«Коренная жительница Нью-Йорка впервые в Метрополитен-опере! Я уже пристыдил ее, поэтому позвольте мне просто сказать, что для меня большая честь быть ее гидом».

У парня, разместившего это фото, открытый аккаунт в «Инстаграме», поэтому я перехожу туда. Его зовут Оливер. Если верить описанию, он режиссер и фотограф на фрилансе. Звучит привлекательно, но сколько людей в наши дни называют себя «фотографами» в социальных сетях? Все, что от вас требуется – навести телефон, снять и добавить фильтр.

Я просматриваю профиль Оливера – в основном это эффектные, окутанные тенью портреты пожилых людей – в поисках его собственного фото. Он страшнее или сексуальнее Калеба?

Оказывается, Оливер подтянутый и широкоплечий, с приятной, легкой улыбкой, но совершенно неприметным лицом – ничего особенного, ничего привлекательного. Полная противоположность Калебу.

Оливер – просто мимолетная интрижка или предназначенный ей мужчина?

Я решаю послать ей еще одно сообщение, к черту. Пусть она решит, что я докучливая или назойливая, к черту, просто к черту. Есть вещи и похуже.

Наконец-то закончила книгу Джоанны Уолш! Я никогда не переживала расставания, но, черт возьми, сейчас чувствую себя так, будто с меня кожу сняли! На очереди Каск. Дай знать, как будет время, хочу вернуть книгу и обсудить твой рассказ!


Затем я убираю телефон. Она либо ответит, либо нет. Нет смысла проверять каждые пять минут. Бесполезно. И вот я возвращаюсь к бильярдному столу, на этот раз в качестве зрителя, и жду, пока мы все не устанем настолько, чтобы разойтись по домам.

Наконец, спустя несколько часов, мы закругляемся. По дороге домой, пока мы держимся за руки, Калеб невзначай упоминает, что начал искать новую работу.

– Правда? – Я останавливаюсь на улице и поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него, изумленная и довольная.

Несмотря на то что несколько недель назад в уэльском пабе он признался в своей неудовлетворенности работой, он не пытался изменить обстоятельства, которые привели его сюда. Его работа – последняя оставшаяся ниточка, связывавшая его с Розмари, и скоро он разорвет ее. У Калеба отличное резюме, он без проблем найдет другую работу. Мы еще не обсуждали возможные проблемы с визой, но я не возражаю. Преодоление препятствий звучит лучше, чем банальность и удобство.

Представляю себе совершенно другую жизнь: просторную квартиру недалеко от Хэмпстед-Хит и залитый солнцем домашний офис, в котором можно писать, пока Калеб работает в солидной компании или университете в центре Лондона. Я представляю себе поездки в Сассекс или Эдинбург по выходным и в Париж, Флоренцию или Барселону во время длинных отпусков. Это звучит прекрасно; будущее, к которому стоит стремиться.

Когда мы возвращаемся в мою квартиру, я вознаграждаю Калеба за его внезапную инициативу восторженным и продолжительным минетом. Он поглаживает большим пальцем мою шею, впивается в мой рот и вцепляется мне в волосы, когда кончает.

Позже, когда он засыпает, я проверяю свой телефон, надеясь, что Розмари ответила – и это правда так.

Пока член Калеба был у меня во рту, она написала: «Рада, что тебе понравилась Уолш! Извини, что пропала. Как насчет понедельника?»

* * *

В понедельник в винном баре в Коббл-Хилл, предложенном Розмари, я не сразу узнаю ее, пока черноволосая женщина не хлопает по стулу рядом, перехватив мой взгляд. Я совсем забыла о новом цвете ее волос. Скользнув на стул, возвращаю ей книгу Уолш в мягкой обложке. Затем комментирую ее прическу.

– Некоторые из моих друзей не оценили. – Она смахивает пряди со лба. – Это заметно.

– Те самые друзья, которые не хотят идти с тобой на скалодром? – Она краснеет.

– Один ноль.

– Ну, мне нравится. – Я заказываю каждой из нас по бокалу красного.

– Спасибо, как жизнь?

Я пожимаю плечами и говорю, что у меня все хорошо, много пишу, продаю книги.

– Все довольно обыденно. А что насчет тебя? Давно не виделись.

Розмари, которая, должно быть, уловила скрытое обвинение в моем голосе, спешит оправдывать свое отсутствие:

– Это было сумасшедшее начало года, я была так занята работой и семейными дела. К тому же я начала встречаться кое с кем. Знаешь, как это бывает в начале отношений – так легко увлечься. Признаю свою вину.

– О-о-о, подробности, пожалуйста, – требую я, вспоминая фотографию в Метрополитен-опере.

– Его зовут Оливер, мы встретились буквально через две недели после того, как Калеб позвонил и сказал, что все кончено. Прошел всего месяц, но мы так хорошо друг друга понимаем, что решили попробовать. Так что мы официально встречаемся.

– Это потрясающе, – говорю я с неподдельным энтузиазмом. – Как вы познакомились?

– На вечеринке у общего друга. Оливер тоже учился в Нью-Йоркском университете, но в то время я плохо его знала. А я ему тогда очень нравилась. И чтобы отвлечься от всего, что случилось с Калебом, я согласилась пойти на свидание с ним, и все просто… щелкнуло.

– Звучит как судьба, – замечаю я сквозь зубы. По правде говоря, я надеялась, что ей, как и мне, придется поблуждать по «Тиндеру», «Хинджу» или «ОкКьюпид», чтобы найти свою половинку, но нет – похоже, любовь всегда приходит к Розмари естественным путем.

– Я тоже так думаю. Оливер такой простой, заботливый и оптимистичный, он просыпается каждое утро, радуясь началу дня. По сравнению с ним Калеб слишком хмурый. У меня как будто гора с плеч свалилась.

Бедная Розмари. Слишком возражает, явно пытаясь убедить себя, что ее сердце не разбито. Невозможно пережить это так быстро. История Оливера не может сравниться с историей Калеба – историей, которую я запомнила и вынесла на свет. Болота и туман, секретные маршруты, города на берегу реки…

Розмари смотрит прямо на меня.

– Оливер трубит о своей любви ко мне с пресловутых крыш, понимаешь? Я никогда не испытывала ничего подобного.

– Но Калеб переехал ради тебя, – напоминаю ей. – Разве это не самая высокая крыша? Не самая громкая труба?

Как она может быть такой неблагодарной? Это просто переписывание истории.

– Не пойми меня неправильно, Калеб – замечательный человек. Я всегда буду благодарна ему. Но он был скрытным. Когда он переехал сюда, то представил это как жертву, а не как акт любви. Теперь мне все ясно. Мне потребовалось так много времени, чтобы распознать это.

Я мечусь между желанием защитить человека, которому призналась в любви, и желанием убежать от него. Поверить ей на слово. Но потом я понимаю, что ее внезапная враждебность и горечь наверняка вызваны тем, что у Калеба появилась новая девушка. Придирки к его воображаемым недостаткам – способ самоуспокоения, и если Розмари считает, что Калеб ее заблокировал, то именно за эту версию она, скорее всего, будет цепляться, чтобы пережить это.

Розмари просит еще один бокал вина.

– Мне до сих пор трудно простить его за то, что он испортил мои планы. Знаю, это может показаться безумием, но нам был двадцать один, когда мы встретились, так что если б мы остались вместе, то, вероятно, уже были бы женаты, а я представляла себя беременной только в тридцать один.

нам требуется ваше согласие
эстроген и прогестин, скоро я привыкла к этому
я в порядке?


– Ого, это, гм, так детально.

– Я знаю, что сейчас должна ставить карьеру на первое место, учитывая мое повышение и все такое, – она смотрит в потолок, – но я чувствую грусть, когда представляю себя в роли мамы. Мы с Калебом говорили об этом. – Розмари вздыхает, и я с удовольствием замечаю, что в ее голосе снова появилась знакомая тоска. – Все это мы обсуждали.

Розмари и Калеб – тихими, уверенными и любящими голосами – однажды приняли решение о своем общем будущем; я представляю себе два кресла, прижавшиеся друг к другу за столом из красного дерева, зажженные свечи, откупоренную бутылку вина и вазу с благоухающими цветами. Когда мы с Калебом в последний раз обсуждали что-нибудь значительное, что не начиналось с предварительной оговорки, что не было бы вызвано непониманием или ложью? Интересно, сколько месяцев прошло, прежде чем Розмари и Калеб начали давать друг другу обещания? Расстояние, вероятно, немного ускорило события, но мы с Калебом все равно могли пропустить важный указатель несколько миль назад.

– У нас с Лакланом все не так, – говорю я, хотя ничего не знаю о взглядах Калеба на отцовство и избегаю этой темы как чумы. – Я думаю, это немного безответственно – приводить детей в этот мир. Я имею в виду – что насчет изменения климата! Жизнь на этой планете становится все хуже.

– Это широкий взгляд на вещи. Для меня же это просто признание того, чего я действительно хочу. Почему я должна лишать себя этого? Ради высшего блага? – Ее глаза вспыхивают. – Люди настолько лицемерны, что существует миллиард способов негативно повлиять на мир. Есть у меня ребенок или нет, это ничего не изменит.

У меня нет возможности спорить.

Поэтому я меняю тему и начинаю обсуждать творчество Розмари. В конце концов, именно поэтому мы пришли в этот винный бар, и мне приятно, действительно приятно, быть полностью поглощенной чужими мыслями, чужими выдумками на определенное время.

Как и просила Розмари, я намерена полностью раскритиковать эту историю – но не раньше, чем сначала похвалю ее. Чтобы успокоить. И вот я говорю, как впечатлена искусным и детальным изображением вымышленной семьи.

Когда Розмари улыбается, я начинаю вычленять детали, которые не работают, ставить под сомнение мотивы, усиливать сюжетные повороты и делать необходимые сокращения.

– Стиль и содержание не совсем сочетаются, – объясняю я, – потому что есть нечто слишком удобное в том, что бернский зенненхунд вырывается из шлейки в подходящее для повествования время, и нечто слишком удобное в том, что семья наконец может встретиться лицом к лицу со своими демонами и раскрыть темные секреты, пробираясь сквозь мрачный лес.

– Хм, хорошее замечание, – соглашается Розмари, делая пометки в маленьком черном «молескине». – Большое спасибо.

Я буду и дальше незаменимой и бесценной, я докажу ей, что я достойна ее времени, ее внимания, ее дружбы.

– Всегда к твоим услугам. – Не удержавшись, я спрашиваю: – Так это отрывок из твоего романа? Или отдельный рассказ, который ты собираешься отправить в литературные журналы? Или ты передумала писать роман и работаешь над сборником рассказов?

– Так много вопросов! – Она смеется. – Третья теория верна, мне нужно было отдохнуть от романа, он лез мне в голову и угнетал меня. Это трудно описать.

Этот особый жанр беспокойства – хорошо известная мне территория. Я радуюсь, что она привела нас сюда, чтобы довериться кому-то, кто это понимает.

– Я чувствую то же самое со своей книгой. Пытаться оставаться в голове сталкерши Пенелопы очень некомфортно, особенно учитывая, насколько это метафорично. Как будто, – быстро уточняю я, – я слежу за собой, наблюдая за тем, как меня могут воспринять. Все это довольно мрачно.

– Звучит утомительно, но это не то, о чем я…

Я больше не слушаю ее, не веду диалог; мне слишком много нужно сказать.

Масала-кофе, шопер, вампирические зубы.

Зеленое бархатное платье в пол, крашеные черные волосы, коричневые замшевые ботильоны на шпильке, бернский зенненхунд.

Подробности накапливаются.

– Это утомительно, но я не могу остановиться. Это интереснее, чем моя жизнь, – тараторю я. – Это стало моей жизнью.

Розмари выглядит встревоженной – но это больше похоже на беспокойство, чем на подозрение.

– Вовсе не так. Это не твоя жизнь. Ты всегда можешь остановиться и работать над чем-то другим, светлым. Ты талантлива. Больше верь в себя.

Некоторые преступники возвращаются на место преступления, надеясь, что их поймают; кажется, я знаю почему.

– На прошлой неделе я впервые прочитала Лаклану часть своего романа, – сообщаю Розмари. – Я не хотела причинить ему боль – то есть по-прежнему не хочу, – но думаю, это неизбежно.

Наткнусь ли я в конце концов на нечто лучшее, на повествование, которое не причинит вреда тому, кого я люблю? А я не хочу причинять боль тем, кого люблю. Но главный человек, которому я боюсь причинить боль, – это я сама.

Поднимаю взгляд к подбородку Розмари; кажется, это самое безопасное место. «Освободи меня, – беззвучно прошу я. – Освободи меня…»

– Что в этой конкретной истории для тебя так важно? – мягко спрашивает она.

– Думаю, я пытаюсь изгнать худшее из себя. Как только они выйдут наружу, их больше не будет внутри.

– Но разве оно не останется там – все это, навсегда? – Розмари легонько постукивает пальцем по моему виску.

Это шок, электрический разряд, и даже после того, как она больше не прикасается ко мне, я чувствую, как зудит отпечаток ее пальца, и я не могу не признаться:

– Я не знаю.

– Ты не плохой человек.

– Ладно. – Я чувствую слабость. – Я доверяю тебе.

– Хорошо. Так держать. Помни, самобичевание через некоторое время становится скучным и эгоистичным. А я не думаю, что ты скучная или эгоистичная. Просто помни, чувства и эмоции Лаклана принадлежат только ему, ты за них не в ответе. Ты отвечаешь только за себя и свою работу. По крайней мере, так я говорю себе. Если он любит тебя, то поймет.

Ее советы до жути похожи на советы моей бабушки. Одно то, что я нахожусь рядом с Розмари, когда она произносит эти слова, – головокружительно, насыщенно и сюрреалистично. Она неосознанно дает мне разрешение написать любую версию себя самой – и Калеба, – которая лучше всего подойдет для моего сюжета.

Розмари продолжает:

– Тебе знакома известная цитата польского поэта Чеслава Милоша? «Когда в семье рождается писатель, семье конец». Так вот, я в это не верю. Я думаю, семья таким образом возрождается, становится бессмертной. Даже если автор описывает, как все плохо. Может быть, ваши отношения тоже станут бессмертными.

Меня настолько поражает это замечание, которое словно бы извлекли из необозримых глубин моего собственного сознания, что я несколько раз моргаю, прежде чем мне наконец удается сказать с ироничной улыбкой:

– Но я все равно постоянно испытываю невероятный ужас.

– Может быть, весь этот ужас – на самом деле то, что тело хочет сообщить тебе. Многие писатели говорили, их работа продиктована желанием узнать, что они думают. Так что если ты все еще не уверена в своих чувствах к Калебу – о черт, я хотела сказать Лаклану, прости. – Она легко смеется, но уже слишком поздно; мой желудок скручивается. – Оговорочка по Фрейду.

Что означает эта оговорка по Фрейду? Что имя Калеба так много лет было у нее на губах и это сила привычки? Или то, что она знает, кто я, почему я здесь и что я сделала? Если смотреть в одну точку – на бутылку «Малибу» за баром, – тошнота отступает; мир выравнивается.

– Я имею в виду, возможно, творчество открывает тебе истину. Я наконец-то прочитала «Я люблю Дика» Криса Крауса и наткнулась на удивительную цитату, возможно, она найдет отклик и у тебя. Краус цитирует Энн Роуэр, секунду. – Розмари листает что-то в телефоне, затем зачитывает вслух: – «Каждый раз, когда пытаешься написать правду, она меняется. Происходит что-то еще. Информации становится все больше»[40].

– Ух ты, мурашки по коже.

– Правда же?

– Я не читала, но теперь хочу прочитать.

Розмари предлагает мне одолжить ее.

– Рекомендую читать в метро, ханжеские взгляды – дополнительный бонус. – Она хихикает. – В любом случае я захвачу ее с собой в следующий раз. Может быть, мы сможем выпить вчетвером?

До меня не сразу доходит.

– Вчетвером?

– Оливер, Лаклан, я, ты. Как двойное свидание. Наша дружба существует в некоем вакууме, ты не заметила?

Я ищу ответ, который мог бы убедить ее в том, что это необходимый вакуум.

– Да, конечно, хотя, – мешкаю я, – мне кажется, что не все отношения должны пересекаться. Так даже лучше! – добавляю как можно бодрее.

Розмари поджимает губы и едва заметно сдвигает стул, что обеспечивает несколько дополнительных миллиметров пространства между нами. После долгого молчания она произносит:

– Я не так организую свою социальную жизнь, но ладно. Просто подумала, это будет весело.

Розмари не должна расстраиваться из-за меня, как минимум это не может длиться долго, мне нужно отвоевать у нее эти лишние миллиметры, чтобы стереть все подозрения, и…

– Я солгала тебе, – выпаливаю я. – Ранее.

Она качает головой, пронзая меня серо-зеленым взглядом.

– О чем именно?

– О детях. По правде говоря, мне не нравится говорить об этом, потому что я не могу их иметь. И поэтому я не могу не писать: это все, что я могу сделать.

– Не можешь их иметь… почему?

Она выглядит искренне озадаченной, и это смешно. Воображение отказало?

– Мне не хватает необходимых деталей, – объясняю я, почти довольная собой. Посмотрите, насколько язвительной, насколько высокофункциональной может быть бесплодная двадцатипятилетняя женщина!

– О черт. – Она делает паузу. – Все еще не совсем понимаю, что ты имеешь в виду. Что случилось?

– Операция, когда мне было восемнадцать. Могло быть и хуже. Киста могла лопнуть внутри меня, но не лопнула. Им пришлось удалить яичники…

– Как Лине Данэм?[41]

В некоторых случаях знаменитости являются примером, это ясно, но я не могу не закатить глаза от такого сравнения.

– Нет, это было другое. – Я качаю головой. – У меня все еще есть матка. Мне повезло.

Розмари грызет нижнюю губу. Другие девушки могут улыбаться с глазами, полными жалости, могут неловко отворачиваться от женщины, у которой никогда не будет выбора, но Розмари удается посмотреть на меня с необходимой долей сострадания.

– Это так трудно, Наоми. Мне очень жаль. Я понятия не имела, конечно, но я бы не заговорила об этом, если б…

– Не переживай, – отмахиваюсь я, хотя мне хочется, чтобы она переживала и удивлялась, пусть даже самую малость по сравнению с тем, как переживала и удивлялась я.

– Я надеюсь, ты понимаешь, что тебе больше не нужно лгать. Надеюсь, ты знаешь, что можешь говорить со мной обо всем.

– Спасибо, но в будущем я бы предпочла написать об этом, если честно.

– Так проще, – соглашается Розмари. Когда приходит чек, я спешу заплатить за наши напитки, и она не протестует. – Давай вскоре еще пересечемся, – предлагает она, прежде чем мы расстаемся. – Ты отличный читатель.

– Взаимно, – от иронии и неизбежности этого в груди что-то сжимается.

В метро я включаю «Лох-Ломонд» группы «Ранриг» – пусть меня поглотит знакомая тоска. Когда Донни Манро напевает «Буду в Шотландии прежде тебя», я закрываю глаза.

Глава девятая

Накануне Дня святого Валентина я наблюдаю за несколькими незадачливыми мужчинами, сражающимися со стойкой для открыток.

– Я же говорила, – замечаю я Луне. – Ажиотаж тринадцатого.

Один из мужчин перестает крутить стойку и подходит к кассе. Пробив покупку, Луна поворачивается ко мне:

– Он купил две одинаковые открытки.

– Одна для жены, другая для любовницы.

Луна смеется:

– Натуралы – худшие парни. Ну, Калеб нормальный.

– От тебя это звучит как триумф. Кстати, что ты делаешь завтра? Есть планы? – Мне и впрямь любопытно, но я также рассчитываю на ответный вопрос.

– Умм, скорее всего, буду есть мороженое и смотреть «Клан Сопрано»… О! Я говорила тебе, что наконец-то встречаюсь с женщиной, которая держит магазин велосипедов внизу?

– Подожди, я думала, она замужем?

– Недавно развелась, – говорит Луна, поигрывая бровями. – Так что она зайдет ко мне посмотреть, как Тони будет приставать к своему психотерапевту. – Звонит телефон, и она отвечает совсем другим голосом: – «Лит-хаус», говорит Луна, чем я могу вам помочь? Ммм, да, конечно, сейчас посмотрю…

Я занята тем, что меняю музыку, которая сейчас играет в нашей акустической системе – каким-то образом к нам в плейлист «Спотифая» пробрался Майкл Бубле, что ж такое – в ожидании, пока Луна не повесит трубку и наконец не спросит о моих планах.

Впервые я затронула эту тему только вчера вечером. Калеб стоял у раковины спиной ко мне, споласкивая бокал с вином, а я сидела за кухонным столом, листая телефон.

– Я знаю, это клише и вроде как пошло, – сказала я в пространство между нами. – Но, в общем-то, День святого Валентина через два дня, и я подумала, может быть, ты хочешь отпраздновать?

Калеб выключил воду, повернулся и бросил на меня веселый, нежный взгляд.

– Конечно, почему бы и нет?

Я с облегчением предложила заглянуть в подпольный коктейль-бар в нескольких кварталах от моей квартиры.

– Отлично, давай попробуем попасть туда часов в пять, до того, как набежит толпа, – предлагает Калеб. – Я могу уйти с работы пораньше.

Эта маленькая уступка грела мне сердце. Настоящее свидание.

Когда я говорю об этом Луне, она закатывает глаза.

– Как романтично. Ты собираешься надеть красное или розовое? А он вставит розу в зубы?

– Успокойся, – прошу я. – Это что-то вроде антропологического исследования. Наблюдение за влюбленными особями в дикой природе.

Так оно и есть. В коктейль-бар мы приходим, выделяясь обычной одеждой. Вокруг нас мужчины неловко подтягивают галстуки, а женщины поправляют подолы своих мини-платьев. Тем не менее нам удается занять высокий столик вдоль стены. Я заказываю что-то непристойно фруктовое с большим количеством мяты, а Калеб – горячий тодди[42], как будто мы живем в совершенно разные времена года. За полтора часа мы выпиваем три коктейля по восемнадцать долларов (каждый) и говорим об обычных вещах, как будто это самый обычный день.

Когда мы возвращаемся в мою квартиру, я дарю ему открытку с тахикардией. Он смеется, благодарит меня (хотя позже я поймала его на том, что он гуглил это) и протягивает коробку клубники в шоколаде от «Эдибл Эрренджментс». Мы съедаем по несколько штук, прежде чем забраться в постель, включить телевизор и повозиться в темноте. Это хорошо, правильно и легко.

Но разве хорошее, правильное и легкое – это все, чего стоит желать? Достаточно ли этого?

Калеб, как всегда, погружается в глубокий сон после оргазма; я касаюсь изгиба его плеча и позволяю теплому приливу нежности овладеть мной. Это приятно, но эта нежность немного пугает меня, поэтому я достаю телефон и захожу в аккаунт «Книги и кофе» – эта рутина, как ни странно, продолжает приносить мне некоторое спокойствие. Я хочу знать, как именно Розмари и Оливер отпраздновали свою любовь.

Розмари ничего не опубликовала в профиле, но выложила историю в «Инстаграме» два часа назад. Нажимаю на нее и сталкиваюсь с максимально приближенной фотографией пиццы с грибами. Подпись: «Кажется, все пары Бруклина забронировали столик несколько недель назад, а мы решили попытать счастья в «Робертас», и спустя всего восемьдесят шесть минут нам наконец-то достался столик! Да здравствуют эти красавцы шампиньоны и шиитаке. Определенно стоило подождать :)»

Игривость и спонтанность – вот что она хотела сказать. Я представляю, как она пишет пост – краснея и смущаясь, – делая вид, будто ей плевать на День святого Валентина, хотя для нее это на самом деле важно.

На очереди профиль Оливера. Новый пост.

Фотография улыбающейся Розмари с обнаженными вампирскими зубами, черные волосы собраны в безупречный пучок. Она сияет. Хотелось бы, чтобы это было не так, но это так. Подпись: «Лучший месяц в моей жизни, и причина тому – она. Такое ощущение, будто мы знаем друг друга уже много лет!»

В темноте, без зрителей, я делаю вид, будто просовываю пальцы в горло. Этот жест, каким бы нелепым он ни был, успокаивает меня. Калеб никогда не написал бы что-то подобное.

(А вдруг?)

Я кладу телефон экраном вниз на прикроватную тумбочку и пытаюсь успокоить свой разум, отбросить все мысли, заснуть.

* * *

Проходят дни, протекают ночи, а я все еще слежу за новыми отношениями Розмари в «Инстаграме», дюйм за дюймом. Даже когда Калеб лежит рядом со мной, я наклоняю экран к себе и приглушаю подсветку, наблюдая за происходящим.

По мере того как зима отступает и период Рыб наконец-то подходит к концу, посты Розмари и Оливера в «Инстаграме» все чаще демонстрируют связь, которая кажется подлинной и искренней. Они посещают малоизвестные музеи, художественные галереи и дальние городские парки; они уже съездили в Беркшир-Хилс и даже в Монреаль в выходные. На одной из фотографий рука Розмари лежит на плече девочки, судя по всему, младшей сестры Оливера. И она продолжает демонстрировать свои зубы, что раньше было редкостью. Должно быть, фотографировал Оливер. Это начинает походить на любовь, и я все еще завидую – несмотря на то, что новые отношения Розмари смягчают мою вину. Разве я не оказала ей услугу, забрав у нее Калеба и позволив обрести более глубокую связь с кем-то другим? Если Розмари узнает, кто я такая, я готова сказать: «Посмотри, как ты сейчас счастлива, я несу ответственность за это, я подарила тебе эту жизнь».

Но меня задевает ее счастье. Я признаю это. Я чувствую обиду, облегчение, горечь и радость. Розмари должна была быть опустошена, так же опустошена, как была бы опустошена я, если б это случилось со мной. Она не должна была влюбиться – она должна была быть подавленной и одинокой. (Так почему же я все еще чувствую нелогичный всплеск дофамина каждый раз, когда вижу, как Розмари улыбается Оливеру, когда он снимает ее, как будто она настоящая подруга, которая, к моей радости, наконец-то обрела любовь, единожды обжегшись?)

Но, если ее вновь обретенное счастье говорит о том, что Калеб больше не приз, за которым стоит гнаться, это аннулирует почти все, что я записала, во что верила, что чувствовала.

Нет, Калеб теперь мой; разве это не значит, что мы имеем больше смысла, чем он и Розмари? Меня так и подмывает показать ему фотографии Розмари и Оливера и сказать: «Посмотри на них и посмотри на нас, вот как все должно быть».

Возможно, мы с Калебом исчезнем из повествования Розмари. Возможно, ее история развернется, оставив нас позади.

Эта идея меня не радует. Я хочу оставаться частью ее истории, пусть даже неосознанно, наши сюжетные арки обязаны быть переплетены. Я отказываюсь быть забытой.

«Инстаграм» Оливера при более тщательном изучении свидетельствует о высокой частоте посещения баров и кафе на Метрополитен-авеню в Вильямсбурге. Будучи фрилансером, он относится к каждому из них как к офису, так что подстроить встречу не составляет труда.

В редкий солнечный день в конце марта, после окончания смены, я вхожу в кафе, наполненное естественным светом. Папоротники в горшках свисают с потолка под окнами на крыше. Вооружившись записной книжкой и карандашом, сажусь за соседний столик, получая возможность полностью рассмотреть его неприметное лицо. Отмечаю, что его широкие, мускулистые плечи так не похожи на костлявые плечи Калеба. Я наблюдаю, как под тонким хлопком двигаются мышцы Оливера.

Заказывая на кассе масала-кофе, я незаметно подглядываю за ним. Каждые несколько минут он громко выдыхает и щурится за ноутбуком. Из рюкзака у его ног выглядывает ремешок для фотоаппарата. Я не вижу экрана, но предполагаю, что он редактирует фотографии.

После получаса работы бок о бок я роняю карандаш, надеясь, что тот покатится в сторону Оливера. Если он хороший человек, то подберет и вернет его.

Да, так и есть. Я слежу за тем, чтобы во время обмена наши пальцы соприкоснулись.

– О, спасибо! Я такая неуклюжая.

– Ничего страшного. – Он не смотрит на меня.

Я прочищаю горло, желая большего:

– Вы, случайно, не знаете пароль от вайфая?

Благодаря картонной табличке на кассе я уже знаю, что здесь его не раздают посетителям. Но я не могу придумать другого способа привлечь внимание Оливера.

– У них нет вайфая, поэтому мне нравится здесь. – Он наконец-то поднимает на меня глаза. – Никаких отвлекающих факторов.

Я спрашиваю, знаком ли он с этим районом.

– Я только что переехала и отчаянно хочу узнать больше о местах по соседству. Не подскажете, куда лучше сходить?

Оливер называет несколько заведений.

– В «Слоушэр» больше мест, если нужно. И подают пунш. А если туда постоянно ходить, то получите бесплатный кофе.

– Превосходно. Я постараюсь. А вы постоянный клиент?

– Да.

– Может, сходим туда прямо сейчас? Вы мне все покажете. – Так себе флирт, но мне все равно интересно, как он отреагирует: если Калеб влюбился в Розмари, а потом влюбился в меня, то, конечно, у нас с Розмари должны быть общие качества, и по этой логике Оливер может заинтересоваться мной.

Он краснеет, глаза расширяются.

– Кажется, мы неправильно поняли друг друга, я ничего такого не имел в виду, у меня есть девушка, так что…

Воздух покидает мои легкие.

– Я не это имела в виду, – настаиваю я, включая заднюю. – Но в любом случае вам пятерка с плюсом. Преданность выше среднего.

Оливер натужно смеется:

– Приятно слышать. В любом случае мне пора возвращаться к работе, но я все равно рекомендую «Слоушэр»!

Не имея другого выбора, я беру сумку и ухожу, сжимая в руках масала-кофе и помахав на прощание несколькими свободными пальцами. Небольшой обмен репликами, но, кажется, Оливер заслуживает одобрения, он достоин ее, и его не так легко увести.

Мой телефон жужжит – сообщение от Калеба. Просматриваю его, чтобы быстро напомнить себе, что мужчина, которого я люблю, со мной; почему меня все еще должна волновать верность Оливера?

В сообщении Калеба есть ссылка на сайт с билетами. Подпись: «Не хочешь сходить? Начало в восемь».

Калеб нуждается в концертах. Они раскрепощают его, позволяют ему проявить эмоции. Наши лучшие разговоры всегда происходят после выступления на бис. Я отвечаю: «Встретимся там!»

* * *

Концерт проходит в «Мюзик-холле» Вильямсбурга. Мы с Калебом приходим достаточно рано, чтобы увидеть, как концерт открывает женщина с ярко-розовыми волосами и акустической гитарой. После первой песни она обращается к зрителям:

– Есть ли у кого-нибудь особые умения? Давайте не стесняйтесь – разве не каждый в Бруклине хотя бы притворяется, что у него есть какой-нибудь талант?

После продолжительного молчания кто-то смелый, а может, просто бесцеремонный, кричит: «У меня!» – и певица приглашает его присоединиться к ней на сцене. После того как мужчина безупречно выполняет стойку на голове, переполненный зал разражается аплодисментами, и на сцену поднимается целая волна людей, чтобы продемонстрировать собственные навыки. Я замечаю в углу сцены двух мужчин, обнявшихся в тени. Понятно, что они противопоставляют это – намеренно или нет – показушности вокруг, но все же мне приходит в голову мысль, которая кажется более верной, чем большинство других, что искренняя и длительная близость – это тоже особое умение.

Когда певица замечает их, она требует, чтобы мы все последовали их примеру.

– Обнимите того, кто стоит рядом с вами! Заводите новых друзей!

В зале раздаются смешки, недоуменные и обеспокоенные, но никто не двигается с места; некоторые даже выглядят искренне напуганными ее указаниями. Но затем внезапно поднимается волна: два человека со сцены обнимаются, затем еще двое, а затем все обнимаются одновременно, как будто мы выиграли войну или выборы, и я представляю, что даже самый циничный человек в зале должен быть тронут. Я смотрю на Калеба, который, вместо того чтобы посмотреть на меня, недоверчиво оглядывает всех остальных, и у меня в животе и горле завязывается узел. Мне нужно, чтобы он прикоснулся ко мне, и побыстрее, потому что, если он этого не сделает, я могу раствориться или рассыпаться на что-то неприкасаемое.

– Эй. – Я дергаю его за руку, скорее игриво, чем настойчиво. – Обними меня.

И он обнимает.

Когда люди размыкают объятия, превращаясь обратно в зрителей, певица объявляет, что прыгнет в толпу, а затем откидывается назад в море рук. Люди хихикают, шепчутся и затыкают друг друга, пока она движется, как жертва, возвышаясь над толпой; я надеюсь, она пройдет весь путь до задней части зала, где стоим мы с Калебом, но она жестом просит вернуть ее на сцену, и все руки послушно меняют курс, и я понимаю, что до нас ее не донесут.

Когда ее ноги снова касаются сцены, она кричит под триумфальный рев толпы о группе, которая выступит после небольшого перерыва, а затем уходит со сцены.

Калеб наклоняется ко мне:

– Это было так странно! Мы платим за то, чтобы увидеть, как она поет, а не за то, чтобы она страдала всякой фигней.

– А мне понравилось. Она пыталась наладить контакт и немного встряхнуть нас.

Поморщившись, Калеб поворачивается лицом к сцене:

– К счастью, она только открывала концерт.

Здесь наше мнение серьезно расходится. Поджав губы, я тоже отворачиваюсь лицом к сцене. Мы стоим, будто застывшие солдаты, ожидая указаний, пока Калеб не протягивает мне руку – в знак напоминания или мольбы. Я сжимаю ее до тех пор, пока мое сердце не начинает биться в его ладони, пока мои пальцы не сводит судорогой и они не начинают потеть, пока не замечаю лицо Розмари в профиль под кружащимися огнями сцены. Игра света и тени сменяет друг друга.

Каждая мышца в моем теле одновременно сжимается. Я понимаю, что прикусила язык, только когда во рту появляется металлический привкус крови. Сглотнув, отпускаю руку Калеба, как будто прикосновение обжигает, и разворачиваюсь так быстро, что едва не защемляю шею.

– Принесу нам пива, – бросаю через плечо, а сердце колотится.

Бей или беги? Похоже, я выбрала последнее – защищать, а не разрушать в угоду своему сиюминутному счастью, уклоняясь от потенциальной драмы повествования. (Но что это говорит о моей приверженности сюжету?) Спеша в сторону туалета – а не бара, – я вижу, как Розмари замечает Калеба. На ее лице нет и следа удивления, что приводит меня в замешательство. Мне отчаянно хочется посмотреть, как разворачивается их встреча, но я не могу рисковать, оставаясь рядом. Когда Розмари движется к нему, ее губы поджимаются.

В уборной я закрываюсь в кабинке, делаю неглубокие вдохи и прижимаю палец к языку, чтобы замедлить кровотечение. Я не ожидала такого поворота сюжета сегодня вечером, но это может стать идеальной кульминацией для моей книги, если я допущу это. Должны ли мы с Розмари обливать друг друга оскорблениями? Должна ли толпа предпочесть наше выступление концерту на сцене? Должна ли я получить пощечину? Должен ли кто-то заплакать?

Снова и снова я оказываюсь то в ловушке, то на свободе под влиянием своих собственных необъяснимых импульсов.

Я так устала.

Опускаю сиденье унитаза и сажусь на него, потому что я трусиха и лицемерка и, в конце концов, есть вещи, которые я не могу или не хочу делать ради писательства.

Проходит несколько минут. Дверь открывается и закрывается, голоса смешиваются со звуком работающего крана. Музыка вибрирует в стенах, в полу, в подошвах моих ног.

Девушки перекрикиваются между кабинками.

– Ты шутишь!

– Не шучу! – раздается в ответ среди приступов хихиканья.

Я спускаю воду – пустая трата чистой воды, к черту, к черту, к черту – и иду к раковинам. Фигура в черном джинсовом платье подносит помаду к губам и наклоняется к зеркалу. Рот медленно окрашивается в красный. Подхожу к раковине и поворачиваю оба крана, холодный и горячий, чтобы добиться идеальной температуры.

Когда фигура в платье выпрямляется, мы смотрим друг на друга в зеркале.

И я отпускаю шутку.

– Нам действительно пора прекратить встречаться таким образом, Розмари.

Она долго смотрит на меня не моргая, будто пытаясь понять, как отреагировать.

– Ого, – выдавливает она наконец, – кто бы мог подумать! – Вытащив бумажное полотенце из диспенсера, Розмари убирает комок туши под веками. – Я действительно люблю эту группу. Люблю так сильно, что купила себе билет и пришла одна. И представь себе: Калеб, конечно же, тоже здесь, наверху. Как и его таинственная девушка!

Таинственная девушка.

– Ну надо же, Калеб здесь?! Вы разговаривали друг с другом?

Сейчас это кажется очевидным. Розмари наверняка знала о любви Калеба к этой группе, этому жанру, этому месту, и поэтому она пришла сюда, чтобы выследить его.

– Пыталась. Буквально несколько мгновений. Но мы не слышали друг друга из-за музыки, и… я не знаю. Мне просто грустно. – Она убирает тюбик красной помады обратно в черный клатч. – Я послала ему сообщение пару месяцев назад, дружеское и ненавязчивое, но он так и не ответил. И Калеб только что поклялся, что ничего не получал, но это невозможно, разве что его новая девушка удалила сообщение или нечто в этом роде, но это полное безумие. Он просто не смог бы встречаться с кем-то таким. Очевидно, я должна смириться, что он не хочет, чтобы я присутствовала в его жизни. Никоим образом.

Кажется, я утратила дар речи.

– Хочешь помочь мне разыскать таинственную подружку? – спрашивает Розмари, демонстрируя свои зубы и разглядывая меня, кажется, немного дольше, чем это необходимо. – Кажется, она покупает им выпивку в баре.

Она знает она знает она знает – мелькает в моем мозгу, и слова рвутся потоком с моих губ.

– Ты издеваешься надо мной, да? Давай покончим с этим, и я все объясню…

– О чем ты? Покончить с чем? – Ее глаза расширяются. – О, я поняла. Теперь ты надо мной издеваешься. – Она со смехом добавляет: – Так мы идем в бар? Мне серьезно нужно немного виски.

Я чувствую замешательство и облегчение и смеюсь в попытке пойти на попятную. Громко.

– Извини, я немного под кайфом. – Я лихорадочно соображаю. – Мы с Лакланом курили до того, как приехали сюда – плохая идея, – из-за этого у меня паранойя по любому поводу…

– Я вижу.

– Фу, мне нехорошо. – Лицо горит, я бросаюсь в ближайшую кабинку – что я наделала, – просовывая палец в горло и издавая достаточно громкий звук, чтобы оправдать свое внезапное бегство.

Я быстро пишу Калебу.

Меня вдруг начало тошнить. Не знаю, с чего, но мне нужно домой. Можем встретиться через две минуты на улице? Прости.


– Наоми, тебе нужна помощь? – раздается голос Розмари, а затем стук в дверь кабинки.

– Нет, – задыхаюсь я и снова вызываю приступ рвоты. – Просто нужно выпустить все наружу. Тебе необязательно оставаться со мной!

Она и не собирается.

– Ладно, хорошо, надеюсь, тебе станет лучше. Встретимся в баре. – Я слышу, как дверь открывается и закрывается.

Я жду еще тридцать секунд, прежде чем выйти из кабинки. Затем начинаю бежать. Я бегу так быстро, что сбиваю у кого-то сумочку с плеча и проливаю чье-то пиво.

Калеб на улице, курит сигарету, когда я выхожу. В последнее время он курит только в стрессовых ситуациях.

– Ты в порядке? – беспокоится он, когда я подхожу.

Покачав головой, спешу вниз по улице. Он без лишних вопросов примеряется к моему шагу. Я благодарна ему за это.

– Меня стошнило, – говорю три квартала спустя. – Может, я что-то не то съела? Я чувствую себя немного лучше. Там было так душно и жарко, а на свежем воздухе так здорово. Давай пройдем по мосту, мне лучше на улице. – Мы меняем маршрут. – А что с тобой? Ты в порядке? Ты куришь, а это значит…

– Я видел Розмари, – объясняет Калеб нетерпеливо. – Она была там, подошла ко мне, пока тебя не было, и начала кричать, нет, плакать, что она ожидала, что я хотя бы… – Он прерывается, затем искоса смотрит на меня. – Клянусь, я не знал, что она там будет!

– Правда? – Я верю ему, но добавляю нотки подозрительности в свой голос, надеясь продемонстрировать некую моральную позицию, прежде чем нам обоим станет ясно, что у меня ее нет.

– Конечно, мы вообще не разговаривали! И, ну, это неловко, но… она сказала, будто недавно написала мне сообщение, а я не получал ничего. Я бы все равно не ответил, но это так странно, что я не видел письма, и так как я знаю, что у тебя есть мой пароль…

– Я заблокировала ее, – говорю не задумываясь. Мы уже на Вильямсбургском мосту. – Мне жаль, это было неправильно, но это напугало меня. Я была зла, что она никак не оставит нас в покое. Она, наверное, все еще любит тебя, поэтому и пришла сегодня!

Нас минуют велосипедисты, несколько других ночных гуляк и грохочущий поезд. Две крошечные фигурки – нас, наверное, отчасти видно сквозь щели в красно-стальном барьере за милю отсюда.

– Ничего хорошего из этого не вышло бы, ты должен это понимать.

Калеб делает последнюю затяжку, а затем бросает сигарету с моста в воду.

– Господи, Наоми, тебе действительно пора перестать копаться в моем телефоне. Блокировать ее – значит контролировать и обманывать, ты ведь понимаешь это? Что случилось с попыткой доверять друг другу?

– Мне очень жаль, – повторяю я. – Клянусь, этого больше не повторится. Я увидела ее имя в твоем телефоне и запаниковала. Воспоминания были слишком свежи. О предательстве. – Помни об этом, Калеб. – Можешь сменить пароль прямо сейчас, если тебе от этого станет легче…

– Нет, не в этом дело. – Он качает головой. – Ирония в том, что вчера я сделал тебе дополнительный ключ.

– Ключ? – недоуменно повторяю я.

Он достает из заднего кармана сложенный конверт:

– Для тебя, от моей квартиры. Я подумал, пора бы уже.

Калеб протягивает его мне. Пальцем нащупываю внутри бугорок в форме ключа.

– Мы так часто ездим туда-сюда, и я хотел, чтобы ты чувствовала себя желанным гостем.

– О. – Я сглатываю. – Спасибо! – И не забываю добавить: – Я сделаю для тебя такой же.

– Только если ты сама этого хочешь. Я не собирался давить на тебя. Дело не в этом. Я хочу, чтобы ты мне доверяла. Могу ли я доверять тебе?

– Да, конечно. – Я отчаянно хочу заслужить его доверие. Проходит еще один поезд, громко и быстро. Мост грохочет под нашими ногами. – Ты ведь не назвал мое имя Розмари, когда она столкнулась с тобой, верно?

– Нет. – Калеб хмурит брови. – Почему ты спрашиваешь? Я уже сказал тебе, она знает о твоем существовании, но я все равно предпочитаю держать некоторые вещи в тайне…

Я чувствую облегчение.

– Нет, все хорошо, я рада. Не хочу, чтобы какие-нибудь сумасшедшие бывшие преследовали меня.