Юлия Кристева, Филипп Соллерс

Брак как произведение искусства

JULIA KRISTEVA

FILIPPE SOLLERS

DU MARIAGE CONSIDÉRÉ COMME UN DES BEAUX-ARTS



Предисловие Филиппа Соллерса

Приключение

Я не собирался когда-либо жениться.

Тем не менее однажды я женился.

Однажды и навсегда.

Думаю, об этом невероятном, крайне увлекательном приключении стоит рассказать подробнее.

Будимир

Откуда же взялось название «Брак как произведение искусства»? Оно иронически отсылает к произведениям Томаса де Квинси («Убийство как одно из изящных искусств») и Мишеля Лейриса («О литературе, рассматриваемой как тавромахия»). Как правило, брак — это конфликт, один из участников которого является жертвой. Люди женятся из меркантильных соображений или находясь в плену иллюзий, время стирает этот хрупкий контракт нормальности — они разводятся, женятся повторно, либо пребывают во взаимном разочаровании.

СОН ДУРАКОВ

В нашем случае все обстоит иначе: оба супруга в равной степени сохраняют свою творческую индивидуальность, постоянно стимулируя друг друга. Таким образом, речь идет о новом искусстве любви, которое очень плохо принимается разложившимся, озабоченным порядком обществом. Брак как социальная критика и поэтическая апология свободы, направленная против всякого рода обскурантизма? Почему бы и нет.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Предисловие Юлии Кристевой

Как-то раз я услышал одну жуткую историю про девочку Оксану. Она несколько лет прожила с собакой в одной конуре. Собака заменила ей мать. Родной отец, хронический алкоголик, кормил дочь объедками. Чтобы каким-то образом выжить, девочке пришлось перенять повадки у животных: она лаяла, бегала на четвереньках, гоняла кошек. Настало время, и про Оксану узнали правоохранительные органы, девочку увезли в интернат. Там её научили говорить, ходить, писать, пытались вновь сделать человеком. И, казалось бы, это получалось. Но когда Оксану спросили, как, по её мнению, лучше жить, по-людски или по-собачьи, она ответила: «По-собачьи».

Соединение двух иностранностей

Глядя на то, как сейчас живут люди, бывает больно осознавать, что жизнь подавляющего большинства населения нашей планеты проходит бесцельно и не имеет смысла. Толпы зомбированных системой порабощения людей заполнили города планеты. Проведите эксперимент: спросите у друзей, знакомых, в чём смысл их жизни. Вы не получите вразумительного ответа. Они просто живут, им некогда и незачем задумываться над смыслом жизни!

Намекая на «Убийство как одно из изящных искусств» Томаса де Квинси (1827–1854), название нашей книги «Брак как искусство» также отсылает к «О литературе, рассматриваемой как тавромахия» Мишеля Лейриса (1945–1946). Но какое отношение имеет брак к преступлению, корриде и литературе, скажете вы? На первый взгляд — почти никакого. Будем ли мы иронизировать над институтом брака, который с древнейших времен был призван обезопасить для людей сексуальность, или эстетизировать жизнь вдвоем? Или узаконивать условности?

Если мы проведём аналогию с девочкой Оксаной, то можем сказать, что их устаивает собачья жизнь.

Не совсем так. Скорее, попытаемся рассказать все о страсти, откровенно и бесстрашно, не искажая прошлого и не приукрашивая настоящего, без сенсационных откровений о любовных наваждениях и эротических фантазиях, которыми отныне изобилуют мемуары-«селфи». А также обойдемся без напыщенности и готического трэша, таящего в себе немую боль.

Работа, еда, сон — удел большинства людей. Мало кто задумывается, отчего же он так живёт? Для чего необходимо ходить на ненавистную работу, проводя практически всю свою активную жизнь на ней? Мы зарабатываем деньги, которых хватает лишь на пищу и ещё на что-то немногое, что не может нас сделать счастливее, а скорее, наоборот, делает более несчастными. Каждый день мы приходим домой только для того, чтобы отдохнуть, поесть, в общем, набраться сил для следующего рабочего дня. По своей сущности мы являемся рабами. Да и слово «работа» означает труд раба. Вот только рабовладельцы стали более изощрёнными и от своих рабов они получают сейчас отдачу намного больше, чем раньше.

Однако, если страсть не избавляет ни от тревоги, ни от агрессивности, ей не чужды ни острая плотность (тавромахия), ни сладострастие стремления к смерти (убийство, самоубийство). Может ли брак стать местом этой алхимии? Ответ: да, но при определенных условиях.

В праславянском обществе тот, кто трудился, платил десятину (десятую часть от прибыли), как добровольное осмысленное пожертвование на нужды общества. Он был хозяином своего труда и только сам был вправе распоряжаться своими доходами.

Удача и свободы

Насколько велики были шансы, что Юлия (родившаяся в 1941 году в болгарском городе Сливене) и Филипп (родившийся в 1936 году во французском городе Бордо), в романах которого описываются несоизмеримые сингулярности, встретятся в Париже в 1966 году? Что они будут любить друг друга до, во время и после майских событий 1968 года? Что они поженятся в 1967 году? Невелики. Вероятность этого события составила бы ничтожно малое число…

Современная система налогообложения устроена таким образом, что у людей не остаётся денег для свободного проживания, всё своё активное время мы вынуждены тратить на работу. Налоги доходят до 98 % от прибыли, ни о какой добровольности оплаты их не может быть и речи. Нас обязали отдавать заработанную своим трудом львиную долю прибыли. Кто-то распоряжается посредством государства результатами нашего труда, а следовательно, владеет нами. Куда идут средства, полученные от наших налогов, мы можем лишь догадываться. А государство устроено таким образом, что оно не выживет без драконовского налогообложения.

И тем не менее «эта штука» существует. Этот брак действительно был заключен в мэрии; он длится и по сей день, безусловный и живой, потому что всегда подчинялся лишь собственному закону: беспрестанная подстройка, любовная и осознанная, питаемая двумя взаимными и беспрекословными свободами.

Нам сейчас внушают, что мы свободны и живём в демократическом обществе. На деле демократия есть власть демонов, а где власть, там нет места свободе, где демоны, нет счастья.

Она: пережившая больше испытаний, с замкнутым характером и византийским происхождением, чужеземка, сбежавшая от коммунистического режима, которой Фрейд не дает утонуть в водоворотах глобализованных веры и знания. Он: в большей степени хитрец и экстраверт, уроженец департамента Жиронда, житель Венеции, любимец женщин, анархист, тайный проводник божественной жизни в безупречность французского языка, запечатлеваемую им в литературе и политике.

Винить государство, в частности правительство, президента в создавшейся ситуации бессмысленно, они лишь орудие в руках действительного правителя. Более того, они ищут пути выхода из-под власти этого правителя и в последнее время это особенно становится заметно. Они хотят самостоятельно править миром. Но всё безуспешно, так как именно демоны создали государственные системы и выйти из-под власти демонов, используя демонические методы, невозможно. Для этого необходимы абсолютно другие способы противостояния, основанные на свободном строении общества, где отсутствует власть и иерархия, где главенствующая роль отведена семье, а семья, в свою очередь, является самодостаточной единицей общества.

Остановимся на этом: впереди — не шокирующие факты о жизни и творчестве двух главных персонажей, но исследование двух путей, которые сходятся, расходятся и дополняют друг друга, очерчивая пространство, конкретное, бесценное место, коим является ИХ брак. Непрестанно принимаемый, сооружаемый, разрушаемый, восстанавливаемый с того момента, как они ощутили необходимость в СОВМЕСТНОЙ ЖИЗНИ. Живое, словно организм, место, где целые пласты в каждом из супругов одновременно исчезают — убитые или покончившие с собой во имя свободы одного из них, и оживают в непредсказуемых, поразительных, стыдливых проявлениях в ходе непрекращающегося повторения.

Человек должен сам нести ответственность за свою судьбу, он вправе выбирать цель своей жизни и самостоятельно к ней идти. На данный момент у нас нет такого выбора. Нам не с чем сравнивать нашу жизнь. Мы и представить себе не можем, что возможно жить иначе — в свободном, счастливом мире, где смыслом наполнено каждое мгновение, а счастье является нормальным и постоянным состоянием каждого члена общества, где человек поистине свободное существо и никто и ничто, кроме воли самого человека, не влияет на его деятельность и где возможно самому вершить свою судьбу, не прибегая к помощи посредников, будь то государственные или религиозные деятели, способные повести по выгодному лишь для них пути.

Место, где нужно быть

Написав книгу, я хочу показать в ней, что существует возможность выбора для каждого: оставить всё так, как есть, либо устремиться к другой, свободной, наполненной счастьем жизни. К огромному сожалению, даже при наличии такого выбора, сделать его сложно. Причина тому — геополитическая ситуация, в которой мы живём; она выгодна для тех, кто на данный момент реально правит планетой. Выбрав иной, более осмысленный образ жизни, мы вынуждены будем пытаться вырваться из-под их контроля. А они, в свою очередь, не пожелают терять своей власти над людьми. В этом случае нам предстоит столкнуться с их упорным сопротивлением, в котором демоны будут использовать всю свою жестокость и коварство.

Вы приблизитесь к этому месту посредством бесед. Слова, размышления, вопросы, мнения и смех являются элементами, присущими супругам, неотделимыми от личности каждого из них. Они напоминают об этом сосуществовании — сначала вдвоем, затем втроем, с сыном Давидом, рождение которого расширило уязвимое пространство брака.

Подавляющее большинство процессов, происходящих сейчас в обществе, искусно управляется отлаженным механизмом, созданным единым правителем планеты. Корни режима, при котором нам выпало жить и который подчинил себе весь мир, уходят в глубокую древность. Они так прекрасно упрятаны от непосвящённых, что в течение тысячелетий человечество и не могло помыслить об истинном устройстве общества. Изменить своё общество, не зная, с чем и кем мы имеем дело, невозможно. Поэтому надо понимать, что мешает нам жить свободно и счастливо. Осмыслить это — значит быть вооружённым против своего противника.

По правде говоря, брак имеет лишь один возможный смысл — сингулярный. Ни романтическая иллюзия быстротечной «любви с первого взгляда», рискующая погибнуть в сжатии вне времени и мира; ни совершенство «симбиотической» пары, члены которой проявляют во всем единодушие, здесь неуместны. Нет, брак двух сингулярностей опирается не столько на закон, который лежит в его основе, сколько на глубокую убежденность, которую не поколеблют ни радости, ни горести, коим нет числа, — убежденность в том, что «это то место, где нужно быть»[1].

Было бы неверно обвинять современное общество в духовном и нравственном упадке. Было бы неверно вообще кого-либо обвинять в том, что наши судьбы неподвластны нам. Сейчас мы пожинаем плоды усилий того, кто с помощью вероломной силы, коварства, бесстыдства подчинил своей воле почти всё население планеты. На то были свои предпосылки, нам не изменить прошлое. Но нам подвластны настоящее и будущее.

Слово «брак» стало для нас обоих — с течением времени — реальностью, которая нас воссоздает «в моменты, когда время останавливается, как милость и невидимая угроза, как субстанция, которая питает и окружает каждую вещь, не смешиваясь с ней». Она не устраняет боль от отказов, жертв, убийств, кратких возрождений в нем и вне его; она не отрицает наши животные рефлексы, жестокость и безумные порывы, поражения, болезни и лечение или неминуемую смерть. В ней и с ней эти треволнения сменяются высшей связью — единственно возможной по причине своей ясности, — которая заставляет меня быть там, где я должен быть.

* * *

Мужчина, женщина: разговаривают

Имена, которые мы вынуждены сейчас носить, не являются нашей собственностью. На протяжении десятков веков была отлажена целая система уничтожения славянской культуры. Одним из пунктов этой системы являлась и является подмена исконно славянских имён чужеземными.

На каком языке? На языках, которые были нам даны для того, чтобы учиться, приручать, модулировать. Чтобы превратить наше согласное несогласие в нечто гораздо большее, чем защищенность — в фундамент, на котором строят долгосрочные отношения существующие вместе порознь два человека, не являющиеся жертвами войны и мира полов, но старающиеся мыслить их, каждый — всем своим телом, невероятно, правда? Чтобы жить, давать жизнь и делать менее тягостным осознание ее конца, не позволяя «умереть двум полам поодиночке» (как того опасались и то предсказывали Вилье де Лиль-Адан и Марсель Пруст).

Подавляющее большинство имен, которыми мы называем своих детей, иудейские и греческие. Со времён навязывания Руси так называемого христианства имена стали носить регистрационный характер. Они отражали не суть человека, а принадлежность системе. И давались соответственно дате рождения, в честь того или иного религиозного деятеля (святого). С наделением таким именем новорождённому давалась сила для выживания, взамен ребёнок лишался возможности самостоятельно осмыслять окружающий его мир и свои действия. Церковь накладывала свою лапу на дальнейшую судьбу человека, так как имя принадлежало ей, а не человеку, носящему его, а так как церковь являлась и является орудием верховного правителя, то, следовательно, получается, что через имя наречённый таким образом вливается в ряды его армии. В настоящее время роль церкви как регистратора людей взяло на себя государство, что, в принципе, ничего не меняет, хозяин тот же. Сейчас государство регламентирует наличие фамилии и отчества, что позволяет более легко находить и, соответственно, контролировать каждого своего гражданина.

На последующих страницах нашли свое отражение сегодняшние переживания, связанные с браком. Без иллюзий относительно невероятного слияния двух тел в одно и предложения «разнообразия» в качестве отличного решения для спасения идиллической, неудавшейся «совместной жизни». Вас просто и честолюбиво приглашают рассмотреть опыт брака как один из видов искусства.

Моё теперешнее имя, записанное в паспорт, принадлежит государству, и я не имею никакого права подписывать им свою книгу. В противном случае право на мой труд будет заявлено государством, которое будет использовать его в своих интересах.

Будимир — это то имя, которым я звался в своей прошлой жизни, по этой причине здесь как автор подписываюсь им.

I.

Будимир — это тот, кто донёс свои знания до меня, по этой причине я ставлю это имя на своей книге.

ВЗАИМОПОНИМАНИЕ, СМЕХ, БОЛЬ[2]

Будимир пришёл сюда из мира Кирия, созданным древними апрянами как убежище от начинающих складываться в то время систем тотального контроля. В Кирии был сохранён ведический уклад жизни таким, каким он был до начала эпохи властвования демонов.

«Нувель Обсерватер»: Прежде всего, что такое, по-вашему, любовь?

Оттуда можно без искажений проследить историю человечества за последние пять тысяч лет и указать, по какой причине мы удостоились участи жить под игом некоего правителя и какие механизмы контроля он использует.

Находясь в роли сторонних наблюдателей, апряне создали целый комплекс мер, составляющий собой стратегию по достижению личной и общественной свободы, а также выхода из-под тотального контроля властных сил. В конечном результате благодаря этой стратегии у человечества появился шанс освободиться от власти демонов.

Филипп Соллерс: Это слово используется настолько бездумно и бессистемно в нынешней торговле чувствами, что может вызвать чувство стыда или отторжения, как, например, у Селина: «Любовь — это бесконечность, доступная пуделям». Но все же это серьезный вопрос, заслуживающий ответа. Есть слово, которое мне не нравится — «пара»: всегда его терпеть не мог. Оно связано для меня с ненавистной мне литературой. Мы с Юлией поженились, это понятно, но у каждого из нас своя личность, своя фамилия, своя деятельность, своя свобода. Любовь — это полное признание другого человека в качестве другого. Если он является близким для вас человеком, как в нашем случае, задача, по моему мнению, состоит в том, чтобы в различии была гармония. Различие между мужчиной и женщиной неустранимо, их слияние невозможно. Следовательно, нужно любить свою противоположность, но в этом-то и заключается вся прелесть. На ум приходят слова Гёльдерлина: «Все диссонансы жизни — только ссоры влюбленных. Примиренье таится в самом раздоре, и все разобщенное соединяется вновь. Расходится кровь по сосудам из сердца и вновь возвращается в сердце, и все это есть единая вечная пылающая жизнь»[3].

Здесь уместно отметить, что речь не идёт о насильственном свержении существующего общественного строя. Насилие способно породить лишь новое насилие и ещё более безобразное общество, примеров тому много. Более того, общественный строй, в котором мы сейчас живём, просто был необходим, в нём мы закаляемся, приобретаем силу и опыт. Я даже воздержусь от того, чтобы называть власть демонов злом, хотя, кажется, это очевидно. Без этого периода не был бы возможен эволюционный процесс. Необходимо воспринимать создавшуюся обстановку в мире как данность. Но данность, которую необходимо изменить.

Юлия Кристева: В любви есть две неразрывные составляющие: нужда во взаимном понимании и постоянстве и драматичная потребность желания, которая может привести к неверности. Любовные отношения — это тонкая смесь верности и неверности. Литература предлагает нам огромное разнообразие примеров любовных отношений: от романтических и куртуазных представлений прошлого до непристойных и напряженных изысканий современных авторов. Нашей цивилизации свойственно размышлять на тему отношения полов и чувств, отталкиваясь от пары верность/неверность.

Для продвижения к свободному обществу нам требуется цель — сделать каждого человека счастливым. Самоотверженно продвигаясь к этой цели, каждый из нас на этом пути испытает радость от своих действий. Мы в состоянии создать поле творчества, где труд заменит собой работу. И удовольствие, полученное от своего труда, будет важнее его оплаты.

«Н.О.»: Но разве можно соединить верность с неверностью?

Путь к свободному обществу не прост, я не в состоянии назвать сроки, когда восторжествует победа над демонами, но действовать необходимо незамедлительно. Результаты не заставят себя долго ждать, изменение начнётся немедленно, и мы будем изменяться сами. Кто начнёт — тот первым станет свободным и счастливым, а далее процесс пойдёт по нарастающей до полного уничтожения систем, созданных правителем.

Ю.К.: Вначале постараемся определить, что такое верность. Можно сказать, что это: постоянство, защита, уверенность на долгосрочной основе. Не утратила ли тема верности, унаследованная нами от прошлого и от родителей, своей актуальности, не идет ли речь о пережитке, который современная эпоха и сила желаний должны искоренить? Не думаю. Сейчас я говорю как психоаналитик: ребенку нужны две фигуры, два имаго, иначе он не сможет взаимодействовать с миром. Разумеется, это мать и отец, о котором мало говорят, — отец, играющий важную роль в первичной идентификации ребенка. Не эдиповский, запрещающий, а любящий отец. В наших любовных отношениях мы тоже ищем варианты этих родительских образов. Такова физическая потребность в верности. Когда у нас есть эти точки опоры, эти элементы стабильности, мы можем себе позволить сделать свои чувственные или сексуальные отношения более свободными и дать волю желаниям.

ГЛАВА 1

Ф.С.: Печально, что неверность систематически сводится к проблеме секса. За одно столетие мы перешли от сексуальности, воспринимаемой в качестве дьявольщины, до управления, с помощью рекламных и технических средств, сексом, приобретшем первостепенное значение. Считается, что секс должен выражать истину, всё и вся у людей, при этом упускается из виду остальное — неизменяемость чувства с течением времени, интеллектуальные достижения. В прежние времена общество секс демонизировало, теперь оно делает его обязательным и скучным. Меня зачастую обвиняли в том, что в моих романах также чрезмерно раздута тема секса. Но это нелепость. Я всегда представлял сексуальность максимально деликатно, отрешенно, иронично, как всем знакомое желание, без которого, однако, можно прекрасно обходиться. Я веду к тому, что сексуальная неверность кажется мне незначительной. Есть вещи и посерьезнее.

НАЧАЛО СЛУЖБЫ

Службу в Советской Армии я проходил на территории Украины, недалеко от Харькова.

Ю.К.: Я думаю, сексуальность понималась как протест против нормы, и, вероятно, это было необходимо в обществе, в котором над людьми довлели религиозные и пуританские запреты. Тогда как сегодня много говорится об уходе в себя и о возвращении к норме. Это несомненный регресс и проявление консерватизма. Но также и осознание того, чем был сексуальный протест. У него имелся смысл — свобода. Но в то же время он был бессмыслен, доказательство тому — разрушение зачастую себя самого и другого. В отношениях между мужчиной и женщиной может существовать «внешнее» по отношению к сексуальным и чувственным отношениям, в которых присутствует уважение к телу и чувствам основного партнера. Верность заключается именно в этом. А не в том, чтобы никогда не расставаться и быть единственными друг для друга.

Войсковая часть, куда я попал, располагалась на территории бывшего женского монастыря.

Ф.С.: Можно к этому добавить слово «доверие»? У Вивана Денона есть прекрасное выражение, которое меня глубоко поразило: «Люби меня, то есть не подозревай меня».

Первое, что делают с новобранцами — приводят в подобающий для армии вид. Для этих целей служит баня, куда нас и привели. Баня представляла из себя жалкое зрелище. Она находилась в одном здании с котельной и являла собой памятник сталинской индустрии с ужасно коптившей в небо трубой и щербатым красным кирпичом, испещрённым надписями типа «ДМБ-83».

Ю.К.: Подвох в выражении «Люби меня, то есть не подозревай меня» состоит в том, что оно означает: «Будь моей мамой» или «Будь моим папой» — речь идет об идеализированных «матери» и «отце». Во многих парах, называющих себя верными и прямо-таки воплощающих собой верность, прочно установились детско-родительские отношения. Для людей нашего поколения, которые иначе строят свои любовные отношения, подобная игра представляется невыносимой. Однако следует признать, что у неверности тоже немало отрицательных сторон. Как ни крути, а это испытание. Иногда она причиняет боль и влечет за собой смерть. Но она же может стать поводом для шуток.

Баня, по своей сути, есть врата в армию, там нам суждено было оставить свою гражданскую шкуру в виде тех шмоток, в которых нас доставили сюда, и облачиться в форму доблестной советской армии. Внутри баня также выглядела удручающе. Голые стены, крашеные уже облупившейся масляной краской, гулом отражающиеся звуки жестяных шаек и негромкие голоса моющихся. Пар от горячей воды заполнял весь объём отделения для мытья. Поэтому, блуждая словно в тумане, долго приходилось искать свободную шайку и мыло, а затем, когда воду удавалось набрать, отстояв очередь, искать свободное место, где можно примоститься и помыться. Так как в очереди за водой стоять охоты мало, то мы старались обойтись одной шайкой воды, хорошенько намыливались, затем смывали мыло из шайки.

Ф.С.: Должен сказать, что верность — это своего рода обоюдное детство, форма невинности. Ведь, по сути, мы дети. Переставая ими быть, мы становимся неверными. Все остальное — встречи, страстные чувства, — на мой взгляд, не столь важно. Истинная неверность состоит в затвердевании отношений в паре, в косности, когда серьезность превращается во враждебность. Это прежде всего духовная измена. Кстати говоря, я против любой прозрачности. Например, я отрицательно отношусь к договору, заключенному между Сартром и Бовуар. Я — за тайну.

Помывшись таким непривычным ещё для нас способом, мы выходили в раздевалку, где нас ждали несколько очередей за получением обмундирования: сапог, ремней, трусов, портянок, х/б. Очень тщательно подходили к размеру сапог, они должны были быть как раз на ногу, но остальное если на два-три размера больше, то ничего страшного, весит мешком — ну и пусть, салага хорошо не должен выглядеть. Облачившись в форму, я стал совсем другим человеком. «Теперь я военный» — с небольшой долей гордости подумалось мне. Надев военную форму, я подумал, что выгляжу как в кино, и некоторое время даже наслаждался ей. Я представлял, что являюсь документальным кинематографистом и, как сторонний наблюдатель, изучаю жизнь военных.

Ю.К.: Чувство верности берет свое начало в детстве, в потребности в безопасности. Лично я получила в детстве гарантии верности. Это придало мне большую уверенность. В молодости мне приходилось страдать от сексуальной неверности, но не могу сказать, что я воспринимала это как измену. На самом деле, мне кажется, что мне невозможно изменить. Или, если угодно, измена по большому счету меня не трогает. Хотя, в отличие от тебя, Филипп, я не считаю, что тайну можно сохранить. Рано или поздно все становится известно.

Нас, молодых бойцов повели в казарму. Мы шли через всю часть, неумело шагая в непривычно тяжёлых сапогах. На нас с интересом глядели старослужащие.

Ф.С.: Я говорил об идеологии прозрачности у некоторых семейных пар.

— Эй! Откуда вас привезли? — спросил один из них.

— Из Москвы, — ответили из строя.

Ю.К.: Необходимо внести ясность: у мужчин и женщин не одинаковые эмоциональные и сексуальные интересы. Они по-разному испытывают сексуальное наслаждение, у них разные отношения с властью, обществом, детьми. Мы — пара, образованная двумя чужестранцами. Наши национальные различия еще больше подчеркивают очевидный факт, который зачастую мы отказываемся признавать, — мужчина и женщина по отношению друг к другу чужестранцы. Между тем, пара, которая приемлет свободу двух чужестранцев, может стать настоящим полем битвы. Отсюда вытекает необходимость в гармонизации. Верность — это некое подобие гармонизации иностранности. Гармония возвращается, если вы позволяете другому быть таким же чужаком, каким являетесь вы сами. Фальшивые звуки превращаются в элементы симфонии.

— Вешайтесь! — своеобразным колоритом подбодрил нас старослужащий.

«Н.О.»: Являлась ли допустимость связей на стороне условием вашего союза, или обстоятельства сложились так, что однажды вы нарушили клятву верности, которую дают друг другу юные влюбленные?

Они явно смеялись над нами. Им-то уже известны все тяготы службы. А нас вели, словно скот на закланье. Мы не знали, что ожидает впереди.

Ю.К.: Мы никогда не давали друг другу такой клятвы.

Вот это и забавляло старослужащих.

Ф.С.: Мы встретились уже не в столь юном возрасте. Юлии было двадцать пять, мне — тридцать. Вскоре после этого случились майские события 1968 года — период усиленного экспериментирования в духовной и телесной сферах. В ту пору не существовало контрактов. Свобода била ключом.

Я с интересом смотрел по сторонам, рассматривая территорию части, где мне придется впоследствии служить два года. Агитационные плакаты, аккуратные дорожки и много-много роз. Чувствовалось, здесь любят порядок. Проходя мимо плаца, я невольно обратил внимание на марширующих солдат. Мне даже стало нравиться здесь. До этого моё воображение рисовало армию только в грязных тонах, практически ничем не отличающейся от зоны.

Ю.К.: В конце 1960-х годов, на которые приходится наша молодость, в любовных отношениях царила такая свобода, что так называемая неверность не воспринималась в качестве таковой. Теперь мы живем в иную эпоху, когда безработица, сокращение протестов, боязнь СПИДа приводят к тому, что семье и верности вновь отводится главенствующее место.

Мы поднялись в казарму. Вокруг чистота. Огромные окна делали её светлой. Дощатый пол было покрашен темно-красной краской, сверху покрыт мастикой и натёрт. Высокий потолок позволял установить двухъярусные кровати.

Нас построили в центре казармы, распределили по взводам, познакомили со своими сержантами и выделили каждому койку и тумбочку. Мне досталось место на втором ярусе, чем я и остался доволен.

Ф.С.: История движется, как маятник. Эпохи открытости сменяются эпохами закрытости. Изменчивая свобода XVIII века, за которой последовал Террор, затем Реставрация. Пертурбации 1920–1940 годов, и вдруг — лозунг «Работа. Семья. Родина». Важные положительные изменения во второй половине 1960-х годов, а потом пятнадцать лет апатии, сползания назад и, наконец, возврат к прошлому, обусловленный беспокойством и депрессией.

Самые трудное время в армии — это первые дни. Я ещё не отдавал себе отчёта, что всё, тепличная жизнь под крылышком родителей закончилась. Здесь никто и не подумает жалеть тебя, входить в твоё положение. Здесь есть устав и по нему надо жить, а выше устава имеется прихоть сержантов. Которая основана на злости, накопленной за первый год унижения во время службы, безнаказанности и данной власти над рядовыми.

Ю.К.: Действительно, в наше время потребность в безопасности стоит на первом плане, а экономическая самостоятельность крайне ограничена. Мы не можем себе позволить иметь анархическую точку зрения на неверность без малейшей психической безопасности. И, разумеется, без малейшей финансовой независимости. Однако женщины, несмотря на все приложенные усилия, пока еще ею не обладают.

Первая неделя в части тянулась мучительно долго. Всё для меня было новым: порядки, атмосфера, царящая вокруг, обстановка, привыкнуть к которой было сложно. Вначале было непонятно, чего от тебя хотят. Звери-сержанты орали на солдат, как будто последние были и не люди вовсе, а стадо скота. Шло планомерное уничтожение личностей и стирание из памяти всего, что было связано с жизнью на гражданке, чтобы заполнить её армейскими порядками и армейской бытовухой. Из нас делали нелюдей, то есть солдат, у которых не должно быть никаких чувств, никакой гордости, а лишь готовность выполнять приказ старшего по званию, каким бы он ни был бредовым.

Ф.С.: Мы с Юлией совершенно равны в экономическом плане. Только при наличии этой данности можно по-настоящему рассуждать о тонкостях любви и проблемах верности.

Команды сержантов должны были выполняться быстро и точно. Если этого не происходило, сержанты превращались в психов. Они орали на пределе своих голосовых возможностей, заставляли отжиматься до изнеможения, отсылали чистить туалет, не давали спать по ночам, десятки раз отрабатывая команду «отбой-подъём». Они добивались от нас беспрекословного подчинения, у нас не было поддержки. Без неё было очень сложно. Друзья, родители — все остались там, дома. Здесь я был один. Мне нужны были тёплые слова, я хотел получать письма, но написать их не мог. Когда я брал лист бумаги и ручку, руки начинали дрожать и мне еле удавалось сдерживать слёзы. Я убирал свои письменные принадлежности в тумбочку, так и не начав писать, чтобы взять себя в руки. Мне безумно было жалко себя. По прошествии двух лет, когда я вернулся домой, то взглянул на те первые армейские письма. Неровные, сбивчивые буквы, выведенные трясущейся рукой, явно выдавал моё ужасное тогдашнее состояние.

Ю.К.: Мы говорим о поведении экономически самостоятельных людей. Иначе наш разговор был бы невозможен.

В армию меня призвали в мае. Заканчивалась весна и на улице стояла страшная жара. Новобранцами она переносилась особенно тяжело. Ноги не привыкли к тяжелым и жарким сапогам. Форма, сделанная из плотной хлопчатобумажной ткани, также не способствовала охлаждению организма солдата. Застёгивать куртку положено было до самой верхней пуговицы включительно, да ещё и крючок на воротничке. В такой форме не то чтобы бегать и выполнять какие-либо работы, даже стоять под солнцем невероятно тяжело, а стояли мы долго, часами. Нас учили строиться, маршировать, слушать командиров по стойке «смирно». Возвращаясь в казарму, все бежали в умывальник, чтобы жадно присосаться к краникам с водой. Помню, от чрезмерного употребления холодной воды у меня разболелось горло.

«Н.О.»: Вы упомянули о знаменитом договоре, заключенном между Сартром и Бовуар, согласно которому они рассказывали друг Другу о своих внебрачных похождениях…

До армии я усердно занимался каратэ и ушу. На мой взгляд, достиг в этом неплохих результатов. По каратэ у меня на тот момент был красный пояс. Уроки ушу я брал у своего друга, с которым познакомился на тренировках по каратэ. Степень его мастерства была такова, что он один мог свободно вести бой с тремя такими же, как я, по уровню подготовки противниками. Он часто занимался со мной, и индивидуальный подход сделал своё дело. Я многому у него научился и быстро совершенствовал своё мастерство.

Ф.С.: Мне кажется, вся эта история с откровенностью была в действительности одной из форм взаимной ингибиции, словно они подписали договор о двусторонней фригидности. Почему я так думаю? Об истинном сексуальном удовольствии молчат. Кроме того, мы толком не знаем, как он жил: замкнуто, уединенно… Я думаю, в силу благородства, равнодушия он зачастую не обращал внимания на то, что о нем говорят. У него была своя тайная жизнь. Жаль, что он не оставил о ней письменных свидетельств. Мне кажется, он, не подавая вида, обходился без женщин. Во всяком случае, в его книгах не встретишь по-настоящему интересных женских персонажей. Впрочем, их нет ни у Камю, ни у Мальро. Я узнаю больше о женщинах от Пруста! (Смех.) По правде сказать, все это довольно неубедительно.

Друзья по спорту, которые уже прошли службу в армии, посоветовали не скрывать от отцов-командиров моего спортивного прошлого. Так я и поступил.

Чтобы иметь представление, кто у них служит, офицеры батареи проводят с каждым новобранцем беседу, в процессе которой заполняется анкета.

Ю.К.: Сартр и Бовуар были анархистскими террористами. Их книги отличает непревзойденная интеллектуальная и моральная смелость, до конца еще не оцененная. Они создали ударный отряд для ведения анархистской террористической деятельности. В основе этого отряда лежит их общая история — истории людей, получивших психологические травмы. С одной стороны, эдипов комплекс у Сартра, который вырос без отца и страдал от того, что был крайне умен, но уродлив. А с другой — Бовуар с ее мужскими амбициями, холодным разумом и, возможно, сексуальными проблемами. И со всем этим они сотворили нечто потрясающее — показали всему миру, восхищенному и неизменно завистливому, что мужчина и женщина могут вместе жить, говорить, писать. Попробуйте — и узнаете, легко ли это! Однако их террористический акт заключался в том, чтобы обжечь всех, кто приближался к этой паре, превратив их в жертвы. Их знаменитая «откровенность» была своего рода созданием партии власть имущих, действующей против кучки поклонников. Но эти неповторимые отношения нужно более глубоко исследовать, и уж точно не обличать.

Меня также вызвали в кабинет комбата.

«Н.О.»: А что вы скажете об отношениях Арагона и Эльзы?

Политрук монотонным голосом задавал вопросы: откуда призвался? Где учился? Когда родился? Занимался ли спортом? Не думаю, что ответы на вопросы каким-то образом скрашивали его жизнь, он делал свою работу и всем своим видом показывал, как ему скучно. Но когда политрук услышал, что я занимался каратэ и ушу, заметно оживился.

— Интересно, интересно, — он оценивающим взглядом посмотрел на меня. — И долго?

Ю.К.: Миф об их паре — такая же защита, как и их принадлежность к коммунистической партии. В партию можно вступить по разным причинам, но в случае Арагона, несомненно, имело место желание обезопасить себя от рисков сексуального характера. Точнее, от внутреннего неблагополучия, вызванного неверностью. Речь идет о его мучительном романе с Нанси Кюнар, из-за которого он чуть не покончил с собой и который он скрыл в культе Эльзы. Перед нами неоднозначный и печальный пример ложной супружеской пары с поэтической нагрузкой. После смерти Эльзы Триоде это приняло иные формы, поскольку в то время Арагон открыто заявил о своей гомосексуальности. Но, прежде, не нужно забывать о замечательных страницах рассказа «Лоно Ирены» («Le Con d’lrene»), написанных им о женском теле и сексуальном наслаждении так, словно он поглощает женское начало, пожирает его изнутри. В этих историях о неверности следует учитывать бисексуальность каждого из партнеров, которая еще больше препятствует сохранению традиционной верности. Мы опять-таки имеем дело с истинами, которые трудно принять.

— Четыре года.

Ф.С.: Бисексуальность — тема будущего… (Смех.)

Ю.К.: Ну да! Хоть большинство людей и пытается скрывать свою бисексуальность под маской, все думают об этом.

— Пояс имеешь?

Ф.С.: Я несколько раз был в гостях у Арагона. Эльза Триоле то и дело внезапно заходила в его кабинет, где мы разговаривали. Это было забавно. Однажды она подписала мне одну из своих книг: «Ф.С., с материнской любовью». Больше мы не виделись.

— Имею, коричневый, — соврал я, желая поднять себе цену.

«Н.О.»: Еще одна супружеская пара, оставившая след в своей эпохе, — Даниэль и Франсуа Миттеран.

— Это хорошо! У нас комбат большой любитель каратэ. Я думаю, он тобой заинтересуется. Ты не против с ним позаниматься?

Ю.К.: Мифический образ пары соответствует потребностям общества. Единство группы, в частности, национальной, питается фантазией о первоначальном союзе — союзе родителей. Именно этот первичный миф о сплоченности, который трещит по швам, используют политики разных стран, чтобы пускать пыль в глаза «народным массам». В США это явление приняло форму водевиля с подозрениями в неверности, которые запятнали — и реанимировали — карьеру Клинтона, а в Великобритании — саги о Чарльзе и Диане. Не только во Франции можно увидеть, как законная супруга и любовница стоят бок о бок у гроба главы государства.

— Не против? — переспросил я. — Наоборот, буду рад не потерять свою спортивную форму.

Ф.С.: Но настоящий фурор произвело бы присутствие на похоронах не менее трех женщин, а лучше — пяти или шести. По-моему, две женщины — это как-то мелковато, по-мещански. Франция имеет давние традиции в этой области и заслуживает большего. Если честно, я был разочарован. Однажды Миттеран сказал мне, что читает Казанову. Кажется, он был на правильном пути… Словом, не стоит удивляться тому, что американцы были шокированы!

— Сейчас он болеет, но возможно, на следующей неделе появится. Думаю, он тобой заинтересуется.

«Н.О.»: В начале прошлого века философ Жак Маритен и его супруга Раиса отказались от интимных отношений в браке! Разве это не лучший способ сохранить желание нетронутым?

Я стал с нетерпением ждать выздоровления комбата. Ведь если я займусь своим любимым спортом, то получу отдушину от армейской бытовухи. А возможно, и некие привилегии.

Ф.С.: Желание… какое желание? Вы забываете, что в этом деле был третий участник — Бог!

Мне казалось, я жду целую вечность, но однажды услышал крик дневального: «Батарея, смирно!». В казарму вошёл внушительных размеров капитан. К нему подбежал дежурный по батарее и, напрягая голосовые связки, что есть мочи отрапортовал по форме:

Ю.К.: Вера в Бога, по видимости, приносит равновесие в отношения множества супружеских пар. Весь вопрос в том, что занимает место Бога в сегодняшнем атеистическом мире. Одни мои пациенты заменяют Бога культом искусства и литературы, другие, работающие вместе, — своей фирмой…

— Товарищ капитан, за время моего дежурства никаких происшествий не произошло, дежурный по батарее младший сержант Крочек.

Ф.С.: И которые говорят друг другу: «Будем воздерживаться от секса ради блага нашей фирмы!» (Смех.)

Так я впервые увидел комбата. За время моей непродолжительной службы я уже слышал про него несколько историй, например как он ходил в город и ввязывался в драки с местным населением, из которых всегда выходил победителем. А тут, увидев его внушительные габариты, начал побаиваться встречи с ним.

«Н.О.»: Всепоглощающая страсть, описанная Дени де Ружмоном в книге «Любовь и Запад» («17Amour et l’Occident»), вам предпочтительнее, нежели верность в воздержании Маритена?

Через короткое время дневальный выкрикнул мою фамилию. Я отправится к выходу из батареи. Там меня поджидал комбат.

— Ты, что ль, тут каратист? — спросил он, глядя на меня своими маленькими глазками.

Ф.С.: Страсть не имеет причины. Верность отвечает на вопрос «Почему?», страсть же нельзя ничем оправдать. Страсть творит, что хочет — счастье или горе. Насколько я помню, эта работа написана Ружмоном в очень романтическом, вагнеровском духе. По его мнению, любовная страсть неизбежно приводит к жертве, к смерти. Эта тщательно выстроенная идеология господствует и поныне. Словно страсть непременно сопряжена с расплатой, а любовь обязательно оборачивается трагедией. Я придерживаюсь по этому вопросу радикально иной точки зрения. У меня иное восприятие любви. Я — скорее «Mozart for ever», как говорил Годар, чем Вагнер. Главное — не надо грусти. Верность, неверность — вот конкретные, социальные вопросы. Разве нет? Но страсть подчиняется другому времени.

— Так точно, товарищ капитан! — пытаясь не показать своего волнения, ответил я.

— Значит, коричневый пояс имеешь?

Ю.К.: Страсть стремится к абсолюту и в то же время подвергает его сомнению. Мы бессильны против неистовства ее эксцессов. Они имеют отношение как к удовольствию, так и к разрушению. Страсть — это восторг и близость смерти. Она — одновременно радость и смерть. Она разрушает и торжествует. У нее шекспировский характер. Это вневременной взрыв, дробление. Верность же обретается во времени. Думаю, Ружмон отсылает нас к дофрейдовскому, архаичному любовному опыту, существовавшему до Пикассо, Арто или, если угодно, до секс-шопов и дрэг-квин. Сегодня каждый знает, что сексуальность является по своей сути извращенной и полиморфной.

«Н.О.»: Задумывались ли вы над тем, что один из вас может поддаться страсти, и предусмотрена ли у вас на этот случай защита от того, что невозможно оправдать?

— Так точно, коричневый!

Ф.С.: Если вы еще этого не заметили, хочу вам сообщить, что нас связывает необычайная страсть! (Смех?)

— Сейчас проверим! — комбат от удовольствия потёр ладони и расплылся в улыбке. — Пойдём в ленинскую!

Ю.К.: Мы настолько наполнены — одновременно собой и друг другом, — что подобную ситуацию трудно себе представить (Смех?) По крайней мере, это должна быть страсть, которая способна поставить под угрозу наше взаимопонимание. Сложности могут возникнуть тогда, когда образовавшаяся параллельная связь оказывается важнее остальных связей, но существует основополагающий философский сговор, вследствие которого другие отношения распадаются или сохраняются, но в качестве второстепенных. Я часто слышу от моих пациенток фразу: «Он меня предал» (мужчины из гордости жалуются меньше). Я понимаю их как аналитик, но не как человек. Чувствовать себя преданным, значит совершенно не верить в себя, быть лишенным нарциссизма до такой степени, что малейшее проявление утверждения индивидуальности другого причиняет сильную боль. Пустяковый укус комара ощущается как ядерный взрыв.

Мы зашли в ленинскую комнату, там сидели младшие офицеры нашей батареи, они с интересом смотрели на меня. В то время я был щуплым на вид молодым человеком. Весил шестьдесят килограмм. Комбат, по всей видимости, приближался к центнеру.

Ф.С.: Идея о том, что одна страсть противоречит другой, кажется мне ужасно непродуманной. Я усматриваю в ней возврат к религиозности, которая портит дела такого рода. Нужно употреблять слово «страсть» во множественном числе. Закрепить множественное число!

— Ну, что мне делать? — улыбнувшись, спросил комбат и снял сапоги.

Ю.К.: Хорошо, но это предполагает наличие человека, существующего не в единственном, но во множественном числе, то есть множественного человека. Всем ли под силу испытывать страстную любовь одновременно к нескольким людям? Это не так просто. Художник или писатель могут утвердительно ответить на этот вопрос. Обычный же человек стремится к целостности собственного «Я». Он проживает разные истории любви, которые словно уничтожают друг друга.

— Смотря что вы хотите.

Ф.С.: Ну, я думаю, это заблуждение. Опять романтизм, опять XIX век… По-моему, сегодня это уже потеряло свою актуальность.

— Я хочу узнать, на что ты способен.

Ю.К.: Есть люди, которые подавляют одну страсть и выбирают другую: у них есть бессознательное. Другие — разделяют и совмещают: они полиморфны. Мне ближе по духу первые. Должно быть, я консервативнее тебя.

— Тогда нападайте, — ответил я.

«Н.О.»: Случалось ли вам ревновать друг друга?

— Как?

Ю.К.: Ну, я не настолько люблю других женщин. Возможно, в этом мой недостаток, но зато так легче жить!

— Ударьте меня!

Ф.С.: Я отвечу так же: мужчины привлекают меня в недостаточной степени.

— Вполсилы? — усмехнулся он.

«Н.О.»: Неверный мужчина вызывает улыбку, а нарушившая супружескую верность женщина неизменно подвергается осуждению. Изменила ли коренным образом сложившееся положение дел революция нравов, произошедшая тридцать лет назад?

Ю.К.: Имеют место неглубокие изменения. Феминизм, развитие идеологии анархизма, технический прогресс и контрацепция сексуально раскрепостили женщин. Но предрассудки, на мой взгляд, все еще очень сильны. Наличие у женщины свободной сексуальности допускается в том случае, если она лишена иных достоинств. Однако, если она занимает руководящую должность, обладает незаурядными мыслительными способностями или влиянием в общественной сфере и при этом идет на поводу у своих желаний, общество видит в ней угрозу. Она становится хуже неверной — грязной. Сегодня это слово не станут употреблять, скорее скажут: «странная», «своеобразная», а то и вовсе, вздохнув, промолчат… Большая часть женщин, вычеркнутых из французской политической или медийной жизни, пострадали главным образом из-за сплетен и клеветы, касавшихся их интимной жизни. Все еще бытует устойчивое представление о том, что женщина получила что-то через постель.

Ф.С.: Действительно, печально, что это предубеждение все еще очень сильно, это секуляризированный религиозный фанатизм. Тем не менее мне кажется, что возможность для женщин выбирать себе партнеров значительно увеличилась. И чем выше будет их экономическая независимость, тем громче они смогут заявлять о том, что им нравится или не нравится.

— Можно и в полную, — сказал я, стараясь не думать, что будет, если не смогу отразить его удар.

«Н.О.»: Женщинам позволяется выбирать себе партнеров. Но действительно ли предоставляется им, как и мужчинам, право иметь несколько партнеров одновременно?

Ф.С.: О таких вещах по-прежнему предпочитают умалчивать.

— Ну, хорошо, давай начнём, — и комбат, желая выглядеть в глазах своих подчинённых большим мастером боевого рукопашного искусства, решил провести атаку красиво, по всем канонам каратэ, которые он знал.

Ю.К.: Женщины продолжают таиться, вероятно, чтобы обезопасить себя. Они не рассказывают публично о своих похождениях, в отличие от мужчин, которые это делают довольно охотно. Страх перед женской сексуальностью, неприятие ее связаны с потребностью в защите. Обществу необходимо представлять женщину в роли матери, которая остается дома, чтобы ухаживать за нами. Вот почему, как только женщина с высоким положением в обществе проявляет свободу в сексуальных отношениях, мы чувствуем себя в опасности. Потребность в безопасности, которую обеспечивает верная женщина, укоренена в Homo sapiens, в глубинах человеческого существа. Мы начинаем избавляться от этого образа, и многое еще предстоит сделать!

Он встал в правильную стойку и с каким-то неимоверным выдохом тщательно сделал шаг вперед и, зафиксировав стойку, произвёл удар рукой в моём направлении. Я был в шоке, для меня это подарок судьбы. По всей видимости, продемонстрированное комбатом было все, что он умел. У меня будто гора с плеч упала, я подставил под его руку эффектно выглядевший блок и смачно влепил ему пощёчину ногой сбоку. Комбат отскочил назад, потирая щёку рукой и вновь заулыбался.

«Н.О.»: Признаться в неверности или скрыть ее — это по-прежнему большая проблема для многих пар…

— Хорошо, мне понравилось, давай ещё!

Ю.К.: Я думаю, тайны не существует, по крайней мере, абсолютной тайны. Мы умеем настолько искусно расшифровывать ощущения и поступки, что все легко понять, не расставляя точек над «і». Кроме того, распространяются информация, сплетни, пересуды. Так что, безусловно, все становится известно. А теперь: говорить или нет? Или, если угодно, признаваться или нет? С человеком можно говорить резко, а можно — уважительно. Нам известны сверхраскрепощенные пары, которые рассказывали друг другу о своих любовных приключениях с таким садомазохистским удовольствием, что их отношения в конце концов распадались. В желании «все сказать» может скрываться желание морально уничтожить как второстепенного партнера, так и партнера по браку. Сперва нужно спросить себя: для чего говорить? С какой целью? Бывает, правду невозможно скрывать, но и искренность в этой области также является иллюзией. Поэтому необходим определенный аналитический подход к страсти.

Я осмелел и разразился серией ударов в ответ на его неуклюжую попытку атаковать. Чем привёл комбата в неописуемый восторг. Больше всего мне запомнилось, как я наносил удары в его живот, из-за толстого слоя жира он оказался непробиваем. Мои кулаки увязали в нём, как в подушке.

Ф.С.: Я — за сохранение тайны (кстати, именно так называется один из моих романов) или, по крайней мере, за максимальную скрытность. Я считаю, что человек не обязан оправдываться за свою сексуальность. Он несет за нее полную ответственность. Он не должен о ней говорить, за исключением случаев, когда она вредит его здоровью — тогда он может возлечь на твою кушетку. Мы можем отдавать отчет

— Такого бойца у нас ещё не было, — довольно произнёс комбат, обращаясь к офицерам. Затем, повернувшись ко мне, спросил:

в своих действиях в какой угодно сфере: социальной, материальной, интеллектуальной, эмоциональной, но только не в сексуальной. Контроль над сексуальностью недопустим. Мне также кажется, общество всегда стремится ограничивать свободу людей в этом отношении. Так происходило в эпоху тоталитарного кошмара, но и распрекрасная демократия, которую нам сулят, также беспрестанно применяет репрессивные меры. Мы живем в такой исторический момент, когда ощущается повсеместное желание восстановить контроль различными способами, в том числе посредством религиозного фанатизма. Поэтому тайна необходима. Это покров свободы. А теперь, чтобы повеселить вас, приведу фразу Кьеркегора из «Дневника обольстителя»: «Как женщина — она ненавидит меня, как женщина развитая — боится, и как умная — любит»[4]. Прекрасно сказано, правда?

— Будешь меня тренировать?

— Конечно. (Не думаю, что он ожидал другого ответа).

Ю.К.: Кьеркегор все резюмировал! (Смех.\') Возвращаясь к тайне: возможно, она защищает, но она же способна сделать жертвой не только того или ту, кого оттолкнули, но и, другим способом, сам «тайный» дуэт, укрывшийся в своей асоциальной мистике. Теперь поговорим о ясности. Мне кажется, что людям, прошедшим психоанализ, в том числе и тем, кто знаком с ним только по книгам, лучше удается гармонизировать смертоносный аспект наших желаний и бурную сторону наших страстей. Не нужно идеализировать свободу. Свобода тоже губительна.

Ф.С.: Именно поэтому она так пугает и от ее имени иногда убивают!

Служба после этого у меня стала намного проще. На зарядку я бегал в кроссовках и спортивном костюме, так как заявил комбату, что в сапогах бегать мне нельзя: теряется спортивная форма, да и армейские упражнения для меня были примитивными, а мне необходимы силовые упражнения и растяжка. Комбат пошёл навстречу моим запросам, видать, хотел выпестовать из меня серьёзного бойца рукопашного боя. В наряды и на работы я не ходил, а в карауле был выводным. Сержанты и деды меня не трогали. Раз в месяц мне приходилось тренировать комбата, иногда и других офицеров, но мне эти занятия нравились. Столь редкие занятия меня удивляли, научиться чему-то, а тем более рукопашному бою такими темпами просто нереально. Правда, неважен был результат моих тренерских потуг, важен мой статус в батарее, особое, привилегированное положение.

«Н.О.»: Можно ли назвать существующее между вами взаимопонимание образцовым?

Ф.С.: Образцовым? Нет. Это всего лишь личное приключение.

Тем временем нас готовили к принятию присяги. Мы должны были знать её текст наизусть. Уметь держать автомат, уверенно маршировать, выполнять основные военные команды. На всё это уходило очень много времени. Большинство представителей Кавказа и Азии с трудом понимали русскую речь и лишь по мимике и жестам сержантов доходило, что от них требуется. Создавалось впечатление, будто при маршировке руки и ноги не слушались головы, походка была похожа на крадущегося в ночи, охотящегося аксакала: тело наклонено вперёд, ноги осторожно разгибались с грациозностью камышового кота. Требовалось много терпения, чтобы научить таких солдат маршировать. Всё это выглядело бы забавно, если не учитывать того, что пока азиата учат, как правильно ему двигать своими руками и ногами и как держать спину и голову, нам приходилось стоять под жарким украинским солнцем и материть за тупость бедного новобранца. Хотя, конечно, нет его вины в том, что он попал в совсем другую культурную среду и понять, что от него хотят, сложно.

Ю.К.: Образец крайне негармоничных гармоний! Во всяком случае, мы не имеем ничего общего с образом идеальной пары, живущей в мире и согласии!

Настал день присяги. С утра — непрекращающаяся суета. Новобранцы чистили автоматы, гладили парадную форму, а когда надели её, то боялись сесть, чтобы не помять брюки и китель.

Нас вывели на плац и построили. Командование части, видимо, добивалось от нас торжественного настроения. Но нужна ли нам присяга? Мне она точно не нужна!

Стояли мы долго. Офицеры суетились, расставляя солдат, как положено. На это уходило много времени. Солнце в этот день было к нам по-прежнему безжалостно, а парадная форма в армии теплее и плотнее обычной: полушерстяные брюки, китель и фуражка тёмно-зелёного цвета так и аккумулировали на нас тепловую энергию солнечных лучей. Рубашка, майка и галстук не давали нашим телам доступа свежего воздуха. Чёрные сапоги из кирзы раскаляли ноги до боли.

II.

«Быстрее бы всё это кончилось!» — думал каждый из нас. И вот, наконец, нас стали вызывать по фамилии. Чётко чеканя шаг, новобранцы должны были выходить на центр плаца перед строем и, держа автомат, наизусть произносить текст присяги, а в завершении облобызать знамя части. Всё это было нудно и долго.

ВНУТРЕННИЙ ОПЫТ ПРОТИВ ТЕЧЕНИЯ[5]

Дошла очередь до меня. Стараясь сделать всё как положено, я, чеканя шаг тяжёлыми сапогами перед строем, дошёл до места, где было расположено знамя части. Незаметно скрестив пальцы, стал произносить слова присяги. Мне совершенно не хотелось её принимать, но договорил слова до конца и прикоснулся губами к красной материи знамени части. Вернувшись в строй, я сплюнул.

Филипп Соллерс: Мне нравится название: «Внутренний опыт против течения». В словосочетании «внутренний опыт» нужно сразу же подчеркнуть слово «опыт», поскольку у каждого из здесь присутствующих, я полагаю, я надеюсь, есть своя внутренняя жизнь, хотя теперь против нее направлен крайне яростный основной поток. Таким образом, внутренний опыт — это опыт с находящимся здесь человеком, который мы проводим в течение некоторого времени, впрочем, не столь длительного, учитывая интенсивность этого опыта. Следует пояснить, о каком фундаментальном опыте идет речь: в чем состоит его цель? Каков его предмет? И тому подобное. Никакого спиритуализма, мистики, шарлатанства и прочей повсеместной чуши, связанной со словом «внутренний». Опыт — это знание, и мы постараемся объяснить, о каком знании идет речь.

Я стоял в строю с тяжёлыми мыслями, никогда не любил давать обещания, которые не мог выполнить, а тут пришлось давать страшную клятву. Вдруг я услышал лёгкий гул голосов. Выглянув сквозь строй, я увидел, что возле знамени части лежал, отбросив автомат в сторону, солдат. Не выдержал он такой жары и получил тепловой удар прямо перед строем. Мне не удалось разглядеть, кто это был, так как стоял в пятом или шестом ряду. Солдата унесли, и церемония продолжилась.

Во-вторых: «против течения». Против какого течения? Ну, скажем, наперекор обществу спектакля — другое название глобализации, в эпоху которой мы живем, — всеобщего взаимоподключения в так называемом реальном времени, смерти в реальном времени, но что это за «реальное время»? Новости, которые ежеминутно поступают для промывания мозгов, желающих узнать что-то самостоятельно. Это опустошение в первую очередь затронет не только внутренность человека, но и самое ценное, что у него есть — язык. Уже многие годы мы делаем упор на опыте языка, который представляется нам основополагающим. Все реже удается встретить кого-то, кто действительно что-то читает, кто не поглощен жалким и скудным общением посредством мессенджеров.

Сейчас, когда уже нет той страны, которой я присягал, я чувствую себя свободным от присяги. Нет страны, нет и обязательств, данных ей. А в тот момент меня, можно сказать, силой вынудили дать эту страшную клятву.

Говорят, что о каждом факте нежелания принять присягу сообщалось министру обороны. Но думаю, до этого не доходило. Заставить принять присягу в то время можно было каждого.

Поэтому, чтобы взглянуть на эти вещи в исторической перспективе и позволить Юлии ответить — сказать то, что она желает сказать на данную тему, — я бы хотел коснуться вопроса детства. «Детство, вновь обретенное по собственному желанию», как говорил Бодлер. Теперь детство является местом, которое, на мой взгляд, находится под наибольшим давлением, наблюдением и наиболее поврежденное в самой своей основе. Детство играет решающую роль в истинном построении внутреннего опыта. Так уж вышло, что, «против течения», мы ничем не лучше двух неисправимых детей, которые оказались здесь прежде всего по историческим причинам. Юлия — ребенок, испытавший на себе условия тоталитаризма. Она жила в Болгарии при социалистическом режиме, и в тот период в ее жизни произошла трагедия — смерть отца, — которую она описала в прекрасной книге «Старик и волки» («Le Vieil Homme et les loups»)[6]. Когда мы познакомились, она выходила, убегала из тоталитарного опыта. Я был настолько этим заинтригован, впечатлен, что безостановочно расспрашивал ее о детстве.

ГЛАВА 2

Что касается меня, то мне в чем-то постоянно отказывалось, потому что во Франции далеко не у всех было такое детство, как у меня, — мне выпала огромная честь родиться незадолго до начала Второй мировой войны в Бордо в семье убежденных англофилов. Была немецкая оккупация, немцы поселились на нижних этажах наших домов, они заняли все дома, а потом снесли имение на острове Ре, потому что оно мешало их береговым батареям. В ту пору я отчетливо слышал немецкую речь, а на верхних этажах и в подвалах мы слушали Радио-Лондон, «Французы говорят французам». Для ребенка было очень важно иметь родителей, для которых критерием истины — во Франции времен режима Виши это все-таки было очень странным, малораспространенным явлением — являлся Лондон. У нас дома говорили: «Англичане всегда правы». Итак, Радио-Лондон, восхитительные личные сообщения на волнах свободного радио, учрежденного в 1940 году: «Французы говорят французам», «Передаем личные сообщения»… Я слушал все это, мне было шесть лет, но эти невероятные сообщения поражали слух будущего писателя: «Мне нравятся женщины в синем, повторяю: мне нравятся женщины в синем»; «Мы будем кататься по траве, повторяю: мы будем кататься по траве…». И все это на фоне сильных помех, не так ли? Вот.

ЗНАКОМСТВО С ДОБРЫНЕЙ

Итак, два совершенно особенных детства. То есть здесь присутствуют, рядом друг с другом, два откровенно строптивых и неисправимых ребенка, которые, по сути, бросили свои документы, свои страны. Юлии знаком слоган, который я ей время от времени напоминаю: «Виши-Москва, ни Виши, ни Москва». Хоть я и повторяю его, мне кажется, что по-настоящему меня не слышат.

Однажды дневальный выкрикнул мою фамилию. В батарее практически никого тогда не было, кто-то выполнял наряды, кого-то направили на хозяйственные работы. Меня часто оставляли в казарме на случай, если комбат вздумает позаниматься рукопашным боем.

Колетт Феллу: Не кажется ли вам иногда, что любовь между вами зародилась тогда, когда вы рассказывали друг с другу о своем детстве и связанном с ним опыте?

Я подумал: «Комбат хочет тренироваться», но ошибся. У входа в батарею действительно ожидал меня командир батареи. Он сказал:

Ф.С.: Любовные отношения между двумя людьми — это согласие между двумя детствами. Иначе ничего толком не выйдет.

— Бери с собой спортивную одежду, пойдём в спортивный зал.

Юлия Кристева: Ты правильно сделал, что начал с детства, поскольку наши миры детства такие разные, однако же мы их соединили.

Я быстро собрался, и мы вышли из казармы. По дороге комбат ничего не говорил, а мне было любопытно, зачем он ведёт меня в зал. Ведь я его всегда тренировал в батарее.

Спортивный зал мне напомнил конюшню без стойл. Большое помещение, пол залит бетоном. Из снарядов здесь были железные брусья, турник и конь. А также пара штанг и гири.

Потому ли, что я родилась в тоталитарной стране, потому ли, что я была девочкой — а не мальчиком, — которую обожал отец? Все детские годы я только и мечтала о том, чтобы повзрослеть, и принимала свои желания за действительность, будучи убежденной, что мой отец все делал только ради меня. Поэтому его уроки литературы, гимнастики, плавания, походы на футбольные матчи или в театр и даже наши с ним ожесточенные споры заставляли меня верить в то, что мое место — среди взрослых… Выйдя замуж за моего отца, который изучал теологию до того, как стать врачом, маме пришлось оставить биологию и дарвинизм и посвятить себя воспитанию двух дочерей, не забывая при этом повторять нам — моей сестре и мне, — что она хотела нас не «опекать», а «окрылить». По-болгарски не закрилени («защищенный») созвучно с окрилени («окрыленный»). Именно от нее я узнала, что самое быстрое средство передвижения — не самолет, не ракета, а мысль; она помогала в изучении математики, чтобы я побеждала в школьных олимпиадах… При всем при этом мне кажется, что у меня было лишь одно желание — стать взрослой, чтобы заслужить гордость папы, вырваться из детства, прожить эту «крылатую» жизнь (окрилена), которой не было у мамы. И у всех, кто меня окружал в стране, где «всего было вдоволь», — коммунистическое равенство обеспечивало необходимым минимумом большинство, но люди чувствовали себя оглупленными повседневными хлопотами и единым мышлением. Те, кто поднимал голос, отправлялись в тюрьмы, а то и в лагеря. Нужно было вырасти, чтобы совершить побег…

В зале находились человек семь офицеров. В углу разминался рядовой. Он растягивал ноги. По его упражнениям я определил — парень занимается боевым искусством.

Первые волнения переходного возраста, наплывы чувств и идеалистические мечтания, побуждали скорее к самоудовлетворению, сладким поцелуям, нежели к сексуальным открытиям. Это и было вновь обретенное детство — непринужденность и невинность, — находящееся под защитой тайны нежных привязанностей: именно в этих подростковых влюбленностях, оказавшихся для большинства моих подруг драматичными и роковыми, я приняла себя как ребенка. Игривого, шаловливого, вневременного, счастливого. Такое вот своеобразное детство было порождено этими мимолетными и тайными, бесконечными, скоротечными мгновениями. Существует ли незыблемое детство? Или его нужно постоянно переделывать?

— Разминайся! У тебя будет с ним бой, — сообщил мне комбат, указывая на рядового.

— А какие тут правила, товарищ капитан?

В любом случае — возвращаясь к твоим политическим размышлениям, — когда мы с Филиппом познакомились, за два года до майских событий 1968 года, я была впечатлена не столько Францией и французским языком — обучение с раннего детства у монахинь-доминиканок, в Альянс Франсез и, наконец, на факультете романской филологии в Софийском университете, где я была аспиранткой, помогло мне узнать все или почти все, — сколько всплеском сексуальности и долгожданным освобождением. Наше взаимопонимание сразу же стало очевидным. Кстати, именно слово «очевидность» возвращает меня в детство. Постараюсь объяснить, что я имею в виду: детство, вновь обретенное постфактум, во встрече, которое переделывает вас заново, возрождает, различаясь в зависимости от очевидности любящего, возлюбленного, которое оживляет в вас чувственную память, обретенную, выявленную и внезапно обострившуюся, обновленную. Вот основание. С этого момента становится возможным экзистенциальное единство — интеллектуальное, культурное, профессиональное, — которое является долговременным. Мне, чужестранке, эта настройка с детским Филиппа дает ощущение, что я могу приручить то, что оно воплощает и что его несет: французские язык и менталитет, историю Франции… Разумеется, я навсегда останусь более-менее ассимилировавшейся чужестранкой. Однако в любви, воскрешающей наши детства, которыми мы обменялись между собой, и только в ней, я перестаю быть чужестранкой.

— Не покалечьте друг друга, вот и все правила. Ну давай, давай, разминайся!

Моя психоаналитическая деятельность может пониматься лишь как продолжение этой детской очевидности, которую нам посчастливилось воссоздать. Ведь разве не на найденном/созданном детстве Фрейд основывает свободную ассоциацию и связь перенос/контрперенос? Анализант побуждается к тому, чтобы заново пережить свое детство — как и события всей своей жизни, — и повзрослеть, постепенно становясь младенцем-ребенком-подростком-родителем и так далее, на кушетке аналитика.

Комбат отправился к группе офицеров. Те о чём-то оживлённо говорили, изредка бросая на меня взгляды. Мне ничего не оставалось, как последовать рекомендации комбата. Заняв уголок и переодевшись, стал делать растяжку. Минут пять для разминки мне хватило, по крайней мере, так решили офицеры. Им не терпелось посмотреть бой. Надо отдать им должное: соперника мне подобрали одной со мной весовой категории. Отдав японским поклоном дань уважения основателям каратэ, мы начали поединок. Противник мне достался очень энергичный. Ему не нужна была разведка. Он весь расцвёл серией атак, как ранний цветок. Мне же его стиль ведения боя был на руку: он весь раскрылся, показал, на что способен. Тем не менее, пару хороших ударов я пропустил. И по очкам проигрывал. Его техника оказалась несколько необычна для меня: хотя это было несомненно каратэ, что-то выдавало нетрадиционность в его бое, присущую этому виду спорта. Пришлось слегка затянуть период прощупывания противника. Дождавшись, когда он немного устал, я провёл короткую серию ударов. Затем как бы случайно раскрылся, тем самым спровоцировал соперника нанести мне удар с передвижением вперёд. В этом момент я прямым ударом ноги поразил его в солнечное сплетение. Со стороны выглядело так, будто он сам напоролся на мою ногу. Удар был не столько сильным, сколько точным. Мой противник сложился. Потребовалось около минуты, чтобы его дыхание восстановилось.

И еще несколько слов о том глубоком влиянии, которое оказал тоталитарный коммунизм на мои детские воспоминания.

Теперь он был начеку и не бросался в атаку опрометчиво. Я же воспользовался его осторожностью и без особого труда выиграл бой. Но, несмотря на победу, мне стиль ведения спарринга моего соперника понравился. Я подошёл к нему, и мы разговорились.

Его звали Василием, призван в армию он был из Арзамаса. Он утверждал, что каратэ никто его не обучал. Все удары, блоки и стойки он со своими единомышленниками разработал сам. У меня не было повода не верить ему. Так как чувствовалось в его технике ведения боя отсутствие догм, присущих каратэ.

Попытавшись рассказать об освобождении женщин, я использовала провокационное выражение «женский гений» применительно к Арендт, Кляйн, Колетт. Это был призыв к каждому (каждой) развивать свое творческое начало для сопротивления — «против течения» — осуществляемой массификации: все «вместе» (женщины, геи, буржуазия, пролетарии), exit личность, мы забыли, что свобода склоняется в единственном числе. Имя Ханны Арендт сразу же всплыло в моей памяти как нечто само собой разумеющееся — я не могла не начать с автора книги «Истоки тоталитаризма» (имеющей три раздела: «Антисемитизм», «Империализм», «Тоталитаризм»). Мой отец умер за три месяца до падения Берлинской стены. Вследствие неудачно выполненного простого хирургического вмешательства — в то время в операционных вроде бы не хватало хирургических нитей… — мой отец был убит в больнице: на пожилых людях проводили опыты. Его как гражданина Болгарии было невозможно перевезти во Францию, между тем как после операции его состояние ухудшалось. Затем мне было сказано, что его нужно кремировать, а не похоронить в земле, поскольку на кладбище в Софии не осталось свободных участков и, вообще, могилы были зарезервированы для коммунистов во избежание скопления верующих — мой отец был ревностным православным христианином. На мое предложение заплатить за могилу иностранной валютой (долларами или франками), мне ответили, что это возможно, поскольку я обладала определенной известностью, но при условии, что предварительно я сама умру… И тогда мы с отцом будем похоронены вместе.

С Василием мы подружились, стали часто приходить вместе в зал тренироваться и спарринговаться. От него я узнал, что, оказывается, офицеры сводят своих подчинённых в бой не просто так, а делают денежные ставки. Впрочем, это обстоятельство меня мало волновало, мне было интересно спарринговаться с различными представителями рукопашного боя. А таких в нашей большой части оказалось немало. Я дрался и с боксёрами, и с представителем корейского ушу, но чаще всего попадались всё же каратисты. Тем не менее, бойцов было ограниченное число. Офицерам приходилось с трудом находить из личного состава невыявленные таланты, так как после первого поединка становилось ясно, кто кого сильнее, а ставить на слабого никто не хотел.

Ф.С.: А еще твой муж!..

Я стал понимать, что хороший боец есть предмет гордости командиров батарей. И неважно, тренирует ли боец своих командиров. Здесь важен престиж. Неоднократно я наблюдал, когда мне удавалось победить соперника, как светились маленькие, поросячьи глазки у моего комбата. Поэтому он и позволял мне некоторые вольности.

Ю.К.: Наконец-то мир перевернул эту мрачную страницу своей истории: о ней упоминают с грустью, лишь досадуя по поводу Кубы и особенно Китая, хотя она продолжает отравлять, в той или иной степени, разные «потоки» левых партий, в частности французских, делая акцент на «достижения» и не воспринимая реформы… Однако развиваются и другие явления, направленные на автоматизацию человечества. Гиперподключенность, виртуальность, оцифровывание памяти человечества, генетика, экологически чистые продукты и нанотехнологии, робототехника и так далее: ни одно поколение до нас не пережило столь стремительных и глубоких изменений — с помощью новых технологий модифицируются репродуктивные процессы, восстанавливаются органы, увеличивается продолжительность жизни; все меняется: состав семей, отношения между полами, само понятие половой идентичности, отношение к письму, к книге, к слову… У этих возможностей и скоростей есть и своя изнанка. «Элементы языка», электронные письма, СМС-сообщения, блоги и твиты создают видимость нового счастья — счастья одиночества, гиперподключенного к так называемому виртуальному сообществу. У Сети нет ни внутренней, ни наружной стороны, ее можно использовать в каких угодно целях: консьюмеризм, порнография, всевозможная агитация, «социальные» сети, общественное возмущение, радикализация и даже обезглавливание людей — все пускается в ход, чтобы вас приманить и вами манипулировать… Понимаете? Вам кажется, что вы существуете, но вы уже не существуете, «вас» больше нет, все колеблется, интернетизируется, распадается…

* * *

Тем не менее я не разделяю меланхолию тех, кто заявляет о скором конце мира, который с такой охотой покорился технике, Интернету, фанатизму. Наоборот. Мне ближе точка зрения Колетт: «Мне всегда по силам возродиться». Расчет на возможность начать все заново укореняется в европейском континенте, к которому я ощущаю свою принадлежность с момента переезда из Софии в Париж, и еще в большей степени — с тех пор, как объехала весь мир от Нью-Йорка до Пекина, от Буэнос-Айреса до Бергена, постоянно возвращаясь… в Париж!

Как-то вечером ко мне подошёл комбат и велел идти в зал. Я собрался и пошёл. В зале было несколько офицеров и один солдат. Он разминался в центре помещения. Я понял: сейчас будет поединок, и не ошибся. Переобувшись в кроссовки (спарринги у нас проводились в кроссовках, так как пол в зале был отвратительным), размялся и мы сошлись. Традиционный ритуальный поклон, заимствованный у японцев — и я разразился серией ударов. Мне было достаточно одного взгляда, чтобы понять: передо мной не боец. Поэтому не потребовалась разведка. Я с этим парнем решил покончить сразу. От каких-то из моих ударов противнику удавалось оборониться, часть из них он пропускал. Пытался идти в атаку, получалось у него не очень хорошо, но всё же один его удар достиг цели, и я получил кулаком в голову. Мне захотелось тут же ответить за свой просчёт, но мой противник остановился и попросил извинить его.

Возрождение — лучший способ идти наперекор массовому обезличиванию и автоматизации тел и умов. Возможность возрождения существует в иудаизме и, в иной форме, в греческой традиции; христианство преобразило ее, гуманизм эпохи Ренессанса, а затем эпохи Просвещения, сделал ее доступной для всех и каждого, а Фрейд смог приспособить ее к травмам и страданию анализантов. Она параллельна убежденности в том, что именно заботы и печали заставляют нас мыслить.

— Не извиняйся, — сказал я ему раздражённо, так как его извинения сорвали мою контратаку, — это же спарринг, а не бальный танец, где, если наступил на ногу барышне, нужно извиняться.

Живя в Болгарии, я отчетливо видела эти негативные аспекты, но не считала себя способной самостоятельно отправиться в спасительный путь. Именно жизненная сила Филиппа, соединенная с его хорошо различимыми ссадинами, установила эротическое и интеллектуальное согласие в неминуемой алхимии, для которой есть лишь одно слово — «любовь», хотя, несомненно, в каждое мгновение речь идет о неповторимых опытах, уникальных для каждого из нас.

Мы продолжили бой. После того, как я провёл ему ещё с дюжину ударов, он меня умудрился каким-то образом достать ногой и вновь как-то очень виновато сказал:

— Прости!

С самого начала нашего знакомства я была поражена его современностью: в живости его ума, в фигуре футболиста, в вызывающем смехе, который частенько шокирует общество спектакля, усматривающее в нем лишь сомнительную причуду, беспричинное легкомыслие или еще незнамо какую реакционную патологию. Вскоре я почувствовала, до какой степени этот жизнерадостный комплект, этот «портрет игрока» составляют всю его личность и его выдающееся, внежанровое, безудержное творчество. Однако я не устояла «против течения» потому, что наряду с этим я ощутила — Филипп и сам ссылается на эти источники, — насколько он «созвучен» с динамикой мореплавателя Улисса, с юмором раввинов, вновь ткущих радость Торы, с глубиной христианского преображения.

Это выглядело, как будто извиняется провинившийся ребёнок, случайно разбивший вазу. Но ведь он явно не случайно меня ударил, а преднамеренно из кожи вон лез, чтобы достать меня своей ногой, проявлял всё своё мастерство, и теперь стоит и просит его простить. Нет, не будет ему прощения, подумал я, и после возобновления поединка так влепил по его голове, чтобы не было у него никакого желания просить у меня прощения. Офицеры были довольны, они получили зрелище, я был доволен победой. Как ни странно, мой противник тоже был доволен, только я не понял, чем. Улыбаясь, он подошёл ко мне, протянул руку и представился:

Приехав в Париж с пятью долларами в кармане и множеством насколько смелых, настолько же и расплывчатых идей, мне посчастливилось встретить того, кто не покидал меня, кто выделялся на довольно блеклом фоне тогдашней Франции с ее мелкими и крупными буржуа, которые тряслись от страха из-за потери Алжира, не решались смотреть открыто на меняющийся мир, перед которыми де Голль выступил с речью, вызвавшей аплодисменты и возгласы неодобрения. Какая страна! Я не могла не остаться. С ним.

— Меня зовут Добрыня!

— Я так и думал, — съязвил я. — Никитич, видать?

Чтобы вкратце изложить ситуацию, расскажу небольшую историю. Мы стояли перед рестораном «Куполь», дождь лил как из ведра, я смотрела на падающие капли и, должно быть, у меня был озабоченный вид: проблемы с визой, со стипендией, еще с чем-то. Внезапно ты сказал: «Не обращай внимания на лужицы. Прыгай!» Я поняла, что я не одна и что я могу это сделать — прыгнуть. Точнее — путешествовать себя. Это выражение спустя годы придумает героиня одного из моих романов. Иными словами, я склонна докапываться до дна влечения к смерти, но ты дал мне мужество опереться на твою трагическую живость — ты знаешь, что мне известно, насколько она трагична, — чтобы перепрыгнуть через лужи и даже через более серьезные препятствия.

Для меня он не представлял интереса. Поэтому я развернулся и пошёл одеваться.

* * *

Ф.С.: Замечу, что «против течения» не означает следовать тому, что сейчас модно и, кстати, пригодно к повторному использованию и беспрерывно повторно используется, а именно — все эти прозопопеи касательно упаднических настроений, того, что все плохо, и так далее. Почему наша критика не имеет к этому никакого отношения? Потому что она полна позитивных контрпредложений. Критика, которая усматривает во всем неантизацию, апокалипсис и тому подобное, в сущности является частью системы. СМИ сполна освещают все это, только усиливая нечто похожее на более-менее общепринятый регресс. Не хочу углубляться в политику — в этом нет никакого смысла, все и так в курсе происходящего, — но это лишь начало, скоро вы поймете, куда мы движемся! Во всем, что мы делаем, контрпредложение играет важнейшую роль. Оно содержится во всех наших книгах, будь то роман «Женщины» («Les Femmes») или, например, эссе вроде «Женский гений» («Le Genie feminin»). В этом суть вопроса, отсюда возникает некоторая двусмысленность, некоторый флер, потому что разговор идет о средствах массовой информации: да, в отличие от пуритан, я считаю, что нужно уметь ими пользоваться, и самое большое удовольствие для меня — встретить того, с кем у меня возникают значительные вибрации слушания, например, Колетт Феллу: она приходит со своим диктофоном «Награ» и мы записываем короткие сорокаминутные передачи, которые можно архивировать. Вот так: архивы, контрархивы… Мы делаем телевидение! Мы делаем контртелевидение. Мы делаем радио! И контррадио тоже. Здесь, этим вечером мы проводим мероприятие, которое в то же время является контрмероприятием, потому что мы говорим нечто для нас непривычное либо нечто, воспринимающееся искаженно.

Прошло немало времени, прежде чем мы вновь увиделись. Однажды Добрыня пришёл к нам в казарму, нашёл меня, и спросил:

К.Ф.: Также чувствуется, что вы являетесь стимулом друг для друга. На ум приходит рассказанное вами воспоминание: как вы сказали однажды Юлии, стоявшей перед лужей: «Прыгай!»…

— Может, мы позанимаемся вместе?

Мне казалось, будто он боится меня, уж очень интонация у него была просящая.

Ф.С.: По поводу «Прыгай!» — вот и совместные воспоминания. Она вспоминает: шел проливной дождь, у нее было плохое настроение, и я ей сказал: «Прыгай!» Я помню много всего другого, действительно, это одна из первых фраз, которую я тебе сказал, спускаясь к «Куполь» или, возможно, неподалеку оттуда, мы ходили в «Роузбад» на улице Деламбр — ах, сколько вечеров… Ладно, не будем об этом. Я хорошо помню, что сказал тебе еще кое-что. Очень твердо я сказал тебе: «Мы снимем древнее проклятие!» Помнишь?

— Опять будешь постоянно извиняться? Сегодня никак не получится.

Ю.К.: Не просто помню — я только что получила его на мой смартфон в виде странного вопроса. Моя подруга Бернадетт Брику, вице-президент по культуре Университета Париж VII, запланировала на завтра мероприятие: «Юлия Кристева даст консультацию по теме: „Расскажите мне о любви\"». Теперь переформулируем тему: «Существует ли современная любовь?» Но это одно и то же. А вот вопрос, присланный человеком, который будет завтра присутствовать на импровизированной «консультации»: «Как вам удалось снять древнее проклятие, довлевшее над мужчиной и женщиной?» Странное совпадение, правда? Не знаю, смогли ли мы снять это проклятие, но во всяком случае попробовали…

Добрыня сказал своё «прости», развернулся и ушёл.

К.Ф.: Мне нравится ваша история про лужи, потому что у меня тоже произошла история с участием Филиппа: как-то раз, когда я, вероятно, пребывала в тоскливом настроении, находясь в вашем кабинете, я сказала: «С меня хватит», а вы ответили: «Что ж, посмотрим…» И тогда вы спросили меня: «Вы умеете плавать?» Я ответила: «Да». Вы мне сказали: - «Ну тогда все в порядке!» То есть вновь присутствует эта идея воды, течения, желания бороться, бунтовать, быть свободным, в потоке, который нужно всякий раз анализировать, комментировать. У меня как раз возник вопрос: у вас есть свои ритуалы для разговоров, обсуждаете ли вы вместе новости по вечерам?

«Странно, — подумал я, — пришёл не сразу. Может, не решался, что-то думал. Уговаривать, чтобы я с ним позанимался, не стал. Чудной какой-то». Своей необычностью он меня всё же заинтересовал. И, хотя как партнёр по рукопашному бою он был никудышный, я решил познакомиться с ним поближе.

Ф.С.: Колетт, мы продолжаем здесь публично разговор, который длится, не прекращаясь, сорок лет. Мы не говорим: утром — то-то, днем — то-то, вечером… Это разговор. Мне очень нравится одно выражение XIX века: «Как говорят англичане: адюльтер — это криминальный разговор». Ну а я веду криминальные разговоры с женой. (Gwx).

На следующий день я нашёл его сам. Когда я вошёл к нему в казарму, он сидел на своей койке и за тумбочкой писал в тетради. Подойдя к нему, я сказал:

Ю.К.: Ах! Когда супруга является любовницей… В любом случае, мы не будем вам всего рассказывать сегодня. Ограничимся областью философии и против течения…

— Привет, Добрыня!

К.Ф.: Еще есть «Внутренний опыт» («L’Experience interieure») Жоржа Батая — текст, о котором нельзя не упомянуть и который, вероятно, является частью ваших отношений, вашей встречи, случившейся в первые годы существования журнала «Тель Кель». Как бы каждый из вас описал сегодня собственный внутренний опыт?

Он повернулся и, увидев меня, положил ручку в тетрадь, закрыл её и сказал:

— Здравствуй!

— Есть у тебя сейчас время сходить позаниматься в зал?

Ф.С.: Мне было семнадцать или восемнадцать лет, я жил в Бордо. Я посещал старую библиотеку, где книги лежали на полу. Наклонившись, я обнаружил книгу, которая называлась «Внутренний опыт». Заголовок меня заинтересовал. Мне был мне совершенно незнаком ее автор — Жорж Батай. Эта книга была написана им во Вторую мировую войну — в момент апофеоза исторического безумия какой-то чудак пишет книгу под названием «Внутренний опыт», кстати, очень злободневную, наводящую ужас. Он переживает реальный опыт, отвергая слово «мистика»: именно это интересно. Замечу вскользь, что Жорж Батай, о котором я сразу же рассказал Юлии, — думаю, в то время она еще его не знала, хотя она слышала о Бланшо и других, — Батай в 1955 году публикует две, на мой взгляд, потрясающие книги: одна из них — об обнаруженном в 1940 году гроте Ласко, произведшая на меня особо сильное впечатление; другая — о Мане, своего рода возрождение, которое вы можете увидеть прямо сегодня в музее Орсе, поскольку выставок Мане не было с 1983 года. Жорж Батай, «Внутренний опыт», Ласко, Мане — серьезное начало… Разумеется, у Батая был некто, чьи идеи он продвигал постоянно, почти идолопоклоннически — я, кстати, в этом плане недалеко от него ушел — это, конечно, Ницше. А ведь он действовал вразрез с эпохой, потому что Ницше зачастую считали фашистом, Ницше — это нацисты, Батай — вызывает сомнения, будоражит: его эротические произведения, «Мадам Эдварда» («Madame Edwarda») и другие, пугали. Это непристойно: был не только Ницше, но и де Сад. Тогда мы начали делать «Тель Кель», пришел Жорж Батай — я мысленно вижу его в офисе нашего ежеквартального журнала, который сеял ужас в издательских и идеологических кругах того времени. Почему он приходил туда? Почему он приходил посидеть в этом офисе? Он садился, ничего особого не говорил, за исключением одной фразы, которую я хорошо запомнил: «Ах… в лицее меня называли „скотиной\"»… Какой замечательный поэт! Его голубые глаза и все такое. Ты не станешь отрицать, что к моменту нашего знакомства — на дворе 1966 год — я уже написал книгу «Драма» («Drame»)[7], о которой писал Барт, мы вернемся к этому позже, если хочешь. Я заставлял тебя прочитать некоторые книги, скажем так, более обстоятельно, чем ты делала до того. Тебе было двадцать пять лет. Уже тогда ты была необыкновенно яркой, даже потрясающей личностью. Да, потрясающей: мы на ней женимся! (Смех?)

Добрыня улыбнулся. Он не скрывал своей радости и с готовностью ответил:

— Пойдём!

Ю.К.: Самое главное — я находилась под большим впечатлением…

Пока мы шли, я поинтересовался:

Ф.С.: Нужно сказать, до прыжка и лужи, что все-таки Юлия приехала с коммунистическим паспортом, вскоре она достаточно серьезно заболела гепатитом, и пока ей искали место в больнице — помню, это была больница Кошен — я был рядом с тобой в отделении неотложной помощи, ожидание было бесконечным. С другой стороны, фашистские газеты, «Минют» и другие, представляли ее как прибывшего во Францию агента КГБ, представляете, вроде Эльзы Триоле и прочих. Ничего подобного не было: Эльза Триоле и Арагон — до чего же старая история! Кстати, в день нашей свадьбы произошел забавный случай: у нас было двое свидетелей, все вместе мы отправились пообедать в «Бушери» и, о чудо, — сейчас мы перейдем к Лотреамону: «В новой науке каждая вещь появляется в своей черед. В этом ее совершенство» — за соседним столиком сидели и тихо беседовали Луи Арагон и Эльза Триоле. Пришлось взять на себя на несколько месяцев пропаганду Коммунистической партии, все-таки я был новым Арагоном, а Юлия Кристева — новой Эльзой Триоле. Ложь: мы ими были не больше, чем Симоной де Бовуар и Жан-Полем Сартром. Ложь: все это было не более, чем бредни крайне правых. Ложь: это она, это я, а остальное — которое, разумеется, мы принимаем в расчет, — тут ни при чем.

— Ты откуда?

— Из Новосибирского Академгородка, я там учился в университете.

К.Ф.: Юлия, а каков ваш «внутренний опыт»?