Просыпалась Лотте очень грустная, ей приходилось делать усилие, чтобы не расплакаться. Еще девочке снилось, что она тоже уходит на войну и находит на поле боя изрешеченное пулями тело брата. Время от времени она рассказывала эти сны родителям.

— Это просто сны, — говорила одноглазая, — пусть тебе они больше не снятся, котенок.

Хромой, напротив, живо интересовался некоторыми деталями: к примеру, лица мертвых солдат, какие они были? Какое на них застыло выражение? Они словно спали? На что Лотте отвечала: точно, как будто бы спали, и тогда отец качал головой и говорил: нет, тогда они не мертвы, маленькая Лотте, лица мертвых, как бы тебе объяснить, они всегда грязные, словно солдаты проработали весь день в поле, а потом не успели умыться.

Во сне, тем не менее, у брата всегда было очень чистое лицо, чистое, немного грустное, но такое, решительное, как будто, несмотря на то, что он умер, он все еще был способен на многое. В глубине души Лотте считала, что брат способен вообще на все. И всегда ждала его шагов, шагов гиганта, который однажды придет в деревню, домой, в огород, и скажет, что война кончилась, и он возвращается домой навсегда, и, начиная с этого момента, все в их жизни изменится. Но что конкретно? Этого она не знала.

С другой стороны, война все длилась и не кончалась, и брат приходил все реже, а потом и вовсе перестал. Однажды ночью отец с матерью принялись говорить о нем, не зная, что она лежит в своей постели, натянув до носа буроватое одеяло, но не спит и слушает, так вот, они заговорили о нем так, словно брат уже умер. Но Лотте знала, что это не так, ибо гиганты не умирают никогда, думала она, или умирают уже от старости, когда никто уже не замечает, что они умерли: просто садятся у двери дома или под деревом и засыпают, а потом раз — и оказывается, что они умерли.

Однажды им пришлось уйти из деревни. Родители сказали: ничего не поделаешь, война приближается. Лотте подумала, что если война приближается, то и брат тоже приближается, ведь он живет внутри войны, как зародыш живет внутри толстой женщины, и спряталась — чтобы ее не увезли, ибо она-то была уверена: Ханс скоро придет. Ее искали несколько часов, и вечером хромой нашел ее в лесу, дал пощечину и уволок с собой.

Уходя на запад вдоль берега моря, они встретили две колонны солдат, которым Лотте прокричала: знаете ли вы моего брата? В первой колонне были люди всех возрастов — от стариков, вроде отца, до мальчишек пятнадцати лет, на некоторых и половины формы не было, и никому из них явно не хотелось идти туда, куда они идут; впрочем, ей вежливо ответили, что не знают ее брата и никогда его не видели.

А вот во второй колонне шагали призраки, трупы-выходцы с кладбища, привидения в серой или серо-зеленой форме и стальных касках, и их не видел никто, кроме Лотте, и она снова спросила, и тогда некоторые пугала снизошли до ответа, сказав, что да, видели его на советских землях, что он бежал, как трус; или что они видели, как он плывет по Днепру, а потом тонет, и что он заслужил такую смерть, или что они видели его в калмыцкой степи, как он пьет воду, словно умирая от жажды, или что видели его в венгерском лесу, он сидел, склонившись над собственным ружьем, прикидывая, как ловчее пустить себе пулю в лоб, или что они видели его в окрестностях кладбища, пидора эдакого, и он наворачивал круги и все не решался войти, и тут наступала ночь и с кладбища уходили родственники, и только тогда он, пидор гнойный, переставал ходить кругами и заглядывал за стены, топая своими подбитыми гвоздями сапожищами по красным выбитым кирпичам, и совал нос на другую сторону, смотрел глазищами своими голубыми на другую сторону, сторону мертвецов, где покоились уже Гроте и Крузе, Нейцке и Кунце, Барц и Вилке, Лемке и Ноак, на сторону, где уже находились скромный Ладентин и храбрый Фосс, а затем, набравшись храбрости, залезал на стену и некоторое время сидел на ней, свесив длинные ножищи, и показывал мертвецам язык, а потом снимал каску и прижимал ладони к вискам, закрывал глаза и орал — вот что говорили призраки Лотте, посмеиваясь и уходя за колонной живых.

Потом родители Лотте осели в Любеке — как и многие другие из их деревни, но хромой сказал, что русские и сюда дойдут, забрал семью и пошел дальше на запад, и тогда Лотте потеряла счет времени, дни казались ночами, ночи днями, а временами они вообще ни на что не походили, а превращались в континуум ослепительного света со вспышками.

Однажды ночью Лотте увидела, как какие-то тени слушают радио. Одна из этих теней была ее отцом. Другая — матерью. У других теней были глаза, носы и рты, которые она не узнала. Рты как морковки, с чищеными губами, и носы как мокрая картошка. Все накрывали голову и уши платками и одеялами, и по радио мужской голос говорил, что Гитлера больше нет, то есть что он умер. Но не существовать и умереть — это две разные вещи, подумала Лотте. До этих пор первая ее менструация задерживалась. В тот день, тем не менее, она с утра начала кровить и чувствовала себя не очень хорошо. Одноглазая сказала, что это нормально и рано или поздно случается со всеми женщинами. Мой брат-гигант не существует, подумала Лотте, но это не значит, что он мертв. Тени не заметили ее присутствия. Кто-то завздыхал. Кто-то заплакал.

— Мой фюрер, мой фюрер, — восклицали они, но тихонько, как женщины, у которых еще не было менструации.

Отец не плакал. А вот мать рыдала, и слезы ее текли только из здорового глаза.

— Он больше не существует, — сказали тени, — он уже умер.

— Он умер как солдат.

— Его больше нет.

Потом они ушли в Падерборн, где жил брат одноглазой, но, когда добрались туда, в доме уже жили беженцы и они к ним присоединились. Брат одноглазой исчез с концами. Сосед сказал им, что, если только он не ошибается, этого парня они больше никогда не увидят. Некоторое время они жили на милостыню, на то, что дарили англичане. Затем хромой заболел и умер. «Похороните меня в нашей деревне с воинскими почестями» — такое у него было последнее желание; одноглазая с Лотте сказали, что так и сделают, да, да, так и сделаем, но его останки сбросили в общую могилу на кладбище Падерборна. Не время для нежностей, хотя Лотте подозревала, что именно сейчас настало время для нежностей, для учтивости, для особых знаков внимания.

Беженцы ушли, и одноглазой достался целый дом брата. Лотте нашла работу. Потом училась. Так, не очень долго. Снова вернулась на работу. Оставила ее. Еще поучилась. Нашла еще работу, намного лучше прежней. Навсегда забросила учебу. Одноглазая встретила мужчину, старика, который был чиновником еще при кайзере и в годы правления нацистов и снова стал чиновником в послевоенной Германии.

— Немецкого чиновника, — говорил старик, — трудно найти даже в Германии.

Эта фраза воплощала весь его ум, всю его изобретательность, всю остроту мысли. Естественно, ему ее хватало. К тому времени одноглазая расхотела возвращаться в деревню, которая осталась в советской зоне. И море видеть тоже не хотела. И особого желания узнать о судьбе сына, пропавшего без вести на войне, тоже не испытывала. Наверное, где-то в России похоронен, говорила она смиренно и без слез. Лотте стала встречаться с мужчинами. Поначалу встречалась с английским солдатом. Потом, когда того перевели в другое место, стала встречаться с парнем из Падерборна, чья семья, из среднего класса, не одобряла его флирт со светловолосой и бесстыжей девчонкой (а Лотте, надо сказать, в этом возрасте уже умела танцевать все модные танцы мира). Ей хотелось быть счастливой, она хотела встречаться с парнишкой, а не с его семьей, и они оставались вместе до тех пор, пока тот не уехал учиться в университете, и тогда их отношения закончились.

Однажды ночью вернулся ее брат. Лотте была на кухне — гладила платье, и услышала его шаги. Это Ханс, подумала она. Когда в дверь постучали, она выбежала навстречу. Он ее не узнал — сестра уже превратилась в самую настоящую женщину (так он потом сказал), но ей и нужды не было ни о чем спрашивать, и она обняла его, и еще долго так стояла. Той ночью они проговорили до рассвета, и у Лотты выдалось время погладить не только платье, но и все чистое белье. Через несколько часов Арчимбольди уснул, уронив голову на стол, и проснулся только тогда, когда мать дотронулась до его плеча.

Два дня спустя он уехал, и все стало по-прежнему. К тому времени у одноглазой в женихах уже ходил не чиновник, а хозяин автомастерской, веселый дядька с собственным предприятием, который неплохо зарабатывал, ремонтируя технику оккупационных войск, грузовики крестьян и промышленников Падерборна. Он все говорил: я, мол, мог бы найти женщину помоложе и покрасивее, но предпочел женщину честную и работящую, чтобы кровь, как вампир, не сосала. Мастерская у него была большая, и по просьбе одноглазой он подыскал там работу для Лотте, но та отказалась. Мать ее вышла замуж за хозяина, а перед этим девушка познакомилась в мастерской с одним парнем по имени Вернер Хаас, и так как оба друг другу нравились и никогда не ссорились, то и начали встречаться — сначала ходили в кино, а потом и на танцы.

Однажды ночью Лотте приснилось, что ее брат появился за окном ее комнаты и спросил, почему мама выходит замуж. Не знаю, ответила она из постели. А вот ты никогда не выходи замуж, попросил брат. Лотте покивала и потом голова брата скрылась, и остались лишь запотевшее от дыхания окно и звук удаляющихся шагов гиганта. Но когда Арчимбольди приехал в Падерборн после свадьбы матери, Лотте представила ему Вернера Хааса и оба, похоже, поладили.

Когда мать вышла замуж, они переехали к автомеханику. Тот считал, что Арчимбольди — наверняка злоумышленник, что живет мошенничеством, или разбоем, или контрабандой.

— Я контрабандиста чую за сто метров, — говорил он.

Одноглазая ничего на это не отвечала. Лотте и Вернер Хаас об этом поговорили. Контрабандистом, сказал Вернер, был как раз механик — тот переправлял запчасти через границу и много раз отдавал непочиненными машины, а говорил, что их уже починили. Вернер, думала Лотте, — хороший человек, у него для всякого найдется доброе слово. В те времена ей вдруг подумалось, что и Вернер, и она, и все молодые люди, рожденные в тридцатый и тридцать первый год, обречены никогда не быть счастливыми.

Вернер выслушивал ее, не говоря ничего, а потом они вместе шли в кино смотреть американские или английские фильмы или ходили на танцы. Время от времени по выходным выезжали за город — особенно после того, как Вернер купил мотоцикл: тот был наполовину сломан, но надо же, Вернер в свободное время его починил. Для этих пикников Лотте готовила бутерброды с черным и белым хлебом, немного сладкого пирога и не более — никогда более! — трех бутылок пива. Вернер же приносил флягу с водой и иногда сладости и шоколадки. Временами, находившись и поев прямо в лесу, они стелили на земле одеяло, брались за руки и засыпали.

За городом Лотте снились неспокойные сны. Ей снились мертвые белки, мертвые олени и мертвые кролики, а иногда в чаще грезился вепрь, и она очень медленно к нему подходила, и, отведя ветви, видела огромную кабаниху: та лежала на земле в агонии, а рядом лежали сотни маленьких мертвых молочных поросят. Когда такое случалось, она подскакивала, и только вид мирно спящего рядом Вернера мог ее успокоить. Некоторое время она даже подумывала стать вегетарианкой. Но вместо этого стала курить.

В те времена в Падерборне, как и в остальной Германии, не было ничего необычного в том, что женщина курит, но немногие, во всяком случае в Падерборне, курили на улице или гуляя или направляясь на работу. Лотте же как раз курила на улице: первой сигаретой затягивалась в первый час утра и когда шла к автобусной остановке, уже курила вторую за день. Вернер же не курил, и, хотя Лотте настаивала, он, чтобы не спорить, только пару раз затянулся ее сигаретой и чуть не помер от кашля.

Когда Лотте начала курить, Вернер попросил ее руки.

— Я должна подумать, — сказала она, — причем не пару дней, а несколько недель или месяцев.

Вернер сказал, чтобы она ни в коем случае не спешила, ибо хотел жениться на ней и только на ней и понимал, что принять решение в подобной ситуации — дело непростое. С этого момента они стали видеться реже. Вернер это заметил и спросил, не разлюбила ли она его, и Лотте сказала, что теперь думает, выходить замуж или нет, и Вернер расстроился: зачем, мол, я тебе об этом сказал. Они уже не ездили за город с той же частотой, что и раньше, не ходили в кино и на танцы. Тогда же Лотта познакомилась с мужчиной, который работал на заводе по производству труб, что недавно открылся в городе, и стала с ним встречаться; тот был инженером, звали его Хайнрих, и жил он в пансионе в центре города, потому что настоящий дом у него был в Дуйсбурге, где и находилось головное предприятие фабрики.

Они уже какое-то время встречались, когда Хайнрих признался, что женат, у него есть сын, но жену он не любит и хочет с ней развестись. Что он женат, Лотте никак не тронуло, но вот сын — сын другое дело: она любила детей и самая мысль о том, чтобы причинить вред — пусть и косвенный — ребенку, казалась ей чудовищной. Но даже так они еще повстречались два месяца, и временами Лотте разговаривала с Вернером, и Вернер спрашивал, как там дела у нее с новым женихом, и Лотта отвечала: нормально, очень хорошо, все как у всех. В конце концов она все-таки поняла, что Хайнрих никогда не разведется со своей женой, и порвала с ним, хотя время от времени они по-прежнему ходили в кино, а потом ужинать.

Однажды, выйдя в работы, она увидела на улице Вернера: тот сидел на своем мотоцикле и ждал ее. В этот раз Вернер не говорил ни о браке, ни о любви, а просто отвел ее в кафе, а потом к себе домой. Постепенно они снова стали встречаться, что очень обрадовало одноглазую и автомеханика, у последнего не было детей, и он считал Вернера серьезным и работящим молодым человеком. Кошмары, от которых Лотте страдала с детства, заметно пошли на убыль, а потом и вовсе прекратились. Впрочем, снов она теперь тоже не видела.

— Конечно, мне снятся сны, — говорила она, — как и всем людям, но мне везет: я ни о чем не помню, когда просыпаюсь.

Когда она сказала Вернеру, что достаточно подумала над его предложением и согласна выйти за него замуж, тот расплакался и пробормотал, что никогда в жизни не был счастливее, чем в тот момент. Два месяца спустя они поженились и во время праздника, который состоялся во внутреннем дворике ресторана, Лотте вспомнила о брате, но так и не сообразила — возможно, слишком много выпила — приглашали они его на свадьбу или нет.

Медовый месяц пара провела на маленьком курорте на берегах Рейна, и затем оба вернулись на работу, и жизнь пошла точно так же, как и раньше. Жить с Вернером, даже в доме с одной комнатой, было просто: супруг делал все, чтобы ублажить ее. По субботам они ходили в кино, по воскресеньям уезжали за город на мотоцикле или ходили на танцы. На неделе, и это несмотря на то, что он много работал, Вернер устраивал все так, чтобы помогать ей по хозяйству. Единственно, не умел готовить. В конце месяца обычно покупал ей подарок или отводил в центр Падерборна, чтобы она выбрала пару туфель, блузку или платок. Чтобы денег было в достатке, Вернер брал дополнительную работу в мастерской, а иногда работал на себя (за спиной хозяина, естественно), чиня тракторы или комбайны крестьян, которые платили немного, но дарили колбасы, мясо и даже мешки с мукой, так что кухня Лотте напоминала склад — ну или что хозяева готовятся к очередной войне.

Однажды, совершенно не выказывая признаков никакой болезни, автомеханик умер и Вернер встал во главе мастерской. Тут же обнаружились какие-то родственники, далекие кузены, которые потребовали себе часть наследства, однако одноглазая с адвокатами устроили все так, что селяне отбыли восвояси с небольшими суммами денег, и всё. К тому времени Вернер поправился и начал лысеть, и, хотя объем физической работы уменьшился, ответственность выросла, так что он стал даже молчаливее прежнего. Семья переехала в дом покойного хозяина, который был большой, но находился прямо над мастерской, и так граница между домом и работой размылась, и Вернеру теперь казалось, что он работает беспрерывно.

В глубине души он бы предпочел, чтобы хозяин не умирал или чтобы одноглазая поставила во главе мастерской кого-нибудь другого. Естественно, смена работы принесла и кое-какие приятности. В то лето Лотте с Вернером провели неделю в Париже. А на Рождество поехали вместе с одноглазой на озеро Констанца — Лотте обожала путешествовать. По возвращении в Падерборн, кроме того, случилось нечто новое: в первый раз они заговорили о том, чтобы завести ребенка — нечто, к чему ранее никто из них не выказывал интереса из-за холодной войны и угрозы ядерного столкновения, хотя экономическая ситуация у них улучшилась.

Два месяца они обсуждали (не так чтобы уж очень горячо) ответственность, которой потребует такой шаг, и тут однажды утром, завтракая, Лотте сказала, что беременна и обсуждать больше, собственно, нечего. Перед рождением ребенка они купили машину и поехали в отпуск — настоящий, а не на одну неделю. Побывали на юге Франции, в Испании и в Португалии. По возвращении домой Лотте захотела проехать через Кельн, и они пошли по единственному адресу, который оставил им брат.

На месте домика с мансардой, где раньше жили Арчимбольди с Ингеборг, возвышалось новое многоквартирное здание, и никто из живущих там не припоминал молодого человека с внешностью Арчимбольди: высокого, светловолосого, костлявого, бывшего солдата, гиганта.

Половину дороги домой Лотте молчала, словно не на шутку рассердившись, однако потом они остановились в придорожном ресторанчике пообедать и начали говорить о городах, в которых побывали, и настроение ее заметно улучшилось. За три месяца до рождения сына Лотте ушла с работы. Родила она быстро и без проблем, хотя мальчик весил больше четырех килограммов, а врачам не нравилось предлежание. Но, похоже, в последний момент малыш перевернулся на голову и все разрешилось хорошо.

Назвали его Клаусом, в честь отца одноглазой, хотя Лотте в какой-то момент думала назвать его Хансом, как брата. На самом деле имя, по ее мнению, не имело большого значения, главное, чтобы человек был хороший. С самого начала Клаус превратился в любимчика бабушки и отца, но малыш более всего любил Лотте. Та временами на него смотрела и думала, как же он похож на брата, ни дать ни взять его новое воплощение, но в миниатюре, — а вот это уже было приятно, потому что до тех пор брат у нее все время ассоциировался с чем-то огромным и безмерным.

Когда Клаусу исполнилось два, Лотта снова забеременела, но в четыре месяца у нее случился выкидыш, что-то пошло не так и она больше не смогла иметь детей. Детство у Клауса протекало так же, как и любого мальчика из среднего класса в Падерборне. Ему нравилось играть с другими детьми в футбол, но в школе он занимался баскетболом. Всего один раз пришел домой с подбитым глазом. Как объяснил, один из товарищей посмеялся над тем, что бабушка крива на один глаз, и они подрались. В учебе он не блистал, однако очень любил заниматься всякими машинами, любого вида и рода, и мог часами сидеть в мастерской и наблюдать за автослесарями отца. Он практически не болел, но уж когда заболевал, то лежал с такой температурой, что начинал бредить и видеть такие вещи, которые более никто не видел.

Когда ему исполнилось двенадцать, бабушка умерла от рака в больнице Падерборна. Ей давали много морфия, и когда к ней приходил Клаус, она путала его с Арчимбольди и называла сыночком или говорила с ним на диалекте родной прусской деревни. Временами рассказывала о его дедушке, о хромом, о годах, когда тот верно служил кайзеру и о том, как он все время печалился, что слишком мал ростом и не может принадлежать к элитной прусской гвардии, куда брали только тех, кто был выше метра девяносто.

— Мал ростом, но храбр — вот таков был твой отец, — говорила бабушка с улыбкой довольной морфинистки.

До тех пор Клаусу никогда не рассказывали о дяде. После смерти бабушки он стал расспрашивать Лотте о нем. На самом деле ему было не так-то уж интересно, но он сильно грустил и подумал, что так станет легче. Лотте уже давно не думала о брате, и вопрос Клауса в некотором роде застал ее врасплох. В то время она и Вернер занялись торговлей недвижимостью, в которой ровно ничего не смыслили, и боялись потерять деньги. Вот почему ответ Лотты был расплывчатым: она сказала, что дядя на десять лет старше нее, что-то в этом роде, и что зарабатывает на жизнь способом, который не служит примером для подражания молодым людям, или что-то в этом роде, и что уже довольно долго никто о нем ничего не слышал, потому что тот исчез с лица земли, или что-то в этом роде.

Потом она рассказала Клаусу, что маленькой думала, будто ее брат — гигант, но это часто случается с маленькими девочками.

В другой раз Клаус заговорил о дяде с Вернером, и тот сказал, что да, приятный был парень, очень наблюдательный и скорее молчаливый, хотя Лотте рассказывала, что ее брат не всегда был таким, но пушки, гаубицы, пулеметные очереди на войне сделали из него молчуна. Когда Клаус спросил, похож ли он на дядю, мать ответила: да, похож, оба высокие и худые, но у Клауса волосы намного светлее, чем у ее брата и возможно, голубые глаза тоже светлее. Потом Клаус перестал задавать вопросы, и жизнь потекла так же, как и до смерти бабушки.

Новое предприятие Лотте и Вернера не принесло ожидаемой прибыли, но денег они не потеряли, наоборот, кое-что даже заработали, хотя богачами и не стали. Автомастерская продолжила работать на полную мощность, и никто не мог сказать, что дела у них идут скверно.

В шестнадцать у Клауса начались проблемы с полицией. Учился он плохо, и родители смирились, что в университет сын не пойдет, но в шестнадцать он, вместе с двумя другими друзьями, оказался замешан в угоне машины, а в дальнейшем и в инциденте с насильственными действиями в отношении молодой итальянки, работавшей на маленькой фабрике по производству оборудования для канализации. Оба друга Клауса отсидели в тюрьме — они были совершеннолетние. Клауса продержали четыре месяца в исправительном учреждении, затем он вернулся домой к родителям. В колонии Хаас-младший работал в мастерской по починке техники и научился чинить все виды домашних электроприборов — от холодильника до миксера. Вернувшись домой, он устроился в мастерскую отца и некоторое время у него не было проблем с полицией.

Лотте и Вернер попытались убедить друг друга, что сын исправился и встал на верный путь. В восемнадцать Клаус начал встречаться с девушкой, которая работала в булочной, но их отношения не продлились и трех месяцев: с точки зрения Лотте, девушка красотой не блистала. С тех пор они не видели девушек Клауса, из чего сделали вывод: либо их нет, либо по непонятным причинам он не хотел приглашать их домой. В то время Клаус пристрастился к алкоголю и после работы уходил в пивные Падерборна выпивать с другими молодыми рабочими из мастерской.

Случалось так, что в пятницу или в субботу вечером он ввязывался в драки и дебоши, и Вернеру приходилось платить штраф и вытаскивать его из полицейского участка. Однажды Клаусу пришло в голову, что Падерборн маловат для него, и он уехал в Мюнхен. Временами звонил матери за ее счет, разговоры выходили неловкими и пустяковыми, но Лотте, как это ни парадоксально, от них успокаивалась.

Вернулся он только через несколько месяцев. Клаус сказал, что будущего ни за Германией, ни за Европой нет, и остается только попробовать свои силы в Америке, куда он уедет, как только соберет немного денег. Отработав несколько месяцев в мастерской, он сел в Киле на немецкое судно с конечным портом прибытия Нью-Йорк. Когда уезжал из Падерборна, Лотте расплакалась: сын ее был очень высоким и не походил на слабака, однако она все равно плакала, ибо предчувствовала, что он не будет счастлив на этом новом континенте, где мужчины не такие высокие и не такие светловолосые, зато хитрые и злонравные — худшее от каждого народа, люди, которым нельзя доверять.

Вернер отвез сына на машине в Киль и, вернувшись в Падерборн, сказал Лотте, что судно хорошее, крепкое, не утонет и что работа Клауса (официантом и время от времени посудомойщиком) не предполагала ничего опасного. Слова эти не успокоили Лотте, которая отказалась ехать в Киль, чтобы «не длить агонию».

Сойдя на берег в Нью-Йорке, Клаус прислал матери открытку со статуей Свободы. Эта дама — моя союзница, написал он на оборотной стороне. Затем прошли месяцы, и от него не было никаких новостей. А потом и год с лишним. А потом они получили открытку, в которой сообщалось, что он находится в процессе получения американского гражданства и что у него хорошая работа. Обратным адресом значился Макон, штат Джорджия, Лотте и Вернер написали ему несколько объемных писем с кучей вопросов про его здоровье, заработки, планы на будущее, — но Клаус ни на одно не ответил.

С течением времени Лотте и Вернер притерпелись к мысли, что сын вылетел из гнезда и у него все хорошо. Временами мать воображала его женатым на американке, как он живет в пронизанном лучами солнца американском доме, и жизнь у них такая же, как в американских фильмах, которые показывают по телевизору. Во снах Лотте, тем не менее, у американской жены Клауса не было лица, она всегда ее видела со спины, в смысле, видела волосы, чуть менее светлые, чем у Клауса, загорелые плечи и худую, но мускулистую фигуру. Лицо сына она видела — серьезное и выжидающее, а вот лицо жены — никогда, и еще лица детей — когда представляла, что у него есть дети, — тоже никогда. На самом деле, детей Клауса она даже со спины не видела. Она знала, что они где-то там, в одной из комнат, но никогда их не видела и не слышала, что было странно: ведь маленькие дети не могут находиться долгое время в тишине.

Иногда ночами Лотте, после стольких мыслей о предполагаемой жизни Клауса, ложилась спать, и ей снились сны о сыне. Тогда она видела дом, американский, но он не казался ей американским. Подходя к дому, она чувствовала сильный запах, который поначалу ей не нравился, но потом мать думала: наверное, жена Клауса готовит индийскую еду. И так, через несколько секунд, неприятный запах превращался в экзотический и, несмотря на все, приятный. Потом она видела себя — как сидит за столом. На столе стояли большой кувшин, пустая тарелка, пластиковый стакан, вилка — и все, но ее-то больше всего заботило другое: а кто ей открыл дверь? Как ни старалась, этого она припомнить не могла и сильно страдала.

Страдание ее было подобно скрипу мела по доске. Словно бы кто-то из детишек скрипит мелом по доске. Или это был не мел, а ногти, а может, и не ногти, а зубы. Со временем кошмар, кошмар про дом Клауса, как она его называла, стал возвращаться все чаще и чаще. Временами, по утрам, помогая Вернеру приготовить завтрак, она говорила:

— Мне приснился кошмар.

— О доме Клауса? — спрашивал Вернер.

И Лотте, не глядя на него, с рассеянным выражением лица кивала. В глубине души, она, как и Вернер, надеялась, что Клаус со временем обратится к ним за деньгами, но годы шли и Клаус, похоже, навсегда затерялся в Соединенных Штатах.

— Зная Клауса, — говорил Вернер, — думаю, он сейчас вполне может быть где-нибудь на Аляске.

Однажды Вернер заболел и врачи сказали, что ему нужно уходить с работы. Материальное положение позволяло, и он поставил во главе мастерской одного из старых слесарей-ветеранов, и они с Лотте решили попутешествовать. Съездили в круиз по Нилу, побывали в Иерусалиме, во взятой напрокат машине поездили по югу Испании, побывали во Флоренции, и Риме, и Венеции. Однако первым делом наведались в Соединенные Штаты. Они побывали в Нью-Йорке и потом съездили в Макон, Джорджия, где с горечью обнаружили, что дом, где жил Клаус, — это старое здание рядом с черным гетто.

Во время путешествия, возможно насмотревшись американских фильмов, они решили, что лучше, наверное, будет нанять частного детектива. Пришли к одному такому в Атланте и изложили ему суть дела. Вернер немного говорил по-английски, а детектив оказался парнем отнюдь не жеманным (раньше он служил в полиции Атланты), так что выбежал купить англо-немецкий словарь, оставив их сидеть в своем кабинете, а потом прибежал обратно и продолжил разговор как ни в чем не бывало. Кроме того, он не был мошенником и сразу сказал, что найти после такого долгого периода времени немца, получившего американское гражданство, — это все равно что искать иголку в стоге сена.

— Возможно, он даже имя сменил, — сказал он.

Но они все равно хотели попробовать и заплатили ему за месяц вперед, а детектив сказал, что через месяц вышлет им результаты расследования в Германию. Через месяц в Падерборн пришел толстый конверт с расшифровкой трат и рассказом о расследовании.

Результат — нулевой.

Детектив сумел найти чувака, который знал Клауса (хозяина здания, где тот жил), через него вышел на человека, который взял немца на работу, но когда тот уехал из Атланты, то никому не сказал, куда направляется. Детектив предлагал им другие стратегии расследования, но для этого ему необходимы были еще деньги, и Вернер с Лотте решили ответить: мол, благодарим за работу, но на данный момент это всё.

Несколько лет спустя Вернер умер от сердечного приступа, и Лотте осталась одна. Любая другая женщина в такой ситуации, возможно, погрузилась бы в горе и печаль, но Лотте не сдалась перед лицом судьбы и вместо того, чтобы сидеть и горевать, удвоила и утроила свой дневной объем работы. И не только получала прибыль от инвестиций и от работы мастерской, но и вложила остаток капитала, занялась другими делами, и они пошли у нее очень хорошо.

Работая так, очень много работая, она даже помолодела. Лотте совала нос во все дела, никогда не сидела в праздности, некоторые работники ее в конце концов просто возненавидели — но ей было на это плевать. Во время отпуска (семь или девять дней максимум) она отправлялась в теплые места, в Италию или Испанию, и там загорала на пляже и читала бестселлеры. Иногда ездила с приятельницами, но в основном выходила из гостиницы, переходила улицу — и тут же оказывалась на пляже, где платила мальчику за лежак и зонтик. Там снимала верхнюю часть купальника (и плевать ей было, в каком состоянии нынче ее грудь) или опускала купальник пониже живота и засыпала на солнце. Проснувшись, поворачивала зонтик, чтобы снова оказаться в тени, и начинала читать. Время от времени мальчик, который сдавал внаем зонтики и лежаки, подходил, и Лотте давала ему денег на «куба либре» или кувшин сангрии с большим количеством льда. Временами вечером выходила на террасу гостиницы или на дискотеку, которая устраивалась на первом этаже и куда в основном спускались немцы, англичане и голландцы более или менее ее возраста, и она сидела, и смотрела на то, как пары танцуют, или слушала оркестр, который время от времени играл песни начала шестидесятых. Издалека она казалась дамой приятной внешности, немного полной, отстраненной и даже элегантной, а также немного грустной. Однако стоило вдовцу или разведенному господину подойти и пригласить потанцевать или прогуляться по берегу моря, Лотта улыбалась и говорила «нет, спасибо», и тогда снова становилась крестьянской девочкой, элегантность исчезала и оставалась лишь грусть.

В 1995 году она получила телеграмму из Мексики, города под названием Санта-Тереса, где сообщалось, что Клаус в тюрьме. Телеграмму отправила некая Виктория Сантолайя, адвокат Клауса. Потрясение, которое испытала Лотте, было так велико, что ей пришлось выйти из кабинета, подняться в квартиру и лечь в постель, хотя, конечно, ни о каком сне не могло идти и речи. Клаус жив. Это и было самое важное. Она ответила на телеграмму, дала свой номер телефона и через четыре дня, после диалога с телефонистками, которые хотели знать, примет ли она звонок за свой счет, услышала голос женщины, которая говорила по-английски, очень медленно, произнося каждый слог, — увы, Лотте ничего не поняла, ибо не знала языка. В конце концов женский голос произнес на чем-то вроде немецкого: «Клаус хорошо», «переводчик». И еще что-то, оно вроде походило на немецкий, или Виктории Сантолайя показалось, что походило и что Лотте тоже не поняла. Номер телефона женщина продиктовала по-английски, несколько раз, и его Лотте записала на бумажке — в конце концов, цифры по-английски можно выучить без проблем.

В тот день она не работала. Позвонила в школу секретарш и сказала, что хочет нанять девочку, которая прекрасно владела бы английским и испанским — хотя в мастерской работало несколько слесарей, которые говорили по-английски и могли бы ей помочь. В школе секретарш ответили, что у них есть такая девочка, и спросили, когда она ей понадобится. Лотте объяснила, что девочка нужна незамедлительно. Через три часа в мастерской появилась девушка двадцати пяти лет, шатенка с прямыми волосами, в джинсах; она перекинулась со слесарями парой шуток, а потом поднялась в кабинет Лотте.

Ее звали Ингрид, и Лотте объяснила, что ее сын сидит в мексиканской тюрьме, а ей нужно поговорить с его мексиканским адвокатом, но она сама не говорит ни по-английски, ни по-испански. Сказав все это, Лотте думала, что придется объяснять все по второму разу, но Ингрид была умной девочкой и это не понадобилось. Она взяла телефон и позвонила в справочную, чтобы узнать, какая часовая разница у них с Мексикой. Затем позвонила адвокату и где-то минут пятнадцать разговаривала с ней по-испански, хотя время от времени и переходила на английский, чтобы уточнить некоторые термины, и постоянно что-то писала в блокноте. В конце сказала: мы перезвоним, и повесила трубку.

Лотте сидела за столом и, когда Ингрид повесила трубку, приготовилась с худшему.

— Клаус сидит в тюрьме Санта-Тереса — это такой город на севере Мексики, на границе с Соединенными Штатами, — сказала она, — но у него все хорошо со здоровьем и ему не нанесли телесных повреждений.

Прежде чем Лотте успела спросить, за что Клауса посадили, Ингрид предложила выпить чаю или кофе. Лотте приготовила две чашки чая, и, ходя по кухне, поглядывала на Ингрид, которая просматривала свои заметки.

— Его обвиняют в убийстве нескольких женщин, — сказала девушка, отпив два глотка.

— Клаус никогда бы такого не сделал, — сказала Лотте.

Ингрид кивнула и затем сказала, что адвокату, этой Виктории Сантолайя, нужны деньги.

Той ночью Лотте впервые за много времени приснился брат. Арчимбольди шел по пустыне в шортах и соломенной шляпе, а вокруг тянулись пески, одна за другой, до самого горизонта, перекатывались дюны. Она ему что-то кричала, кричала, остановись, мол, никуда отсюда ты не попадешь, но Арчимбольди все уходил и уходил, словно хотел навсегда затеряться в этой непонятной и враждебной земле.

— Она непонятная и к тому же враждебная, — говорила Лотте, и только тогда понимала, что снова превратилась в девочку, девочку из прусской деревни между лесом и морем.

— Нет, — отвечал ей Арчимбольди, но слышалось это так, словно он шептал ей на ухо, — эта земля прежде всего скучная, скучная, скучная…

Проснувшись, Лотте поняла, что надо ехать в Мексику, не теряя ни минуты. В полдень Ингрид пришла в мастерскую. Лотта увидела ее в окно кабинета. Как и раньше, прежде чем подняться, Ингрид остановилась поболтать с парой слесарей. Смех ее, приглушенный оконным стеклом, казался свежим и беззаботным. Однако представ перед ней, Ингрид вела себя намного серьезнее. Прежде чем позвонить адвокату, они попили чаю с печеньем. Лотте уже двадцать четыре часа ничего не ела, и сладкое пришлось ей по вкусу. Присутствие Ингрид, кроме того, придавало сил: она была простой и разумной девушкой, которая могла шутить, когда можно, и становиться серьезной, когда нужно было становиться серьезной.

Во время звонка Лотте сказала Ингрид передать адвокату, что она сама, лично, поедет в Санта-Тереса решить все проблемы, которые надо решить. Сантолайя казалась сонной, словно ее вытащили из постели, дала Ингрид пару адресов, и разговор завершился. Этим вечером Лотте сходила к адвокату и изложила ему суть дела. Тот сделал пару звонков и сказал, чтобы она была осторожней — мексиканским юристам доверять нельзя.

— Это я уже знаю, — с уверенностью ответила Лотте.

Также он ей посоветовал, как лучше переводить деньги из банка в банк. Вечером она позвонила Ингрид домой и спросила, не хочет ли та поехать с ней в Мексику.

— Конечно, я все оплачу, — сказала она.

— Как переводчица? — спросила Ингрид.

— Как переводчица, устная переводчица, компаньонка — как кто угодно, — сердито ответила Лотта.

— Согласна.

Через четыре дня они прилетели в Лос-Анджелес. Там сели на рейс до Тусона и оттуда поехали в Санта-Тереса на взятой напрокат машине. Когда Клаус увидел ее, то первое, что сказал, — ты постарела; и ей стало за это стыдно.

Годы не проходят даром, хотела бы она ему ответить, но ей помешали слезы. Они сидели вчетвером: адвокат, Ингрид, она и Клаус, в комнате с бетонными стенами и полом, испещренными влажными пятнами, за пластиковым, сделанным под дерево, столом, привинченным к полу, и двумя деревянными скамьями, тоже привинченными к полу. Ингрид, адвокат и она сидели на одной скамье, а Клаус — на другой. На нем не было ни наручников, ни синяков. Лотте заметила, что с последнего раза он пополнел, но это было давно, и Клаус тогда был еще мальчишкой. Когда адвокат перечислила все убийства, в которых его обвиняли, мать подумала, что эти люди сошли с ума. Никто в своем уме не может убить столько женщин, сказала она.

Адвокат улыбнулась и сказала, что в Санта-Тереса есть кто-то, возможно, не в своем уме, и он это делает.

Офис Виктории располагался в северной части города, в квартире, где она жила. Входов было два, но квартира — одна и та же, с еще тремя или четырьмя побеленными стенами.

— Я тоже живу в таком месте, — сказала Лотте, но адвокат не поняла, так что Ингрид пришлось объяснить, что квартира Лотте находится над автомастерской.

В Санта-Тереса по рекомендации адвоката они остановились в лучшем отеле города «Лас-Дунас», хотя в Санта-Тереса не было никаких дюн, как сказала Ингрид, ни в самом городе, ни в окрестностях, ни в ста километрах вокруг. Поначалу Лотте хотела взять два номера, но Ингрид убедила ее взять один, чтобы было дешевле. Лотте уже много лет как не делила ни с кем комнату, и поначалу ей было трудно уснуть. Чтобы развлечься, она включала телевизор, беззвучно, и смотрела на экран из постели: люди говорили и жестикулировали и пытались убедить других людей в чем-то, наверное, очень важном.

По вечерам часто показывали проповедников. Мексиканских телепроповедников было просто узнать: они были смуглые, и сильно потели, а костюмы и галстуки выглядели так, словно их купили в секонде, хотя, похоже, они были новые. Кроме того, проповеди их выглядели драматичнее, зрелищнее, и публика участвовала живее, — впрочем, она, казалось, состояла сплошь из наркоманов и неудачников; кстати, с американскими проповедниками все было с точностью до наоборот: те были тоже плохо одеты, но, по крайней мере, казалось, что у них есть постоянная работа.

Возможно, я так думаю, думала Лотте ночью на мексиканской границе, только потому, что те белые — некоторые, наверное, произошли от немцев или голландцев и потому кажутся мне ближе.

Когда же она в конце концов засыпала, так и не выключив телевизор, ей снился Арчимбольди. Он сидел на огромном куске вулканического туфа, весь в лохмотьях и с топором в руке, и грустно смотрел на нее. Возможно, мой брат умер, думала Лотте во сне, а вот сын — жив.

Во второй раз увидев Клауса, она рассказала, пытаясь не быть резкой, что Вернер уже несколько лет как умер. Сын ее выслушал и кивнул, не меняя выражения лица. Потом сказал: «Он был хорошим человеком», — но так отстраненно, словно речь шла о тюремном приятеле.

В третий раз, пока Ингрид тихонько сидела в уголке и читала книгу, Клаус спросил ее, нет ли вестей от дяди. Не знаю, что с ним сталось, ответила Лотте. Вопрос Клауса, тем не менее, ее удивил, и она вдруг взяла и рассказала, что с тех пор, как приехала в Санта-Тереса, он ей снится. Клаус попросил рассказать ему сон. Лотте рассказала, а он признался, что ему уже долгое время снится Арчимбольди и что эти сны плохие.

— Что за сны? — спросила Лотте.

— Плохие, — отрезал Клаус.

Затем улыбнулся, и они заговорили о другом.

После встреч Лотте с Ингрид ездили по городу на машине и однажды отправились на рынок и купили там изделия индейских ремесленников. Лотте говорила, что эти штуки сделаны в Китае или в Таиланде, но Ингрид они понравились, и она купила три фигурки из обожженной глины, не расписанные и не покрытые лаком, очень грубые и очень сильные в своей грубости: отец, мать и сын, и она подарила их Лотте со словами, что те принесут удачу. Однажды утром они поехали в Тихуану, в немецкое консульство. Думали взять машину, но адвокат посоветовала лететь самолетом — между двумя городами был прямой рейс один раз в день. В Тихуане они поселились в гостинице в туристическом центре, шумном и полном народу, который не походил на туристов, как решила Лотте, и этим же утром ей удалось поговорить с консулом и рассказать ему о деле своего сына. Консул, против ее ожиданий, уже был в курсе всего, и, как он им объяснил, сотрудник консульства уже ездил к Клаусу, — что, кстати, адвокат отрицала со всей серьезностью.

Возможно, сказал консул, адвокат не знала о визите или к тому времени еще не была адвокатом Клауса или Клаус не пожелал ее проинформировать. Кроме того, Хаас был, в конце концов, американским гражданином и это ставило ряд проблем. В общем, нужно быть предельно осторожными, заключил консул, и все уговоры Лотте, что, мол, ее сын невиновен, ни к чему не привели. Так или иначе, в консульстве принялись за дело, и Лотте с Ингрид вернулись в Санта-Тереса успокоенными.

Два последних дня они не могли ни навестить Клауса в тюрьме, ни дозвониться ему. Адвокат сказала, что это против правил тюрьмы, хотя Лотте знала, что у Клауса есть мобильный и что он, бывает, целыми днями по нему разговаривает с людьми на воле. Тем не менее, у нее не было желания устраивать скандал или обострять отношения с Викторией, так что эти дни она провела, гуляя по городу, который ей показался шумным и людным как никогда и не представляющим интереса. Перед отъездом в Тусон она закрылась в номере гостиницы и написала сыну длинное письмо, которое адвокат должна была вручить ему уже после ее отъезда. С Ингрид они ходили смотреть снаружи на дом, где Клаус жил в Санта-Тереса, смотреть как на памятник, и он показался ей приличным — дом в калифорнийском стиле, приятный на вид. Затем она пошла в магазин компьютеров, который Клаус держал в центре, и нашла его закрытым, как ей и говорила адвокат: магазин принадлежал Клаусу, а тот не захотел сдавать его, ибо надеялся, что его освободят до суда.

По возвращении в Германию Лотте вдруг поняла, что устала от поездки гораздо больше, чем предполагала. Несколько дней пролежала в постели, даже в офис не заходила, но каждый раз, когда звонил телефон, бросалась к трубке — а вдруг это звонок из Мексики. В одном из снов милый и нежный голос прошептал ей на ухо: а вдруг это твой сын действительно убил всех этих женщин в Санта-Тереса…

— Но это же чушь! — вскрикнула она и проснулась.

Временами ей звонила Ингрид. Говорили они недолго: девушка интересовалась ее здоровьем и последними новостями по делу Клауса. Проблемы с языком разрешились — они стали переписываться по электронной почте, которую для Лотте переводил один из слесарей. Однажды Ингрид пришла к ней домой с подарком: немецко-испанским словарем, за который Лотте много и долго благодарила, но в глубине души была уверена, что подарок ей совершенно не понадобится. Тем не менее, через некоторое время, пока она смотрела фотографии в досье с делом Клауса, которое ей передала адвокат, она взялась за словарь Ингрид и принялась там искать кое-какие слова. Через несколько дней с удивлением обнаружила, что у нее прекрасные способности к иностранным языкам.

В 1996 году она вернулась в Санта-Тереса и попросила Ингрид поехать вместе с ней. Девушка тогда встречалась с юношей, который работал в архитектурной студии, хотя и не был архитектором, и однажды вечером они пригласили ее поужинать. Мальчик очень заинтересовался тем, что случилось в Санта-Тереса, и Лотте даже на мгновение заподозрила, что Ингрид хочет поехать со своим женихом, но та сказала, что он еще ей не жених и что да, она готова сопровождать ее.

Суд, который должен был состояться в 1996 году, в конце концов отложили, и Лотте с Ингрид провели девять дней в Санта-Тереса, встречаясь в Клаусом, разъезжая по городу на машине и сидя в номере гостиницы перед телевизором. Временами, по вечерам, Ингрид говорила, что идет выпить в бар гостиницы или на дискотеку потанцевать, и Лотте оставалась одна и тогда переключала канал: Ингрид всегда включала программы на английском, а она хотела смотреть мексиканские, чтобы хоть как-то приблизиться к своему сыну.

Пару раз Ингрид возвращалась в номер после пяти и заставала бодрствующую Лотте, сидящую в изножье кровати и с включенным телевизором. Однажды ночью, когда Ингрид не было, позвонил Клаус, и Лотте первым делом пришло в голову, что сын сбежал из этой ужасной тюрьмы на границе с пустыней. Клаус поинтересовался обычным, даже расслабленным голосом, как там у нее дела, и Лотте ответила, что хорошо и не сумела выдавить больше ни слова. Потом взяла себя в руки и все-таки спросила, откуда он звонит.

— Из тюрьмы, — последовал ответ.

Лотте посмотрела на часы:

— Как же тебе разрешают звонить в такой поздний час?

— Мне никто ничего не разрешает, — засмеялся Клаус, — я тебе звоню с мобильного.

Тогда-то Лотте и припомнила, как адвокат сказала ей, что у Клауса есть мобильный, после чего зашла о другом, а потом Клаус сказал, что ему приснился сон, и голос его изменился, это уже был не обычный спокойный голос, а голос из глубин души, глубокий, он напомнил Лотте выступление одного артиста в Германии, когда тот читал стихи. Стихи она забыла, наверняка что-то из классики, но вот голос артиста запал в душу навсегда.

— Что же тебе приснилось? — спросила Лотте.

— А ты не знаешь?

— Не знаю.

— Тогда лучше не буду тебе говорить, — сказал Клаус и положил трубку.

Сначала Лотте хотела немедленно перезвонить и продолжить разговор, но тут же вспомнила, что номера-то не знает, и потому, посомневавшись несколько минут, набрала Викторию Санталайя, адвоката — хотя прекрасно знала, что звонить так поздно неприлично; когда та взяла трубку, Лотте на смеси немецкого, английского и испанского объяснила, что ей нужен номер мобильного Клауса. Последовало долгое молчание, а потом адвокат продиктовала ей номер, цифру за цифрой, убедилась, что Лотте все правильно записала и только потом повесила трубку.

Это «долгое молчание», кстати, Лотте показалось полным вопросительных знаков: адвокат не положила телефон и не пошла искать записную книжку, в которой был записан номер Клауса, нет, она просто молчала, молчала в трубку, возможно, что-то взвешивая в уме, решая, дать номер или нет. Так или иначе, но Лотте слышала, как Виктория дышит в трубку, пока длилось это «долгое молчание», и можно было сказать, что она практически слышала, как та обсуждает сама с собой ту и другую возможность. Затем Лотте позвонила Клаусу, но там было занято. Она подождала десять минут и снова позвонила — и снова оказалось занято. Интересно, с кем Клаус разговаривает так поздно ночью? — подумала она.

Когда на следующий день она пошла на свидание, то предпочла не расставлять точек над i и ничего не спрашивать. Клаус же держался как всегда: отстраненно, холодно, словно это не он сидел в тюрьме.

Во время второй поездки в Мексику Лотте, несмотря на все, не чувствовала себя такой потерянной, как в первый раз. Временами, когда она ждала сына в тюрьме, то заговаривала с другими женщинами, что приходили к заключенным. Она научилась говорить «красивый ребенок» и «милая детка», когда женщины притаскивали с собой мальчика или девочку; или «милая старушка», или «хорошая старушка», когда видела завернутых в шали матерей или бабушек, что с невозмутимыми или смиренными лицами ждали своей очереди. Она сама на третий день купила себе шаль и временами, идя вслед за Ингрид и адвокатом, не могла удержаться от слез и тогда шалью прикрывала лицо от посторонних взглядов.

В 1997 году она вернулась в Мексику, но в этот раз поехала одна: Ингрид нашла хорошую работу и не смогла ее сопровождать. Испанский Лотте прогрессировал по мере того, как она учила его, и теперь она могла сама говорить по телефону с адвокатом. Поездка прошла без сучка и задоринки, хотя сразу по приезде в Санта-Тереса Виктория Сантолайя состроила такое лицо и так надолго залипла в объятиях с ней, что Лотте поняла: происходит что-то странное. Суд, который прошел для нее как во сне, продлился двадцать дней, и в конце Клауса признали виновным в четырех убийствах.

Тем вечером Виктория сопроводила ее в гостиницу и, судя по виду, не хотела уходить; Лотте подумала, та хочет что-то сказать, но не знает как, так что пригласила ее выпить в баре, несмотря на то что устала и хотела только лечь в постель и уснуть. Пока они пили рядом с большим окном, наблюдая за фарами машин, проезжающих по большому проспекту, обсаженному деревьями, адвокат, которая выглядела такой же усталой, принялась ругаться на испанском — ну или так показалось Лотте — и вдруг разрыдалась, наплевав на окружающую публику. Эта женщина влюблена в моего сына, подумала она. Перед отъездом из Санта-Тереса Сантолайя сказала, что суд прошел с процессуальными нарушениями и его решение, скорее всего, аннулируют. В любом случае, сказала она, я подам апелляцию. Пока она ехала за рулем машины через пустыню, Лотте думала о своем сыне — приговор никак его не тронул, думала она, и об адвокате, и подумала еще, что оба они, как ни странно, но все же и естественно, хорошо подходят друг другу.

В 1998 году решение суда аннулировали, была назначена дата нового суда. Однажды ночью, разговаривая из Падерборна с Викторией, Лотте напрямую спросила, есть ли между ней и ее сыном что-то.

— Да, есть, — ответила адвокат.

— И вы не слишком страдаете?

— Не больше, чем вы.

— Я не понимаю, — проговорила Лотте, — я-то его мать, но у вас была возможность выбирать.

— Любовь не выбирают, — отозвалась Сантолайя.

— И Клаус отвечает вам взаимностью?

— Это я с ним сплю, — резко ответила адвокат.

Лотте не поняла, о чем речь. Но потом вспомнила, что в Мексике, так же как и в Германии, каждый заключенный имел право на супружеский визит или визит невесты. Она даже программу по телевизору про это смотрела. Комнатки, в которых заключенные встречались со своими женщинами, представляли собой крайне грустное зрелище, вспомнила она. Женщины, пытавшиеся их украсить, добивались лишь того, что из-за цветков и платков грустные безличные комнаты превращались в грустные дешевые бордели. И это все происходило в хороших немецких тюрьмах, подумала Лотте, в стране, где нет излишка населения, в чистых, функциональных немецких строениях — и страшно подумать, на что похож супружеский визит в Санта-Тереса.

— Я восхищаюсь тем, что вы делаете для моего сына, — сказала Лотте.

— Ничего такого, — отозвалась адвокат, — то, что я получаю от Клауса, — бесценно.

Тем вечером, прежде чем уснуть, она подумала о Виктории Сантолайя и Клаусе, представила их обоих в Германии или в любом другом месте Европы, и увидела адвоката со вздутым животом, в котором рос сын Клауса, и затем уснула как младенец.

В 1998 году Лотте дважды ездила в Мексику и провела в общей сложности сорок пять дней в Санта-Тереса. Суд отложили до 1999 года. Когда она прибыла в Тусон на самолете из Лос-Анджелеса, у нее возникли проблемы с прокатом машины: ей не хотели выдавать автомобиль по причине возраста.

— Я старая, но водить умею, — сказала Лотте по-испански, — и я ни разу, блядь, в аварии не попадала.

Потеряв пол-утра в спорах, Лотте вызвала такси и отправилась в Санта-Тереса на такси. Таксиста звали Стив Эрнандес, он говорил по-испански, и, пока они ехали через пустыню, спросил, что ее привело в Мексику.

— Еду увидеться с сыном.

— В следующий раз, как приедете, передайте сыну, чтобы это он заехал за вами в Тусон — а то вам дороговато дорога станет.

— Я бы с удовольствием, — вздохнула Лотте.

В 1999 году она вернулась в Мексику, и в этот раз адвокат приехала за ней в Тусон. Тот год выдался для Лотте не очень удачным. Дела в Падерборне шли не слишком хорошо, и она серьезно подумывала продать мастерскую и здание, включая собственный дом. Да и здоровье сильно сдало. Врачи, которые ее осматривали, не нашли ничего, но Лотте временами не могла найти в себе силы взяться за самое простое дело. Погода ухудшалась, и она тут же простужалась, и приходилось несколько дней лежать в кровати, зачастую с высокой температурой.

В 2000 году Лотте не смогла поехать в Мексику, но каждую неделю говорила с Викторией, которая держала ее в курсе последних новостей, касающихся Клауса. Еще они обменивались электронными письмами, и она даже поставила в доме факс, чтобы получить новые документы,

которые появлялись в деле убийств женщин. В тот год, когда улететь не получилось, Лотте занялась здоровьем — чтобы уж наверняка поехать на следующий год. Она принимала витамины, наняла физиотерапевта, раз в неделю ходила к китайцу на сеансы акупунктуры. Села на специальную диету, предписывающую много свежих фруктов и салатов. Перестала есть мясо и заменила его на рыбу.

Наступил 2001 год, и она была готова предпринять еще одно путешествие в Мексику, хотя здоровье, несмотря на все принятые меры, ее подводило. Да и нервы, как мы потом увидим, были уже не те.

В аэропорту Франкфурта Лотте ждала посадки на рейс до Лос-Анджелеса, зашла в книжный магазин и купила книгу и пару журналов. Она была не слишком хорошей читательницей (что бы это ни значило), и если уж покупала книгу, то из тех, что пишут актеры, выходящие на пенсию или в долгом перерыве между фильмами, или биографии знаменитостей, или книги, что пишут телеведущие и которые как бы заполнены веселыми историями из жизни, правда, к жизни, как выясняется, они никакого отношения не имеют.

В этот раз, тем не менее, то ли зазевавшись, то ли спеша на пересадку, она купила книгу под названием «Король джунглей» какого-то Бенно фон Арчимбольди. В ней было не более ста пятидесяти страниц, в тексте речь шла про хромого, одноглазую и двух их детях: мальчике, которому нравилось плавать, и девочке, которая ходила вместе с братом к обрывам. Пока самолет летел через Атлантический океан, Лотте, изумленная, поняла, что читает о своем детстве.

Стиль был странный: читалось легко и текст временами был даже прозрачным, но вот истории шли одна за другой в совершенном беспорядке; в повествовании мелькали дети, их родители, животные, какие-то соседи и в финале оставалась лишь природа — природа, которая постепенно растворялась в огромном кипящем котле и в конце концов исчезала в нем без следа.

Остальные пассажиры спали, а Лотте принялась читать роман заново: она пропускала части, где не говорилось о ее семье, доме, соседях или дворе, и в результате у нее не осталось сомнений: этот Бенно фон Арчимбольди был ее братом, хотя, конечно, оставалась возможность, что автор когда-то поговорил с ее братом — но такой вариант Лотте отвергла сразу, ибо, с ее точки зрения, в книге встречались вещи, которые брат никогда бы никому не рассказал; впрочем, ей не пришло в голову, что, написав книгу, он рассказал об этом всем.

На обратной стороне обложки не было фотографии автора, только дата рождения, 1920 год, тот же год, когда родился ее брат, и длинный список названий книг, опубликованных в одном и том же издательстве. Также было написано, что книги Бенно фон Арчимбольди переведены на дюжину языков и что он уже много лет является кандидатом на Нобелевскую премию. В ожидании рейса на Тусон Лотте принялась искать в аэропорту Лос-Анджелеса книги Арчимбольди, но в магазинах продавались только книги об инопланетянах, похищениях людей, контактах третьей степени и отчетах тех, кто видел НЛО.

В Тусоне ее ждала адвокат, во время поездки они принялись обсуждать дело, которое, как сказала Виктория, уже много лет как зашло в тупик, что было хорошо; Лотте не поняла почему, для нее зайти в тупик значило, что дело приняло плохой оборот. Тем не менее она решила не противоречить и принялась с восхищением рассматривать пейзаж. Окна машины опустили, и воздух пустыни, сладковатый и жаркий, оказался как раз тем, что нужно было Лотте после длительного перелета.

В тот же день она пошла в тюрьму и почувствовала себя счастливой, когда одна старушка ее признала:

— Счастливы мои глаза, что тебя видят, детка.

— Ай, Мончита, как вы? — спросила Лотте, заключая ее в объятия.

— Да все на той же Голгофе, куда я с нее денусь.

— Сын есть сын, — веско сказала Лотте и они снова обнялись.

Клаус выглядел, как прежде: отстраненный, холодный, немного похудевший, но все такой же сильный, с обыкновенным выражением лица — немного неприязненным; впрочем, оно у него такое было с восемнадцати лет. Поговорили они о пустяках, о Германии (хотя Клауса все касающееся Германии совершенно не интересовало), о поездке, о ситуации с автомастерской, и, когда адвокат ушла поговорить с тюремным чиновником, Лотте рассказала о «Короле джунглей». Поначалу Клаус казался равнодушным, но, когда мать вытащила книгу из сумки и принялась читать подчеркнутые строчки, выражение его лица изменилось.

— Если хочешь, я тебе оставлю книгу, — сказала Лотте.

Клаус кивнул и хотел уже забрать ее, но мать убрала руки.

— Прежде позволь мне кое-что записать, — сказала она, доставая записную книжку и переписывая в нее адрес издательства.

Затем отдала ему роман.

Этой ночью Лотте сидела в гостинице, пила апельсиновый сок с печеньями, смотрела ночные программы каких-то мексиканских каналов, а под утро сделала международный звонок в офис Бубиса в Гамбурге. И попросила соединить с издателем.

— Издательницей, — поправила ее секретарша, — госпожой Бубис, но она еще не пришла, позвоните чуть позже, пожалуйста.

— Хорошо, — сказала Лотте, — я позвоню позже. — И, поколебавшись с мгновение, добавила: — Скажите, что звонила Лотте Хаас, сестра Бенно фон Арчимбольди.

Затем повесила трубку, позвонила на стойку администратора и попросила разбудить ее через три часа. Затем, даже не раздевшись, легла спать. Потом услышала шум в коридоре. Телевизор работал, звук был отключен. Ей снилось кладбище с могилой гиганта. Плита раздвигалась, и гигант высовывал руку, потом другую, затем голову — с золотистыми волосами, полными земли. Она проснулась до того, как ей позвонили. Включила звук в телевизоре и долго кружила по комнате, поглядывая искоса на экран — там шло шоу певцов-любителей.

Когда зазвонил телефон, она поблагодарила портье и снова набрала гамбургский номер. Та же секретарша ей ответила и сказала, что издательница уже на месте. Лотте подождала несколько секунд и услышала в трубке хорошо поставленный голос женщины, которая, как ей показалось, получила высшее образование.

— Вы издательница? — спросила Лотте. — Я сестра Бенно фон Арчимбольди, то есть Ханса Райтера, — сказала она, а потом замолчала — ей не пришло в голову, что еще можно тут сказать.

— У вас все в порядке? Я могу сделать для вас что-нибудь? Секретарша мне сказала, что вы звоните из Мексики.

— Да, я звоню из Мексики, — сказала Лотте, а на глаза навернулись слезы.

— Вы там живете? Из какого города Мексики вы звоните?

— Я живу в Германии, сударыня, в Падерборне, у меня там автомастерская и кое-какая недвижимость.

— Ах, прекрасно!

И только тогда Лотте поняла, причем неизвестно как, возможно, из-за того, как издательница восклицала, или по тому, как та задавала вопросы, что говорит с женщиной гораздо старше себя, то есть с очень старой женщиной.

И тогда шлюз открылся, и Лотте сказала, что уже давно не видела брата, что ее сын сидит в мексиканской тюрьме, что ее муж умер, что она не стала повторно выходить замуж, что по необходимости и от отчаяния выучила испанский, но еще не слишком хорошо говорит на этом языке, что ее мать умерла, а брат, скорее всего, этого не знает, что она думает продать автомастерскую, что она прочитала книгу своего брата в самолете, что чуть не умерла от удивления и, пока ехала через пустыню, только думала и думала о нем.

Затем Лотте извинилась и в этот момент поняла, что плачет.

— Когда вы вернетесь в Падерборн? — спросила издательница. — Дайте мне свой адрес. — И потом: — Вы были золотоволосой очень бледной девочкой, и временами ваша мать приводила вас, когда приходила работать по дому.

Лотте подумала: что за дом? И как я могу об этом помнить? А потом подумала, что единственный дом, куда ходили работать люди из деревни, — это родовое поместье барона фон Зумпе, и тогда она вспомнила о нем и о тех днях, когда она приходила туда с матерью и помогала ей вытирать пыль, подметать, полировать канделябры и натирать воском паркет. Но прежде чем Лотте смогла хоть что-то сказать, издательница произнесла:

— Думаю, скоро вы получите новости о своем брате. Было очень приятно с вами поговорить. До свидания.

И повесила трубку. В Мексике Лотте еще некоторое время просидела с телефоном, прижатым к уху. Оттуда, как из пропасти, доносились какие-то звуки. Звуки, которые слышит человек, падающий в пропасть.

Однажды вечером, через три месяца после ее возвращения в Германию, к ней явился Арчимбольди.

Лотте уже хотела ложиться спать, надела ночную рубашку — и тут раздался звонок. По интеркому она спросила, кто это.

— Это я, — ответил Арчимбольди, — твой брат.

Той ночью они проговорили до самого рассвета. Лотте рассказала о Клаусе и о смертях женщин в Санта-Тереса. Также рассказала о снах Клауса, этих снах, где появлялся гигант, который вызволит его из тюрьмы, хотя ты, сказала она Арчимбольди, уже не кажешься гигантом.

— Я никогда им не был, — сказал брат, кружа по гостиной и по столовой дома Лотте, а потом остановился перед полкой, на которой выстроилась дюжина его книг.

— Я не знаю, что делать, — сказала Лотте после долгого молчания. — У меня уже нет сил. Я ничего не понимаю, а что мне понятно, того я боюсь. Ничего не имеет смысла.

— Ты просто устала, — произнес брат.

— Я устала, и я стара. Мне нужны внуки. Вот ты — ты действительно старый, — добавила она. — Сколько тебе лет?

— За восемьдесят, — ответил Арчимбольди.

— Я боюсь заболеть, — продолжила Лотте. — Это правда, что ты можешь получить Нобелевскую премию? Я боюсь, что Клаус умрет. Он гордый, не знаю, в кого он такой. Вернер таким не был, — заметила она. — Папа и ты — тоже. Но почему ты, говоря о папе, называешь его хромым? А маму — одноглазой?

— Потому что они были хромой и одноглазая, — отозвался Арчимбольди. — Ты разве не помнишь?

— Иногда припоминаю, — ответила Лотте. — Тюрьма ужасна, ужасна, хотя со временем ко всему привыкаешь. Это как заразная болезнь. Госпожа Бубис была очень любезна со мной, мы проговорили немного, но она была очень любезна. Я ее знаю? Я ее видела когда-нибудь?

— Да, — сказал Арчимбольди. — Но ты была маленькой и, наверное, не помнишь.

Потом он провел кончиком пальца по корешкам своих книг. Их там стояло немало и всех видов: в твердой обложке, мягкой, покетбуки.

— Я столько вещей уже не помню, — сказала Лотте. — Хороших, плохих, еще худших. Но любезных людей помню всегда. А госпожа издательница была очень любезна, хотя мой сын сидит в мексиканской тюрьме. И кто будет о нем заботиться? Кто вспомнит о нем, когда я умру? — воскликнула Лотте. — У моего сына нет детей, нет друзей, ничего нет. Смотри, уже светает. Хочешь чаю, кофе, стакан воды?

Арчимбольди сел и вытянул ноги. У него затрещали кости.

— Ты ведь займешься этим?

— Пива, — сказал он.

— Нет у меня пива. Так ты займешься этим?



Князь Пюклер.

Если хочешь хорошее мороженое — шоколадное, ванильное или клубничное, закажи «Князь Пюклер». Тебе принесут мороженое с тремя вкусами, но не просто тремя вкусами, а именно шоколадным, ванильным и клубничным. Вот что такое «Князь Пюклер».

Когда Арчимбольди уехал из Падерборна, он направился в Гамбург, где хотел сесть на прямой рейс до Мексики. Так как самолет вылетал только утром следующего дня, он пошел прогуляться по парку, который был ему не знаком — очень большому и с множеством деревьев и мощеных дорожек, по которым ходили мамы с ребятишками, молодые люди катались на роликах и время от времени проезжали студенты на велосипедах, и он сел на террасе бара, террасе, находящейся довольно далеко от самого бара, скажем, террасе чуть ли не посередь леса, и принялся читать, а потом заказал сэндвич и пиво, заплатил, а потом попросил «Князь Пюклер» и заплатил, потому что на террасе нужно было сразу оплачивать заказ.

На той же самой террасе, с другой стороны, сидел только он и в трех столиках от него (столиках из кованого массивного железа, элегантных столиках, которые так легко не своруешь) сидел господин старшего (хоть и не такого старшего, как Арчимбольди) возраста, читал журнал и пил капучино. Когда Арчимбольди уже доедал мороженое, господин спросил, понравилось ли ему.

— Да, мне понравилось, — сказал Арчимбольди и затем улыбнулся.

Улыбка воодушевила или подтолкнула господина, и тот встал со своего стула и сел за соседний столик.

— Позвольте представиться, — сказал он. — Меня зовут Александр, фюрст Пюклер. Как бы это сказать… создатель, пожалуй так, этого мороженого был моим предком, блестящим князем, фюрстом, Пюклером, знатным путешественником, просвещенным человеком, который посвятил себя ботанике и садоводству. Естественно, он считал — если вообще хоть раз задумывался об этом, — что войдет, как бы это сказать, в историю, да, в историю, с одним из произведеньиц, которые писал и публиковал, в основном это были хроники путешествий, но не всегда хроники путешествий в духе дня, нет, это такие книжицы, что и сейчас кажутся очаровательными, и очень, как бы это сказать, да, умными, конечно, в своем роде умными, книжицы, читая которые, кажется, что финальной целью каждого путешествия было исследование определенного сада, иногда забытого, заброшенного, оставленного на милость судьбы, чью красоту мой просвещенный предок мог разглядеть среди сорняков и бурьяна. Его книжицы, несмотря на свою, как бы это сказать, да, ботаническую направленность, полны остроумных наблюдений и по ним можно составить представление, пусть и примерное, о Европе того времени, Европе, зачастую бьющейся в конвульсиях, чьи бури иногда доходили до нашего родового замка, стоящего, как вы, наверное, знаете, в окрестностях Герлица. Естественно, мой предок не мог остаться в стороне от бурь, равно как и не мог остаться в стороне и не выказать, как бы это сказать, да, слабостей, свойственных роду человеческому. И потому он писал и публиковался, и на свой лад, пусть скромно, но на хорошем немецком, поднимал свой голос против несправедливости. Думаю, его не интересовало, куда идет душа, когда тело умирает, хотя несколько страниц он и этой теме посвятил. Его интересовало достоинство человека и его интересовали растения. О счастье он не написал ни слова, думаю, потому, что считал его чем-то очень личным и, возможно, как бы это сказать, да, темой топкой и волатильной. У него было прекрасное чувство юмора, хотя некоторые из написанных им страниц могут казаться доказательством обратного. И, возможно, поскольку он не был ни святым, ни храбрым человеком, Александр, конечно, думал о посмертной славе. О бюсте, о конной статуе, о томах, сохраненных для вечности в библиотеке. Но вот о чем он даже помыслить не мог — так это о том, что войдет в историю, дав имя мороженому с тремя вкусами. В этом я могу вас заверить. Что скажете?

— Даже не знаю, что и думать, — ответил Арчимбольди.

— Уже никто не помнит князя Пюклера, ботаника, никто не помнит образцового садовника, никто не читал писателя. Но все, в какой-то момент жизни, наслаждались вкусом «Князя Пюклера», что особенно хорош и привлекателен весной и осенью.

— А почему не летом? — спросил Арчимбольди.

— Потому что для лета вкус слишком приторный. Для лета хороши сорбеты, а не молочное мороженое.

И вдруг вспыхнули фонари в парке, хотя перед этим был момент полной темноты, словно на некоторые районы Гамбурга кто-то набросил черное одеяло.

Господин вздохнул (ему было где-то семьдесят, наверное) и потом сказал:

— Вот ведь какое таинственное наследие, как вы считаете?

— Да-да, действительно, я тоже так думаю, — сказал Арчимбольди, поднимаясь и вежливо прощаясь с фюрстом Пюклером.

Вскоре он вышел из парка и на следующее утро улетел в Мексику.

Послесловие к первому изданию

«2666» публикуется в первый раз уже после смерти автора, практически через год после нее. Разумно поэтому спросить себя: в какой мере текст, который предлагается читателю, соответствует тому, что Роберто Боланьо выпустил бы в свет, если бы прожил дольше. Ответ может нас успокоить: в том состоянии, в котором роман остался к моменту смерти писателя, он довольно близок к намеченной автором цели. Без сомнения, Боланьо продолжил бы над ним работать, но только несколько месяцев: он сам писал, что близок к финалу, уже проработав над текстом дольше, чем предвидел. Так или иначе, но целое здание романа, а не только фундамент, было уже возведено: его очертания, размеры, его общее содержание ни в коем случае не отличались бы от того, что попало к нам в руки.

После смерти Роберто Боланьо говорили, что великий проект «2666» трансформировался в серию из пяти романов, соотносящихся с пятью частями, на которые разбито произведение. В последние месяцы жизни Боланьо действительно настаивал на этом — он не был уверен, что здоровье позволит ему закончить книгу, как он того хотел. Однако нужно заметить, что это намерение было продиктовано скорее соображениями практического порядка (а Боланьо, заметим вскользь, практиком не был): смерть приближалась, и Боланьо казалось более рентабельным и осуществимым как для издателей, так и для наследников, издать книгу в пяти независимых романах, коротких или средней длины, чем выпустить в свет огромный, кошмарных размеров том с романом, который, ко всему прочему, не доведен до конца.

Однако после ознакомления с текстом нам показалось, что логичнее издать его, как и планировалось изначально, единой книгой. Хотя пять частей, составляющих «2666», и поддаются независимому прочтению, они очевидно участвуют в общем замысле. Не стоит и пытаться обосновать деление их относительно «открытой» структурой, в особенности когда есть прецедент с «Дикими детективами». Если бы этот роман издали после смерти автора, разве не столкнулись бы мы со всякого рода измышлениями касательно его неоконченности?

Кроме того, есть еще одно соображение в пользу того, чтобы все пять частей «2666» нужно было опубликовать вместе, хотя осталась возможность после того, как положено начало сквозному чтению, издать их отдельно, причем в разных комбинациях, к которым открытая структура романа апеллирует. Боланьо, автор великолепных рассказов и нескольких мастерских повестей, всегда хвастался (уже занимаясь редактурой «2666»), что работает над проектом колоссальных размеров, который оставлял далеко позади как по объему, так и по предполагаемому воздействию, «Диких детективов». Сам объем «2666» неотделим от изначального пятичастного замысла, а также от риска, который тот несет, и от безрассудного всеобъединяющего пафоса. В этот момент полезно вспомнить пассаж из «2666», где после беседы с фармацевтом, большим любителем чтения, Амальфитано, один из персонажей романа раздумывает с нескрываемым разочарованием о растущем престиже коротких, «круглых» романов (в тексте цитируются такие названия, как «Писец Бартлби» Мелвилла или «Превращение» Кафки) и предубеждении перед романами пространными, амбициозными и неоднозначными (вроде «Моби Дика» или «Процесса»). «Какой грустный парадокс, подумал Амальфитано. Нынче даже просвещенные фармацевты не осмеливаются читать большие книги — несовершенные, сбивающие с ног, открывающие дорогу в неизведанное. Выбирают безупречные упражнения великих мастеров. Или что то же самое: они хотят видеть великих мастеров в спортивных фехтовальных поединках, но не желают ничего знать о настоящих боях, в которых большие мастера сражаются против этого, этого незнамо что, что нас всех пугает, этого незнамо что, чего мы до смерти боимся, — а вокруг кровь, смертельные раны и зловоние».

И вот еще название. Эта загадочная цифра, 2666 (на самом деле, дата), которая является пунктом разбега и совмещения разных частей романа. Без этого пункта перспектива целостного останется ущербной, неразрешенной, подвешенной в пустоте. В одной из многочисленных сносок к «2666» Боланьо указывает на существование «тайного центра» произведения, который сокрыт под тем, что можно назвать его «физическим центром». Есть причины думать, что этот «физический центр» — город Санта-Тереса, точное изображение Сьюдад-Хуареса, на границе Мексики и Соединенных Штатов. Там в конце концов сходятся сюжетные линии пяти частей романа, там происходят преступления, которые являются его впечатляющим фоном (и о которых в одном из абзацев романа один персонаж говорит, что в «них заключена тайна мира»). Что касается «тайного центра»… а не является ли им дата, что стоит над целым романом?

Боланьо писал «2666» два последних года своей жизни. Но замысел и композиция романа сформировались задолго до этого, и в обратной перспективе виден тот или иной прием в разных книгах Боланьо, в особенности тех, что он опубликовал после завершения «Диких детективов» (1998), которые не случайно заканчиваются в пустыне Соноры. Еще настанет момент, чтобы найти все эти скрытые следы. А сейчас достаточно указать на один из самых красноречивых — в «Амулете» (1999). Перечитывая его, тут же видишь ключ к расшифровке даты 2666. Персонаж «Амулета», Ауксилио Лакутюр (которая в свою очередь появляется в «Диких детективах») рассказывает, как однажды ночью она пошла за Артуро Белано и Эрнесто Сан-Эпифанио в район Герреро в Мехико, куда оба направляются в поисках так называемого Короля Проститутов. Вот что она нам говорит:


«И я последовала за ними: я видела, как они быстро шли по Букарели до Реформа и затем перешли Реформа, не дожидаясь зеленого света, и у обоих были длинные спутанные волосы, ибо в эти часы по Реформе гуляет ночной ветер, весьма сильный, и проспект Реформы превращается в прозрачную трубу, в клиновидной формы легкое, через которое выдыхает и дышит город, а затем мы начинаем наш путь по проспекту Герреро, а они идут уже медленнее, чем раньше, а я чуть быстрее, так вот Герреро в этот час более всего похоже на кладбище, но не кладбище 1974 года, и не кладбище 1968 года, не на кладбище 1975 года [дата, с которой соотносится рассказ Ауксилио Лакутюр], но на кладбище года 2666, забытого кладбища под веком мертвеца или неродившегося младенца, кладбища, омытого водянистыми истечениями глаза, который хотел что-то забыть, но вместо этого забыл все».


Текст, который предлагается вниманию читателя, соотносится с последней версией различных «частей» романа. Боланьо очень четко указал в своих архивах, какие варианты текста могут считаться окончательными. Несмотря на это, были просмотрены черновики — с целью исключить возможные нестыковки или ошибки, а также с целью узнать больше о последних намерениях Боланьо. В результате предпринятая работа не выявила серьезных текстологических проблем и оставляет мало пространства для сомнений в его окончательном характере произведения. Боланьо очень тщательно выверял свои работы. У текстов обычно было несколько черновиков, которые он вычитывал сразу, но потом долго отшлифовывал. Последняя версия «2666» в этом смысле, за некоторыми исключениями, очень ясная и чистая: видимо, сказались усилия автора. Лишь изредка выдавался случай внести минимальные поправки и исправить очевидные ошибки, при этом они были внесены редакторами, которые с уверенностью, полученной в результате длительного и искушенного труда, знают «слабости» и «мании» автора. Последнее наблюдение, которое, возможно, не покажется лишним. Среди заметок Боланьо к «2666» есть такая строчка: «Рассказчик „2666“ — Артуро Белано». И в другом месте он добавляет, с пометкой «к финалу „2666“»: «И это всё, друзья. Всё я сделал, всё пережил. Если бы оставались силы, я бы расплакался. На этом я прощаюсь с вами, ваш Артуро Белано».

Что ж — прощайте.


Игнасио Эччевариа
Сентябрь 2004 года


Издательские данные

Печатается с разрешения наследницы автора и литературного агентства The Wylie Agency (UK) Ltd.

Перевод с испанского: Марина Осипова



Jupiter et Sémélé — Moreau Gustave (C) RMN-Grand Palais / René-Gabriel Ojeda/ Paris, musée Gustave Moreau

Based on the original jacket design by Charlotte Strick

Дизайн обложки: Юлия Межова



ISBN 978-5-17-116780-6



Copyright © 2004, Herederos de Roberto Bolaño

All rights reserved



© Марина Осипова, перевод, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2022



Ведущий редактор Николай Кудрявцев

Художественный редактор Юлия Межова

Технический редактор Валентина Беляева

Компьютерная верстка Ольги Савельевой

Корректор Юлия Ривкина