывался, и он садился на своего конька:

− Нужна идея! Никого сегодня не интересует просто хорошая картина, хорошая фотография! Невозможно сделать персональную выставку, ну там, кроме юбилейных, без какой-нибудь заковыки. Кураторам нужен «проект», нужна «концепция»! Чем мудрёнее, тем лучше. Хороший портретист не может взять и просто выставить свои работы, нужно объединить их каким-нибудь бредом, скажем портреты обнаженных старушек рядом с их одетыми фотографиями в юности… в смысле, фотографиями старушек одетыми, или безбородые отражения бородатых мужчин в разбитых зеркалах. Потому что все уже было и простое изображение никому не интересно. Типа просто снять может любой. Или же нужна какая-то социальная проблема, ну там ЛГБТ, бомжи и проститутки, бездомные котики. Только это уже тоже отражено всё вдоль и поперек.

Жена С., Елена, занималась реставрацией мебели. Их квартира была обставлена уникальными вещами, найденными на свалке и либо отреставрированными, либо превращенными во что-то другое: фибровые чемоданы становились комодом, из деревянных ящиков строилась этажерка. В свободное от горьких размышлений о судьбе искусства время С. помогал жене в поисках и отборе материала. Возможно, именно это и подсказало ему его последнюю идею – создать коллажи, объединенные темой исчезающей памяти.

Помойки настраивали его на философский лад. Ему попадались там детские карандашные рисунки былых времен, на которых велись бои не между роботами и инопланетянами, а между красными кавалеристами и фашистами; старые фотоальбомы с наклеенными уголками для фотографий и самими этими фотографиями – пожелтевшими, выцветшими, но аккуратно надписанными на обороте химическим карандашом; письма и потертые поздравительные открытки к первому мая и седьмому ноября; покалеченные игрушки советских времен («кукла Наташа № 2», такая была у его сестры); книги с пометками на полях… Однажды он даже нашел толстую папку с тесемками – из тех, что, как ему думалось, уже вышли из употребления. Внутри оказалась рукопись сборника рассказов. Текст был распечатан на принтере, но в некоторых местах поправлен от руки шариковой ручкой. Возможно, книгу опубликовали и рукопись выбросили за ненадобностью. Хотя сейчас, пожалуй, и выводить на принтер незачем, все в электронном виде делается. А может, это сочинил какой-то графоман. Ну, или не графоман, а просто никому не известный писатель, которого не публикуют. Вот он и напечатал… для себя. Чего только не найдешь в мусорном баке!

С. пытался соединить кусочки этих находок со своими фотографиями этих самых помоек, старых разрушенных домов, каких-то объектов, преображенных руками жены.

Последняя, кстати, поначалу отнеслась к его замыслу скептически: этот трэш уже всем надоел. Но однажды ей пришла в голову мысль:

− Ты всё время говоришь о памяти. О том, что всякое существование окончательно исчезает, когда о нем забывают. Но это же в принципе очевидно, как апельсин, и уже сто раз обыгрывалось. А что если попробовать сравнить это с тем, что останется от поколения наших детей, вернее, внуков? Ни писем, ни фотоальбомов, ни новогодних открыток, ни дневников – ничего же не будет… Всё виртуально, всё поглотит Интернет. А это самая большая и бездонная помойка, из которой уже ничего невозможно будет извлечь. На обычной свалке можно что-то отыскать, спасти, дать вещам вторую жизнь. А виртуальные тексты и фотки, они же просто сгинут и всё. Что если ты попробуешь сопоставить твои артефакты с какими-то современными реалиями?

С. задумался. Конечно, это задачка потруднее, но идея показалась ему перспективной. Он сделал несколько фотографий внука, погруженного то в социальную сеть, то в компьютерную игру. «Хорошо бы найти свои детские снимки, – подумал он. – Только вот где они могут быть?» А потом вспомнил про чемодан вещей, которые перевез к себе после смерти матери и засунул в кладовку, потому что разбираться в них у него не было времени.

В чемодане он действительно нашел несколько фотографий себя ребенком: смешной, лопоухий, в «семейных» сатиновых трусах и майке, он сидел около окна с книжкой в руке; в парадной пионерской форме читал стихи на утреннике; в красивом «взрослом» костюме стоял с цветами на пороге школы… Заодно наткнулся на свое присланное маме из пионерского лагеря письмо, в котором жаловался на то, что ему скучно, кровать жесткая, и он бы уже убежал, если бы не фотокружок; на рисунок, который он подарил ей на день рождения – рыцарь, похожий на Самоделкина, с букетом ромашек на шлеме. И еще – на картонную коробку от печенья «Ленинград» с изображением штурма Зимнего на крышке, в которой лежали две связки старых писем, каждая перевязанная особой ленточкой. Собирая чемодан, С. мельком заглянул в коробку, и решил, что это письма, присланные маме отцом в самом начале их совместной жизни, когда тот ездил в экспедиции в Казахстан. И только сейчас он заметил, что лишь в одной связке письма были написаны почерком отца. А другая…

Он взглянул на подпись – и сразу понял, кто это. Папин аспирант Петя Котенко, по прозвищу Кот, который после защиты уехал к себе в Хабаровск, но, пока отец был жив, периодически появлялся на горизонте.

Когда С. было лет тринадцать, бабушка, папина мама, обронила при нем одну фразу, что-то насчет того, что у Котенко с мамой был роман, но С. не обратил на это внимания. Мало ли что взбредет в голову бабушке, которая маму никогда не любила. Тем более что в Котенко, как ему казалось тогда, и кажется и теперь, не было ничего, что могло бы позволить даже сравнивать его с отцом. Откровенный донжуан, нарцисс, глядящийся на себя в каждую отражающую поверхность, любитель выпить, шутник грубоватого свойства, человек гораздо менее культурно развитый и воспитанный, чем мать и отец, провинциал… Да тут даже и говорить не о чем! А сказала это бабушка тогда, когда С. узнал, почему они перестали дружить семьями с папиным сотрудником Романом Рихтером: его жена Лариса влюбилась в отца, рассказала зачем-то о своих чувствах мужу, и тот потребовал прекратить все внерабочие отношения, хотя раньше они все праздники отмечали вместе. С. это расстроило до слёз, потому что ему очень нравилась дочка Рихтеров – смуглая темноволосая девочка младше его на пару лет. Такие вот монтекки и капулетти у них получились, но в силу возраста и будучи всецело на стороне мамы, С. об этом быстро забыл. Он тогда ни на минуту не усомнился в прочности отношений между родителями – и был прав. Они прожили вместе долго и счастливо. Но, выходит, бабушка сказала правду?

Читать чужие письма нехорошо. И что ему делать? Свезти на дачу и сжечь? Это, конечно, лучше помойки, но всё равно − уничтожение. Амнезия. С. боролся с собой две недели, но в конце концов решился. Он прочтет хотя бы одно. Нет, по одному из каждой связки. Чтобы понять. Тем более, что все действующие лица уже умерли. И вообще… он же роется в чужих жизнях, готовя эту свою выставку, и особых мук совести не испытывает. Так почему бы и нет?

Он начал с писем отца. Они были теплыми, заботливыми. Отец рассказывал маме о своей жизни в экспедиции, расспрашивал её о здоровье и настроении… Читая, С. словно бы слышал его слегка уже подзабытый голос, но, если быть честным, ему было не слишком интересно – письма были будничными и предсказуемыми, и он отложил эту пачку в сторону и взял другую.

В ней поверх всего лежал листочек, сплошь исписанный круглым маминым почерком. Она перенесла на него отрывки из Петиных писем, которые, вероятно, были ей особенно дороги. Рядом с каждой цитатой стояла дата. Да, в этом вся мама – всегда методичная аккуратистка… С. вспомнил «бухгалтерские книги», в которых она вела строгий учет расходам. Он скользнул глазами по этому «дайджесту» – и обомлел. Ласковые, нежные, страстные слова, бесконечное люблю, люблю, люблю… и даты – через день, через два… С. не выдержал и стал читать письмо за письмом.

Он понял, что Петя с мамой писали друг другу «до востребования» чуть ли не каждый день. «Прости меня, солнышко, за долгое молчание», – так начиналось письмо, отправленное после трёхдневного перерыва. Выходит, чуть ли не каждый день мама заходила на почту?

С. читал Петины письма и не мог оторваться: столько в них было нежности и страсти. Солнышко, лапочка моя, хорошая моя, любимая, веснушка моя… Веснушка? Разве у мамы были веснушки? С. этого совершенно не помнит. Мама всегда загорала дочерна. Все диву давались, как у нее это получалось нашим северным летом. Мамины каштановые волосы выгорали на солнце, так что она становилась похожа на негатив… А вот веснушек С. не помнил.

Первые письма – самые затертые по сгибам, на самой желтой бумаге – были написаны в январе, еще до отъезда Пети в Хабаровск. Уезжал он тогда, как понял С., еще не насовсем, а только до лета. В июне он должен был приехать в Ленинград на защиту. Но разлуку на несколько месяцев они с мамой переживали так, словно расставались на годы.

«Солнышко моё! Это последний чистый лист бумаги, который есть в моей комнате. Остальные я уже испортил за тот час, который пытаюсь написать тебе. Видимо, такой уж я бестолковый, что даже как следует не могу поздравить тебя с днём рождения. Как-то уж больно быстро промелькнул этот день, и, к величайшему моему сожалению, он не остановился в тот момент, когда мы смотрели кино и ты была рядом со мной, так близко, что я мог дотронуться до тебя.

Лапочка моя, если бы исполнение твоих желаний зависело от меня, они бы все были исполнены в тот момент, когда ты этого захотела. К сожалению, мир устроен так, что всё невозможное наиболее желанно. Скоро я уезжаю, и не на два-три дня, а надолго. Как я буду жить в Хабаровске, не имея возможности увидеть тебя, представить невозможно.

Целую тебя крепко, лапочка моя, и надеюсь завтра увидеть».

Похоже, что они встречались всякий день и при этом были в переписке. Папины аспиранты всегда паслись у него в квартире, столовались, обсуждали научные дела и пели песни под гитару. В летнее время все – сотрудники, аспиранты и семья С. – жили в одном доме при лаборатории в Саблино. Но наверняка были у мамы с Петей и другие встречи – наедине… С. встряхнул головой, чтобы отогнать непрошенное видение.

Письмо от первого февраля было написано на маленьких листочках, выдранных из записной книжки.

«Катенька, солнышко мое!

Чем дальше я улетаю от тебя, тем сильнее, больше, крепче, не знаю даже, как сказать, я люблю тебя, моя ласковая, моя единственная. Меня всё время мучает мысль, что я не смог в те короткие минуты, когда мы были вдвоем, объяснить тебе, что не просто люблю тебя, а что не могу жить без тебя. Твои глаза, твои губы, улыбающиеся и целующие меня так нежно и крепко, твои ласковые руки так явственно представляются мне сейчас, что сама мысль о том, что я тебя не увижу очень долго, кажется мне неестественной и дикой. Извини, моя лапочка, что я пишу тебе на таких листках: кроме записной книжки у меня нет бумаги. Да и самолет немного трясет. Но я просто не могу не писать сейчас. Мне очень грустно, что я не смогу увидеть тебя ни завтра, ни через неделю, ни даже через месяц.

Любимая моя, пожалуйста, скорее пришли мне свою фотографию, чтобы ты была на ней такой, какая ты есть сейчас, очень милая и с веснушками, которые я так хочу (но, увы, не могу) поцеловать.

Катенька, моя самая близкая и любимая! Я буду самым счастливым человеком на земле, если приеду в июне и буду знать, что ты еще любишь меня, помнишь, как нам было хорошо вместе (как же редко это было!).

Пиши мне чаще, солнышко моё, и не забывай, пожалуйста. Целую тебя крепко-крепко.

Твой Котик».

Котик… Божечки, как пошло. И уже на следующий день… на следующий день! Не успел приехать домой – и уже бежит на почту, уже надеется…

«Милая моя Катенька!

Первым делом, конечно, я пошел на почтамт, но пока что ничего нет. Читаю старые твои письма, и кажется мне, что ты совсем рядом. Солнышко моё, как мне не хватает тебя, твоих шуток, улыбок, ласковых слов! Сейчас здесь страшная суета: то экзамены, то универсиада, надо готовиться к лекциям, отчитываться о командировке… А наплевать бы на это всё, приехать в Ленинград, позвонить тебе и хотя бы услышать твой милый и нежный голос, который обещает быть на факультете в три часа дня! Когда я был там, этого казалось мало, а сейчас я так мечтаю увидеть тебя хотя бы издали.

Лапочка моя, каждую ночь я вижу тебя во сне, и каждый раз, как только я собираюсь обнять тебя, почему-то просыпаюсь, и всё исчезает. Ужасно обидно!

Целую тебя крепко-крепко, твои глазки и красивый пальчик.

Жду от тебя писем.

Еще раз целую, и еще, …

Твой всегда Котик»

Что еще за «красивый пальчик»? Мало ему веснушек! И что за старые письма? Значит, переписка была достаточно оживленной еще в Ленинграде? Ну да… Тише, Маша, я Дубровский.

Видимо, пару раз им удавалось поговорить по телефону. О мобильной связи никто тогда даже и не мечтал. У С. дома был телефон, а Петя звонил, вероятно, с почты.

«Ласковая моя! Вот я услышал твой голос и теперь хочу увидеть тебя хоть краешком глаза, издали. Понимаю, что сразу же захочется увидеть и вблизи, и обнять, и целовать тебя долго-долго, всю. Обязательно сделаю это, если ты еще будешь любить меня, когда я приеду. И не беспокойся, любимая моя, какие студентки, о чем ты? Разве я могу тебя когда-нибудь разлюбить? Я себе этого даже представить не могу… Жду всегда писем и боюсь, что перестанешь ты меня любить, и что я тогда буду делать?

Грустно мне очень без тебя, просто удивительно. И еще долго я тебя не увижу, а это уже совсем плохо. Тоска ужасная, очень хочется к тебе, поцеловать хотя бы твой красивый пальчик, услышать ласковое слово, почувствовать твои нежные руки на шее…»

За февраль С. насчитал одиннадцать писем. И в каждом из них – бесконечные уверения в любви, страх утратить взаимность, порой даже эротические фантазии, хотя довольно целомудренные… Какой это год? Шестьдесят восьмой? Конечно, с сексом в Советском Союзе тогда были проблемы…

Даты на письмах частично проставлены карандашом маминой рукой. Милая, педантичная мама… А свои письма она даже нумеровала!..

«Катенька, милая! Получил от тебя письмо № 14 (а № 13 еще не получил, оно на Главпочтамте, завтра схожу). Солнышко моё, писатель мой дорогой, не сердись на меня за слово «писатель», я ведь любя, и если от тебя не будет писем, я просто с ума сойду. Поэтому пиши мне всё, и чаще, и, конечно, ласковые и нежные письма, такие, как это последнее.

Как я хочу, чтобы ты поцеловала меня в шею, так, чтобы твой носик я чувствовал, а сам мог дотянуться губами до твоего ушка и потихонечку сказать тебе, что ты для меня самый родной и близкий человек. А потом я бы поцеловал тебя столько раз, что не осталось бы места, которое я не целовал (не могу посчитать, сколько раз это было бы, но думаю, что мне этого все равно было бы мало).

Катенька, когда я всю тебя целую, имеется в виду, что ты уже спросила меня, мешает ли мне твоя одежда, и я ответил, что очень.

Лапочка, а сколько писем ты от меня получила? По словам моего братца, я пишу каждый день, а сам я не считал и не нумеровал их. Напиши мне, пожалуйста. Надеюсь, ты их сразу ликвидируешь? Лапочка, боже сохрани хотя бы одному из них попасть на глаза шефу!»

Отец был не из тех, кто мог бы залезть в мамин стол и прочитать чужое письмо. И она, конечно, ничего не ликвидировала. Старые, ветхие, по сто раз перечитанные письма, пережившие тех, кто их писал и кто читал… И едва ли Котенко на самом деле думал, что мама их уничтожала, иначе не спрашивал бы ее о том, сколько их.

«Солнышко, я сегодня немножко под хмельком по случаю приближающегося праздника, а это значит, что пишу только то, о чем думаю, без обычной боязни, что это может выглядеть со стороны мужчины слишком сентиментальным. Я всё время думаю о тебе, о том, что мне никто, кроме тебя, не нужен, о том, что нет женщины более нежной, более страстной и более любимой, чем ты. Знаешь, я даже иногда не понимаю, почему ты меня любишь. Не может быть, чтобы мне так повезло! Моя маленькая, милая, любимая, нежная и сумасшедшая Катенька! Наверное, никто на свете не хочет так увидеть тебя, как хочу этого я. Никто не хочет так обнять тебя, почувствовать прикосновение твоих нежных рук, твоё дыхание, твои всегда такие тёплые губы, как я. И вообще, никто не любит тебя так, как я, я в этом уверен. Лапонька, дождись моего приезда, не разлюби меня, пожалуйста!

Каждый раз мне кажется, что я пишу что-то не то, что из моих писем совсем не видно, как я тебя люблю, как хочу тебя видеть, обнять, целовать твои глазки, твой красивый пальчик…»

Вот дался же ему этот пальчик! «Нет женщины более нежной, более страстной…» Слова эти с трудом связывались в голове С. с образом мамы, всегда такой спокойной и ровной…

«Получил твои фотографии. Очень ты похожа на мою любимую и ласковую Катеньку. Мне так захотелось обнять тебя снова. Катёнок, ответь мне, только честно, почему я тебя так люблю? Ведь это же не просто так, случайно? Наверное, ты знаешь что-то такое, чего другие женщины не знают, а?

Рубашку, которую ты мне прислала, я ношу почти все время и мне кажется, что это ты меня обнимаешь. Обязательно летом увидимся, иначе я умру или сойду с ума.

Как жаль, что я не увижу твоих веснушек, наверное, к приезду моему их уже не будет, а мне они очень нравятся.

Целую тебя, Катенька, твои веснушечки, глазки и персонально красивый пальчик. Крепко целую еще раз и люблю».

Пальчик, пальчик… Это уже конец марта. В апреле писем становится меньше, а в мае… В мае Петя неожиданно сообщает, что влюбился в свою студентку и собирается жениться, но она, Катенька, ему по-прежнему дорога, и хотя он подлец и мерзавец, но хочет, чтобы они и дальше оставались друзьями, если только она сможет его простить… Тьфу! С. в сердцах плюнул. И чего стоил весь этот поток красивых слов? Чего стоила вся эта безумная любовь до гроба? Письма действительно продолжались и после, редкие и, хоть и нежные, но уже чисто дружеские. Или не совсем? С. не стал в них вчитываться и сердито отбросил от себя.

Немного поостыв, он подумал: а что он собственно так рассердился? Чего ждал? Молодой мужик, красавчик, неравнодушный к женщинам и явно вызывающий у них ответные чувства, импровизатор любовной песни. Мама старше его на десять лет, замужем, у нее двое детей. Никаких перспектив: наверняка он понимал, что она никогда не расстанется с отцом. Ну, приедет он в Ленинград, защитится – и уедет потом навсегда в свой Хабаровск. И что? Времена Абеляра и Элоизы давно прошли. Не умер, не сошел с ума… и слава богу.

А все-таки, как безумно жаль, что бумажные письма ушли в прошлое! Да, электронные прилетают мгновенно, но их невозможно трогать, думая о том, кто держал их в руках, прежде чем отправить; их нельзя целовать; они не пахнут духами; не выдают изменением почерка или чуть расплывшимися чернилами там, куда капнула слезинка, настроение того, кто их писал…

С. удивился собственным мыслям. Целовать письма? Куда это его занесло, когда это он… Нет, было. Письмо, которая Лена, тогда еще не жена ему, прислала из Сочи, где отдыхала с подругами. Целовал, сходя с ума от нежности, и чувствовал запах «Красной Москвы»… ее запах…

С. сидел на полу около чемодана с двумя стопками писем и думал о родителях. Раньше он никогда не задумывался о них как о мужчине и женщине. Они прожили вместе больше пятидесяти лет и никогда, ни разу не позволили ни ему, ни кому-либо другому усомниться в своей взаимной любви. И С. был уверен в том, что это не было игрой на публику или заботой о детях. Родители сами никогда не допускали мысли о том, что могут расстаться, хотя у каждого из них были какие-то романы, о которых С. никогда не задумывался. Он мог косвенно догадываться или даже о чем-то знать, но представить себе родителей живущими с кем-то другим он не мог.

При этом никаких бурных изъявлений страсти нежной или романтических разговоров в доме никогда не было. С. не раз слышал выражение, что «женщины любят ушами», но знал, что отец почти никогда не говорил маме о любви. Вернее, говорил, но только в самом начале их совместной жизни. Среди маминых вещей С. нашел листочек со стихотворением, которое отец написал, должно быть, после их первой близости. Стихотворение это – страстное и эротичное – настолько не вязалась с обликом отца, каким С. его знал и помнил, что повергло его в шок. Но чем дальше, тем меньше отец произносил ласковых слов, справедливо считая, что любовь выражается не в них. Любил сильней, но не для многих глаз… Как-то, уже после смерти отца, мать рассказала, что однажды спросила его: «Ты меня ещё любишь?», и тот обиженно ответил, что, видимо, грош цена его любви, если она об этом спрашивает, если не чувствует по его поступкам, как дороги ему она и их дети. Тогда С. всецело был на стороне отца. Но теперь, после этих писем понял, чего матери не хватало всю жизнь. А Котенко заливал ее потоками любовных слов, сетуя при этом на то, что совсем не умеет писать.

«Солнышко моё, я очень-очень люблю тебя, но вот письма писать не умею, и каждый раз, когда я получаю твои – нежные и ласковые, мне почему-то кажется, что я несчастный сухарь, не умеющий в словах выразить хотя бы сотую часть своей любви к тебе».

Эх, что бы ни отдал С. за то, чтобы прочесть мамины письма Котенко…Но их нет. Это вам не электронная почта, которая сохраняет «отправленные». И маминых писем к отцу тоже почему-то не осталось в архиве. Хранил ли он их? Бог весть.

С. аккуратно перевязал обе пачки ленточками, положил их обратно в коробку, закрыл чемодан и пошел в мастерскую, где работала Елена.

– Я тебе давно не говорил, что люблю тебя? – спросил он жену.

Елена подняла голову от бамбукового столика, над которым трудилась уже часа три.

– Не помню, – ответила она с некоторой тревогой. – Может, лет пять. А что? Ты мне тогда сказал, что нет смысла все время повторять одно и то же и что если что-то изменится, ты мне об этом сообщишь. Что-то изменилось?

– Нет, – ответил С. – То есть, да. Я очень люблю тебя. Я не могу без тебя жить. Без твоих рыжих вихров, твоих дурацких веснушек и подгоревшей каши. Ты – самая прекрасная женщина на свете. Я тебя не заслуживаю. Ты…

– С тобой все в порядке? – испуганно спросила Елена. И неожиданно заплакала.

Магазин ненужных вещей

V

Тяжелые жизненные моменты и разочарования Владе всегда помогала пережить уборка: она принималась стирать белье или мыть полы и делала это с каким-то особенным сладострастным энтузиазмом. И теперь, слегка отойдя от первого шока, Влада поняла, что нужно привести в порядок квартиру, разобраться с вещами – господи, сколько барахла накопилось в доме! – и выкинуть все лишнее.

За две недели она вынесла на помойку несколько тюков с одеждой: Никитиной, своей, родительской. Туда же, на помойку, отправились засохшие комнатные цветы, которые Влада лет пять собиралась пересадить, пустые горшки с окаменевшей землей, банки, крышки от давно сгоревших кастрюлек, старые иностранные детективы в бумажных обложках, которыми они с папой когда-то увлекались, Владины университетские конспекты, ненужные сувениры и обкусанные чашки с кухни, вместо которых Влада поставила хорошую посуду, по старой советской традиции томившуюся в серванте в ожидании умозрительных гостей. Об этих своих подвигах она рассказывала Алле.

Алла – её старая подруга. То есть настоящих подруг у Влады не было, наверное, со студенческих лет. Так, знакомые. Но Алла, во всяком случае, не объясняла Владе, что та должна чувствовать и как себя вести, поэтому с ней можно было спокойно посидеть в кафе, когда одной в доме становилось невмоготу.

– Понимаешь, – говорила Влада, – мне даже дышать легче стало. А то столько лишнего в доме: какие-то фигурки, вазочки бесконечные, тряпки сто лет не ношенные…

– Ты там не очень размахивайся-то, все выкидывать, – прервала ее Алла. – Продать же можно.

– Да кому продать? Что я – к метро пойду с ковриком?

– Зачем с ковриком? Через «Авито», или еще лучше – через какую-нибудь группу в Контакте. Там их полно. Я так сапоги продала, которые мне не подошли.

Мысль показалась Владе интересной, хотя как-то страшновато было: придется сталкиваться с чужими людьми, впускать в дом неизвестно кого. Но потом она почитала объявления и увидела, что, если вещи не тяжелые, можно встретиться у метро. Да и товар у Влады не настолько ценный, чтобы сильно переживать, если ее обманут.

Начала она, правда, официально – со скупки: отнесла туда золотые серьги и кольца, которые давным-давно не носила, какие-то шкатулки, малахитовые бусы и папину коллекцию монет. Но, посмотрев на цены продажи и покупки, поняла, что намного выгоднее будет продавать из рук в руки. Позже Влада, к тому же, убедилась в том, что кое-какие вещи, которые в скупке пренебрежительно отбросили, оказалось возможно сбыть за очень неплохие деньги.

Например, рихтеровскую готовальню довоенных времен. На нее, как и на папину немецкую губную гармошку, на которой Никита так и не научился играть, даже образовался небольшой аукцион: покупатели в группе стали набавлять цену, перебивая вещи друг у друга. В конце концов Влада отдала готовальню довольно молодому мужчине. Ей стало интересно, зачем она ему понадобилась – для коллекции или же ими еще пользуются.

– Поставлю на стол, любоваться буду – сказал он. – Я в школе очень черчением увлекался! Но не сложилось.

«На всякий товар найдется свой покупатель», – заметила, помнится, ее бывшая одноклассница, учившаяся в Институте торговли, узнав, что другая их соученица вышла замуж.

Постепенно Влада перестала бояться людей. Теперь она по нескольку раз в неделю встречалась с кем-то в вестибюле ближайшего к дому метро. Стоя там в ожидании покупателей, Влада любила угадывать, кого ждут другие люди. Получалось редко. Оказывалось, что этот взволнованный, гладко причесанный мальчик с цветами встречается не с девушкой, а с пожилой дамой, а аккуратно одетая девочка в круглых очках, не поднимающая глаз от книжки, – не с подружкой, а с волосатым пареньком в наушниках. Влада пыталась мысленно сочинять про них истории, но фантазия давала сбой. Ей не удавалось понять закон сочетания людей… Хотя его, возможно, и не существует.

Порой какая-то продажа, какая-то встреча рождали новый сюжет, который мог бы, наверное, ей пригодиться. Она даже пыталась их записывать, но без особой надежды, что из этого получится что-нибудь путное.

Влада, например, не очень-то надеялась, что у нее купят старый фотоаппарат «Зоркий», потому что приемная катушка от него была потеряна давным-давно. Но ей написал какой-то мужчина, сказал, что катушка не нужна, потому что он не собирается фотографировать – просто повесит на стенку как память. Еще один фетишист, однако. Они с сестрой Натальей, дескать, на таком аппарате учились фотографировать, а потом его украли. Сестра, оказавшаяся ровесницей Влады, собственно, и пришла на встречу. Рассказала о том, что брат Володя в своей комнате просто музей семидесятых годов устроил: поставил бобинный магнитофон и слушает старые пленки. Видимо, фотоаппарат займет почетное место на стенке среди старых фотографий и почетных грамот за отличную учебу. А у самой Натальи месяц назад умер муж. Об этом она стала повествовать в деталях, сообщила, что на днях уедет на дачу в Карелию и будет там сидеть затворницей, потому что друзья замучили её разговорами, а она хочет быть одна и ни с кем не общаться. При этом она проговорила с Владой без умолку не менее получаса и закончила тем, что предложила поехать на дачу вместе с ней.

«Странные люди, эти другие», – подумала Влада. И как же часто, если вспомнить про готовальню, вещь превращается для человека в какой-то символ… А что такое вообще вещь? Можно ли ее любить? И есть ли у нее душа?

Жёлтый зонтик Миссис Смит

Когда в воскресенье в середине дня я открыла электронное письмо от моей бывшей одноклассницы, ныне живущей в Лондоне (назовем ее миссис Смит), с предложением сходить вечером на спектакль мужского балета под названием «Полёт Психеи», нельзя сказать, что это привело меня в восторг. Во-первых, в этот день у меня была короткая деловая встреча у метро, перенесенная с шести часов на пять, во-вторых – урок итальянского по скайпу, перенесенный с двенадцати на три, то есть импровизации на один день было уже, на мой взгляд, достаточно. В-третьих, двухчасовой балет был на музыку Баха, которую я воспринимаю только в джазовой обработке, в-четвертых, я вообще не люблю балет, в-пятых, на улице было холодно и мокро… Но поскольку повидаться с миссис Смит, которая не каждый день приезжает из Лондона в Питер, мне хотелось, да и на халяву уксус сладок, я согласилась. Мы с миссис Смит созвонились и условились встретиться у театра без двадцати семь.

– И не забудь свой желтый зонтик! – сказала я.

* * *

Экстравагантная миссис Смит, с которой в школе мы вовсе не были близки, появилась – или, скорее, промелькнула − в моей жизни не так давно, после встречи одноклассников в связи с сорокалетием выпуска. Кстати, зову я ее столь официально потому, что никак не могу поверить в ее тождественность моей однокласснице Ленке Смирновой.

А зонтик был причиной, по которой она возвращалась на другой день в ресторан, где происходила встреча. Ресторан произвел на нас обеих не лучшее впечатление, и миссис Смит сказала, что заставило ее туда вернуться только то обстоятельство, что забытый зонтик был желтым.

Кстати, удивительно, но именно миссис Смит уговорила меня на эту встречу прийти. Я туда совершенно не собиралась, о чём сразу же сказала неожиданно позвонившей мне из Израиля Тасе Гончаренко. Ни малейшего желания встречаться с людьми, с которыми я не общалась сорок лет, у меня не было. Нет, я не социофоб, я не избегаю знакомств с новыми людьми (а мои одноклассники, равно как и я, несомненно, изменились за сорок лет, так что превратились уже именно в новых людей), но для этого желателен все же какой-то мотив, какой-то общий круг интересов. Короче, я решительно отказалась. Но за неделю до встречи мне на электронную почту написала миссис Смит, доставшая адрес у Маринки Кругловой, единственной одноклассницы, с которой я сейчас иногда общаюсь. Что-то было такое в этом письме, что меня зацепило. Скорее всего, ее слова о том, что из тех двух лет, что она проучилась в нашем классе перед выпуском, она лучше всего помнит меня.

Мне это показалось очень странным, поскольку мы были абсолютно разными. Конечно, поначалу, когда Ленка пришла в класс, я стала с ней активно общаться. Как с недовольством отмечала моя мама, я всегда вцеплялась в нового человека, потому что остальные меня уже знали, и вываливала на него свои фантазии. Фантазий у меня тогда, действительно, было много, но с Ленкой они совсем не сочетались, поэтому наше общение оказалось очень недолгим.

Я выросла в интеллигентной семье, среди книжек, посещений Эрмитажа, абонементов в филармонию и Кировский оперный театр. Отец – ученый-химик, успевший, впрочем, поучиться в консерватории и всю жизнь сочинявший музыку и стихи, правда, только для себя. В молодости он еще вдохновлялся примером Бородина, но потом как-то не сложилось. Я, помнится, будучи подростком, подарила ему пачку нотной бумаги, перевязанную шелковой лентой, с надписью «опера» на титульном листе, но она так и пролежала у него в шкафу до самой его смерти. Мать – учительница математики, рисовавшая на досуге неплохие акварели и знавшая наизусть все родословное дерево французских королей. В общем, такой физико-лирический коктейль, в котором увлечения искусством были постепенно вытеснены более практическими вещами, превратившись в сладкую добавку к прочной материалистической основе. Но мне позволялось купаться в мечтах о лирике, моими родителями неосуществленных.

В восьмом, кажется, классе нам на уроке физики рассказали про Нобелевскую премию. Мы с Маринкой Кругловой твердо решили ее получить, только никак не могли придумать, в какой области. Науки меня к этому возрасту увлекать уже перестали (раньше я хотела стать великим биологом, но когда узнала, что придется резать лягушек, передумала). А потом оказалось, что существует Нобелевская премия по литературе, и я успокоилась, потому что сочиняла стихи. Однако к девятому классу я всё же решила, что лучше стану великой актрисой. (Слово «великий» я всегда присоединяла к названию своей будущей профессии). Я искренне считала себя необычайно талантливой во всех отношениях, зачитывалась мемуарами актеров, коллекционировала записи опер, утверждала, что люблю Вагнера, хотя мне гораздо больше нравились популярные мелодии Верди, и по-настоящему искренне любила импрессионистов и Родена, чьи скульптуры пыталась изобразить (после чего моим родителям сообщили, что я рисую голых людей на уроке истории). Вообще же я считалась ученицей способной и по большей части прилежной. Иногда, конечно, позволяла себе нонконформистские выступления из-за наивного правдолюбия и веры в справедливость, но в основном вела себя послушно, поскольку одобрение и любовь (желательно, в мировом масштабе) были мне жизненно необходимы.

Миссис Смит, тогда еще просто Ленка, была для меня посланницей из другого мира. Возможно, именно это и вызвало поначалу мой интерес. Если я была «хорошая девочка», то она, напротив, – «плохая», в связи с чем, кажется, поменяла до этого несколько школ: училась едва на тройки, курила, красила ресницы и употребляла нецензурные выражения. И еще встречалась с разными мальчиками. Иногда мы шли из школы вместе и разговаривали, но о чем, я как-то не могу припомнить. Вспоминаются только два случая, которые не делают мне чести.

Первый – когда я заговорила с ней о том, что молодые люди не обращают на меня никакого внимания, да и было их в нашем классе раз-два – и обчёлся. Ленка тогда предложила познакомить меня с каким-то мальчиком, который погуляет со мной пару недель, и если ему понравится, то может сделать хороший подарок, например, польскую косметику… Вряд ли я тогда понимала, что значит «погулять», вероятнее всего, мне представлялось, что мы будем слоняться по дворам между унылыми пятиэтажками и разговаривать об искусстве. Мне тогда просто хотелось кому-то что-то доказать, неважно как. Был даже такой период, когда я собиралась прийти в школу без формы и закурить на крыльце. (Открытую пачку сигарет, оставленную кем-то из гостей, я нашла дома и опробовала, но мне не понравилось). К счастью, проект не был осуществлен, не помню уже, по какой причине.

Второй разговор был, напротив, связан с какими-то сетованиями Ленки по поводу того, что она «ни на что не способна» и поэтому ей «одна дорога – в дворники» (традиционное для того времени пугало, которое любили использовать учителя). Стыдно вспомнить, но вместо того, чтобы попытаться помочь подружке отыскать в себе какой-нибудь иной талант, кроме подметания улиц, я стала объяснять ей, как важна и прекрасна работа дворника. И нарисовала такую картинку: вот она, дворник Лена, прекрасно почистит от снега улицу, на которой я живу, и у меня, великой актрисы, от этого повысится настроение, я не упаду и не сломаю ногу, и поэтому прекрасно сыграю свою роль и принесу ей и другим зрителям радость. Все работы хороши, выбирай на вкус… Что-то в таком духе. Особенно смешно мне это вспоминать сейчас, когда миссис Смит живет в Англии и имеет свой туристический бизнес, а я не могу даже уйти на пенсию, потому что мне на нее не прожить, и, так и не став никем великим, продолжаю работать в своем музее и буду там сидеть, пока сама не превращусь в экспонат.

В общем, я поддалась на уговоры миссис Смит и оказалась-таки на встрече одноклассников.

* * *

В ресторан я пришла первая и, ругая себя за пунктуальность, заказала апельсиновый сок – лишний расход, но не сидеть же просто так. Потом появилась Софа Рабинович. Узнала я ее с некоторым трудом, хотя прежние острые черты худенькой еврейской девочки с большими романтическими глазами были еще вполне различимы под глянцевой суперобложкой дамы элегантного возраста.

Как и Тася, которая это мероприятие организовала, Софа специально приехала на встречу из Израиля – факт, глубоко меня изумивший. Возможно, их там давно разоблаченная морока одолела. Она с порога радостно кинулась ко мне целоваться и тут же начала рассказывать о своих внуках, демонстрируя их фотографии.

Что меня совершенно никогда не интересовало, так это чужие внуки и вообще маленькие дети. Особенно меня раздражают всякие «ути-пути» по поводу грудных младенцев, которые, по мнению окружающих, «такие сладкие» и на кого-то там похожи – на маму, на папу или на всех родственников сразу, но по частям. А уж истории об истерическом поведении четырехлетнего ребенка, который добивается от бабушки Софы, чтоб она постоянно покупала ему новые игрушки, а та не может ни в чем ему отказать, потому что он говорит: «Бабушка, я тебя так люблю», – заставили меня вспомнить реплику Соленого по поводу Бобика. Так что мне с трудом удавалось держать себя в руках.

К счастью, вскоре, хотя в гораздо меньшем количестве, чем ожидалось, подтянулись остальные, и это меня выручило. Все сели за столы, поставленные буквой «П», заказали салат и вино, и стали по очереди рассказывать о своих жизненных достижениях.

Почему-то эти рассказы мгновенно навеяли на меня жуткую тоску. Оля Ильина, вышедшая замуж за нашего одноклассника Серёжу и прожившая с ним уже сорок лет – такое возможно? боже, как скучно! – говорила об обыденной жизни: муж, семья, работа, дача. Меня это всё всегда до смерти пугало, а Оля выглядела довольной.

Я помню ее в старших классах – крепкую, коренастую, раньше других по-женски оформившуюся деваху с длинными вьющимися волосами, густо накрашенными ресницами и низким шершавым голосом. В ней была какая-то грубоватость, но одновременно – пикантность и легкая ироничность, привлекавшая мальчиков. Поэтому это была скорее «плохая девочка», от которой я никак не ожидала превращения в верную супругу и добродетельную мать.

Роман у них с Серёжей начался, кажется, в девятом классе, и поженились они сразу после окончания школы. Теперь Оля заметно пополнела, оплыла, открытое обтягивающее платье нежно-бирюзового цвета казалось рискованно натянутым на ее теле, которому не хватало в нем пространства. Волосы и голос остались теми же, а вот пикантность исчезла, уступив место спокойному удовлетворению, привычке свыше. Впрочем, это были только мои внешние наблюдения. И я подумала о том, что, в сущности, никогда не знала никого из тех, с кем училась рядом столько лет.

Софа Рабинович, тая от умиления, снова повторила свой рассказ о работе профессиональной бабушкой.

Тася, ставшая похожей на большую непропеченную булку, показалась мне бесформенной и бесцветной, несмотря на два высших образования (в Израиле ей пришлось поменять профессию) и умение крепко стоять на ногах. Из ее монолога я вообще ничего не запомнила.

Мальчиков пришло только двое. Валера, жилистый и какой-то подсохший, вдохновенно рассказывал о своем торговом бизнесе и понтил. Дорогой костюм сидел на нем, как влитый, и просто кричал о своей цене, на пальце самоварно блестел перстень, и расплачивался Валера золотой кредитной картой. Лицо его при этом неприлично сияло.

Боря, которого я помню смешным упитанным мальчиком в круглых очочках – этаким Телевичком, – превратился в демократично одетого в джемпер и очки Келвин Кляйн солидного мужчину с наползающим на брючный ремень животиком. Он тоже рассказал о том, как строил свой бизнес – только в области медицины, как сотрудничал с бандитами в девяностые, а под конец сообщил, что теперь он преуспевающий нарколог и раздал всем визитки с рабочим телефоном – вдруг пригодится. От прежнего Бори остался только своеобразный юмор и характерный подскакивающий в животе смешок. Оба мужчины изо всех сил старались подчеркнуть, что они состоялись.

Совсем по-другому повела себя Маринка Круглова. Классе в шестом мы с ней были очень дружны. Обе увлекались рисованием, сочинительством, ролевыми играми и актерством. Две недели на летних каникулах мы провели вместе на даче у Маринкиной бабушки. Разрисовали акварелью оклеенные белой бумагой стенки в нашей комнате на чердаке, исписали две бухгалтерские книги своими произведениями, которые по ночам читали друг другу, сняли фильм на восьмимиллиметровую пленку. Маринка тогда просто фонтанировала фантазиями и идеями, и мы вовсю занимались прожектерством. Впрочем, она быстро остывала, но кое-что до конца довести нам всё-таки удавалось, например – поставить в школе спектакль на новый год.

Позже между нами возникла какая-то дистанция, со временем всё больше увеличивавшаяся. Возможно, это было связано с тем, что Маринка во всем, что мы делали, оказывалась талантливее меня: и в стихах, которые мы обе носили в поэтический клуб «Дерзание», и в разрисовывании стенок, и в актерстве (при поступлении в театральную студию Дворца пионеров я срезалась на первом же туре, а она прошла, но дальше идти не захотела, сказав, что это была просто проба сил, и это меня, конечно, сильно уязвило). В старших классах Маринка была высокой и статной (иначе не скажешь), неспешной до медлительности в речах и движениях. Она, конечно, относилась к «хорошим девочкам» (единственным отступлением от школьных правил было черное вельветовое платье с большим кружевным воротником, вместо форменного коричневого), была отличницей, после школы поступила в престижный вуз. Тут наши пути разошлись уже окончательно, но несколько лет назад я встретила ее на художественной выставке, и мы стали изредка встречаться.

Так вот, на встрече одноклассников Маринка, оставшаяся, кстати, такой же статной и неторопливой, сказала, что ей кажется, будто её жизнь только начинается. Звучало эффектно, может быть, даже оптимистично на первый взгляд, но у меня осталось впечатление, что вся ее биография была изложением какой-то бестолковой репетиции спектакля, сыграть который времени уже не будет. Проработала пару лет по профессии (полученной, как выяснилось, только в угоду родителям), потом годами хваталась то за одно, то за другое, занималась недвижимостью, переводила, организовывала разные мероприятия, носилась с какими-то странными прожектами… Словно бы и не изменилась со времен подростковых фантазий.

Ну а что же я сама? Мне-то и вовсе не о чем было рассказывать. Не о том же, что я со своим знанием трёх языков всю жизнь проторчала во второстепенном музее и даже не защитила диссертацию? И не о том, что так и не вышла замуж после первого своего не слишком серьезного студенческого брака? Что живу теперь одна, то есть не одна, а с Мурзиком – это мой кот, ему уже почти двадцать лет. Что были попытки снова впустить в свою жизнь мужчину, но Мурзик не одобрил… Нет, про это точно рассказывать было нельзя.

Как я теперь выгляжу, я не знаю. То есть я, конечно, вижу себя в зеркале, но это ничего не значит: со стороны все может быть совсем иначе. Наверное, все отметили и мой самодельный маникюр, и дряблую кожу на шее и руках, и то, что мужская рубашка и китайские джинсы выглядели бы еще ничего, если бы были надеты на молодую девушку, а не на пятидесятисемилетнюю женщину крупных размеров. Отметили, что лицо у меня оплыло, приобрело трапециевидную форму и как-то погрубело, а в уголках рта прорезались глубокие складки.

В общем, мне было неуютно и скучно, как я, впрочем, и ожидала.

Единственное действительно яркое впечатление – сложное и неоднозначное – произвела на меня миссис Смит. Своей экстравагантной, яркой одеждой, броским, на грани вульгарности, макияжем и порывистой легкостью движений и речи она была похожа на яркую экзотическую птицу, случайно залетевшую в стайку серых воробьев. Несколько эксцентричные манеры, явно прочитываемая во всем облике неординарность в сочетании с обескураживающей открытостью избавляли ее от необходимости много говорить или что-то делать для того, чтобы произвести впечатление. Впрочем, она к этому совершенно и не стремилась.

* * *

После этого вечера, на котором нам с миссис Смит почти не удалось пообщаться, мы пару раз за три месяца обменялись электронными письмами, и вот теперь – неожиданное приглашение в театр.

В общем, остаток дня выглядел, как убыстренные ленты немого кино. Одной рукой я готовила суп, другой красилась, успела сбегать в магазин и на деловую встречу и наконец, вся при параде, вылетела из дома в начале седьмого, забыв взять зонтик и свою книжку стихов, напечатанную в пятидесяти экземплярах, которую собиралась подарить миссис Смит. Ну, не так чтобы прямо забыла, но просто они не влезали в мою винтажную театральную сумочку. Все же с иностранной леди в театр иду, да к тому же на какой-то модный балет, не хухры тебе мухры, приходится соответствовать.

Правда, когда я уже собиралась выходить, иностранная леди позвонила и сказала, что она немножко всё перепутала. Балет не двадцать девятого октября, а двадцать девятого ноября, а сегодня вовсе даже опера Верди «Травиата». Это известие меня, мягко говоря, не обрадовало. Дело в том, что, когда я училась в школе, «Травиата» была моей любимой оперой, в результате чего я несколько раз была на ней в театре и слушала пластинки. Венчал все фильм с Терезой Стратас и Пласидо Доминго. В общем, я понимала, что едва ли это выдержу, но не бросать же друга в беде.

Стоя под накрапывающими осадками у входа в театр, я философски наблюдала, как публика ломится в одну входную дверь, а две другие периодически открываются изнутри охранниками, выглядывающими наружу и тщетно пытающимися зазвать народ. К счастью, я не успела промокнуть: на горизонте ярко вспыхнул желтый зонтик миссис Смит.

Выяснилось, что ей тоже не улыбается в десятый раз идти на «Травиату», которую она слушала недавно на арене в Вероне, поэтому она решила сделать попытку вернуть билеты. На мой вопрос, как ей вообще удалось купить билеты не на тот спектакль, она ответила, что изучила дома афишу, а потом просто сказала в кассе: «Два на сегодняшний вечер». Ну а потом уже разглядела, что на них написано.

Как я поняла, билеты для пенсионеров с пятидесятипроцентной скидкой не подлежали возврату. Поэтому для начала миссис Смит сделала попытку продать их какой-то иностранной паре, долго объясняя, как им это будет выгодно. Иностранцы – одинаково сухопарые и похожие на верблюдов − смотрели испуганно, но в конце концов мужчина выставил перед собой, как щит, кредитную карту, и объявил, что у них нет наличных. Тогда миссис Смит пошла на штурм кассы, заверяя кассиршу, что согласна на возврат трех тысяч вместо четырех. Потому что, если у нас не возьмут назад билеты, то ей от меня не поздоровится. Потому что я не хочу слушать «Травиату», а пришла на балет. И где билет на балет?

Кассирша оказалась стойкой и неподкупной, но в итоге билеты взяла и деньги вернула полностью. Мне показалось, что она готова была сама еще приплатить, чтобы ей перестали выносить мозг.

– Блин, так хотела на этот балет, – сказала миссис Смит, когда мы вышли из здания театра. – У нас про него много писали, они в Лондоне выступали, но я тогда не смогла.

– А что в нем такого?

– Ну, необычный. Этот хореограф, Михаил Бершадский, он Вагановское закончил, еще в СССР. У Эйфмана работал, подавал большие надежды, а потом у него травма там какая-то была, в общем, танцевать в полную силу не мог больше. Ну, Эйфман ему помог… Короче, стал хореографом, а потом уже, когда все стало можно, создал мужской балет, там мужчины на пуантах танцуют и все такое. Прикольно, в общем. А именно этот спектакль… Я в нашей желтой прессе читала, что это его мечта была с детства. У него в училище был друг… ну, гей. Старше его и тоже очень талантливый. Он его обожал по всем статьям. А тогда, сама знаешь… Как-то выплыло, что тот гей: он вроде как к кому-то стал клинья подбивать, да ошибся. Ну и его то ли хотели в психушку отправить, то ли просто буча поднялась… В общем, он покончил с собой. Ну и вот это балет создан типа в его память. Прямо, говорят, насквозь пробирает…

Меня уже в этот момент стал насквозь пробирать холод.

– Пойдем в «Европу» слушать блюз, – предложила миссис Смит. (Видимо, до того, как встретиться со мной у театра, она уже опробовала тамошний бар).

Надо сказать, что к отелям типа «Европы» или «Астории» у меня со времен советской молодости осталось весьма настороженное отношение. Поэтому я слегка удивилась, когда услужливый швейцар отнес мое ненорковое пальто в гардероб, а не попросил меня на выход. Впрочем, увидев цены в баре, я поняла, что селекция публики осталась в прошлом. Заходи, пожалуйста… Плати по десять тысяч за рюмку коньяка. В общем, мы заказали кальвадос по восемьсот пятьдесят рублей за сорок миллилитров и чайничек какого-то необычного чаю (платила за всё, естественно, состоятельная англичанка) и выпили их под живую музыку. Слегка затюканного вида девушка играла на рояле и пела блюз, в целом, неплохо, но без полета. Но как по мне, обстановка была некомфортно пафосная, и даже интерьеры в стиле ар нуво и туалет, в котором, кроме жидкого мыла, над раковиной висел лосьон для рук (да, конечно, я по ошибке пыталась им намылиться), не спасали и не делали пребывание более приятным.

К счастью, миссис Смит посетила спасительная мысль: а что если поехать в какой-нибудь джаз-клуб, например, в «JFC»? Я уже давно никуда не ходила, к тому же, по моим представлениям, мы категорически не успевали к началу концерта. Но не по представлениям миссис Смит, привыкшей передвигаться по городу на такси. Она тут же позвонила в клуб, выяснила, что сегодня выступает Андрей Кондаков с «Electric project», вызвала машину, и уже через пятнадцать минут мы были на месте. Как ни странно, народу в этот вечер в клубе было мало, и нам без проблем удалось получить хорошие места на диванчике.

Что было дальше? Приличный армянский коньяк и шикарный драйвовый концерт с англичанкой Эми Питерс в качестве гостя.

В перерыве миссис Смит обнаружила, что не помнит, где ее мобильник. Мы вышли в гардероб, и она попросила разрешения у гардеробщика «порыться в карманах» своего пальто, но, по-моему, прихватила парочку соседних. Недосмотрев до конца эту мизансцену, я пошла пудрить носик, а когда вернулась, застала миссис Смит уже в зале, оживленно беседующей с Эми Питерс, ко всему прочему, на русском языке. Я присоединилась к ним, мы все тут же подружились (интересно, помнит ли об этом Эми), восхитились прическами, цветом глаз и прочими талантами друг друга, обсудили силу доминантных и рецессивных генов… Известно же, что коньяк способствует не только восприятию искусства, но и ощущению всеобщей взаимной любви, а также повышает интеллектуальные возможности. Правда только принимаемый в умеренных дозах и при благоприятных базовых данных.

На протяжении всего концерта миссис Смит периодически толкала меня в бок со словами: «А представь себе, мы бы сейчас на “Травиате” сидели!». А после концерта она минут пять искала свой номерок под грозным взором гардеробщика, угрожавшего штрафом в тысячу рублей. Номерок нашелся, поскольку потеряться ему было решительно негде, но миссис Смит пришлось вывалить на столик администратора все содержимое своей сумки, и в итоге она опять чуть не забыла свой желтый зонтик. Наконец было снова вызвано такси – и мы поехали.

− Знаешь, − сказала я уже в машине, − меня всё время мучает воспоминание о том, что я тебя в школе поучала, как хорошо быть добросовестным дворником.

− Да ну? А я и не помню… Я вообще мало подробностей помню, только общее. Вот как-то нас с тобой вместе поставили в классе окна мыть. И мы все время болтали, и так смеялись, так смеялись… А почему, не помню. А ты?

− А я вообще не помню, чтобы мы с тобой вместе мыли окна…

Когда мы проезжали по набережной Невы, миссис Смит показала на подсвеченное здание Петропавловской крепости на том берегу.

– Вот, – сказала она, – смотри, какая красота! Однажды мы стояли тут в пробке, и в это время включили подсветку. И я влезла в долги и купила квартиру в центре Питера. Из-за этой подсветки. Хотя бываю тут пару раз в году.

– Да, центр – это вещь. Я так рада, что родители тогда поменяли квартиру… И в наши края совсем не тянет.

– Дамы, – спросил таксист. – А куда дальше ехать-то?

Он сделал пару кругов вокруг моего дома, пока я наконец смогла внятно объяснить, где живу; я вылезла из машины и помахала рукой миссис Смит.

– Зонтик не забудь!

* * *

Ну вот, собственно, и всё. А где же сюжет? Кульминация? Развязка? Так они только в рассказах бывают. А это не рассказ вовсе, а просто случай из жизни.

Ах, да. Чуть не забыла. Прошло несколько лет. Сначала мы с миссис Смит попытались поддерживать знакомство: пару раз обменялись электронными письмами, еще раз встретились во время ее очередного приезда в Питер, и я увидела ее роскошную квартиру, обставленную английской мебелью. Квартира выглядела слишком красиво и немного тоскливо, как может выглядеть дом, в котором не живут. А потом Ленка как-то снова пропала с моего горизонта, пока однажды, лет через пять, под новый год я не получила посылку из Лондона с обратным адресом адвокатской конторы. В ней не оказалось даже сопроводительного письма. Но вы, конечно, уже догадались, что там было.

Магазин ненужных вещей

VI

Избавление от лишних вещей приносило Владе удивительное удовлетворение, даже несмотря на то, что многие из них были памятными. Один коллекционер, которому она предложила купить фотографию своей бабушки, сделанную в ателье Карла Буллы, попрекнул ее: «Не понимаю родственников, которые продают фотографии предков». Он-де у таких даже и брать ничего не желает. Выходит, ему нужно, чтобы все сначала попало на помойку, а потом уже к нему в коллекцию? Владе это было непонятно.

Незадолго до этого, зайдя в ближайшую библиотеку, чтобы оставить там связку ненужных ей книг «по школьной программе», Влада попала на выставку странных коллажей и инсталляций. Похоже, автор нашел на помойке чьи-то старые снимки, письма, дневники и детские рисунки и, дополнив современными фотографиями, использовал их для создания своих произведений. Это была история о том, как чьи-то вещи, дорогие человеку при жизни, – следы его существования – после смерти оказываются на помойке и складываются в какой-то новый гипертекст.

Влада знала, что с ее вещами будет именно так. Детей у нее нет, с прочими родственниками тоже не сложилось. То есть они как бы есть, но совсем чужие. Друзья? Ну, на что им ее вещи… И вот теперь, после этой выставки, она задумалась над тем, как к этому относиться. Страдать? Заранее что-то кому-то отдать? С другой стороны, не все ли равно, что с ними будет? А вот фотографии, письма… жалко, конечно. Только они же никому не нужны, кроме нее.

Но выставка в библиотеке была не только об этом. Рядом с «помоечными» коллажами автор поместил образы реалий современной жизни – фотографии гаджетов, скриншоты с соцсетей, тексты смс-ок. И в душу зрителя невольно заползал какой-то холодок, закрадывался вопрос: а что останется от нынешнего молодого поколения? От тех, кто не пишет писем, не ведет дневников, не хранит фотоальбомов?

Влада подумала о Никитином «архиве» – старом потертом дипломате, который она, почти не разбирая, отдала его сыну. Она тогда обратила внимание на то, что там почти не было ничего личного, в основном, документы. А где же были его письма? Фотографии его первой и второй жен, родителей, детей? Однажды, когда они еще не жили вместе, Влада видела у него в комнате большую коробку с фотографиями. Почему он не взял их с собой потом? Раньше Влада об этом не задумывалась: в конце концов, она не очень верила в реальность его пятидесятилетнего существования до встречи с ней, но теперь это показалось ей странным. Он не взял даже портрет Маши, своей второй жены, умершей за три года до этого, который стоял у него на книжной полке. Где все это теперь? Наверное, у его сына, который уже давно живет самостоятельно.

Владе неожиданно пришло в голову, что Никита почти всю жизнь прожил каким-то неприкаянным, у него, по сути, почти не было своего собственного жизненного пространства. Она не знала, угнетало это его или ему было все равно.

Ну, детство в коммуналке – обычное дело для многих поколений, но и потом – сперва в однокомнатной с матерью, потом в двушке вместе с родителями жены. Через какое-то время, когда родилась дочь, они получили свою квартиру, но почти сразу после этого развелись, и Никита вернулся к матери. Позже он женился на Маше и въехал в ее крохотную комнатенку в коммуналке, где родился и вырос его сын. Там у него вообще не было никакого личного пространства.

С Владой они прожили первые несколько лет на съемной квартире, где Никита спал на диване в проходной комнате, иногда вместе с сыном. И, наконец, годы совместной жизни в квартире Влады – поначалу вместе с ее мамой, с которой ему приходилось делить кухню, потому что готовкой занимался он. Здесь у него вроде бы и была своя комната, но она же одновременно являлась и их с Владой гостиной, где стояли бабушкино пианино, шкаф с неинтересными ему книгами, стол-книжка… И его собственная территория ограничивалась диван-кроватью, ушастым креслом бержер, любимым телевизором и музыкальным центром.

Может, отсюда происходила его так раздражавшая Владу привычка не спешить домой после работы, прогуливаться по магазинам, заходить в рюмочную? Может быть, только там, в толпе, он мог наконец остаться один?