Вячеслав Зайцев

ЭТОТ МНОГОЛИКИЙ МИР МОДЫ

Литературная запись Андрея Васильева и Максима Кранса

ГОРДИЕВЫ УЗЛЫ МОДЫ

«Глупец, кто в моде видит только моду», — писал Бальзак. В самом деле, разговор об отечественном и зарубежном моделировании, об отношении к различным течениям моды неизбежно наталкивает на проблемы, непосредственно не связанные с модой, как таковой. Не случайно поэтому, что на показах новых моделей и во время дискуссий в самых различных аудиториях беседы переключаются с вопросов, носящих чисто прикладной характер, на важные проблемы, имеющие отношение скорее к этической стороне взаимосвязей человека с миром вещей, потребительству и слепому копированию западных образцов, воспитанию вкуса и тому, что этому мешает.

Человеку свойственно стремление к обновлению, к перемене. И так же, как меняется окружающий нас мир, меняется и человек. Тернист и нелегок путь того, кто желает найти свой стиль в моде. Ведь этот мир полон соблазнов и беспощаден для эстетически неокрепших людей. И, чтобы помочь человеку в этом поиске, большая армия художников-модельеров окружает его бесконечным многообразием образов и стилей с единственной целью — научить творчески относиться к своему внешнему виду, обрести свое «я».

Сейчас о моде считают нужным говорить не только художники и искусствоведы. На страницах солидных газет и журналов о ней вдруг стали высказываться философы и писатели, психологи и социологи, политики и представители промышленности. Наконец, каждый из нас имеет о моде свое мнение. Оказалось, что это довольно сложное явление, включающее в свою орбиту миллионы людей, серьезные промышленные отрасли. В общем, это настоящий гордиев узел проблем, разрубить, а тем более развязать который далеко не под силу одному художнику-модельеру.

Мода характеризует и дополняет картину общества на каждом этапе его развития, отражает социальные изменения, прогресс и регресс, революцию и контрреволюцию. Почти каждый катаклизм в истории человечества вызывал и значительные перемены в одежде, и уж конечно в моде. Одежда — это часть среды, призванная, в частности, воспитывать в человеке с детства и на протяжении всей жизни чувство прекрасного…

И все-таки когда мы говорим — «мода», то подсознательно вспоминаем другое слово — «женщина». И это естественно. Ведь именно от женщин ожидают, что они будут одеваться, краситься и причесываться в соответствии с законами моды. Женщины давно приняли эту авангардную роль и с удовольствием ее играют. Интерес к одежде стал не только их увлечением или развлечением, но и необходимостью. В стиле и манере одеваться они могут проявить свой вкус, образ жизни, свою личность и творческую фантазию. Женщины, которые не интересуются модой и не следят за ее новыми направлениями, представляют собой исключение. Поэтому наша книга прежде всего для женщин. Именно им посвящена львиная доля усилий художников-модельеров, именно их оценок и суждений мы подчас более всего боимся, но их похвалы самые приятные.

Впрочем, надо сказать, что мужчины с годами начинают восстанавливать свои позиции в моде, утерянные ими в период средневековья. Ведь когда-то, в прошедшие века, они пользовались приоритетом в этой области и только потом его потеряли. Сегодня при общем консервативном и почти неизменяемом стиле одежды для мужчин уже многие решаются на смелые эксперименты.

Как отмечал известный французский модельер Пьер Карден, «самой большой переменой, которую я заметил в последние годы, стал прогресс мужчин в их отношении к моде. Теперь они проявляют к ней такой же интерес, как и женщины. И нет никакого секрета в том, что если прежде одежду мужчинам покупали женщины, то сейчас мужчины все чаще и чаще выбирают ее себе сами…».

Что ж, мода — отражение нашего сегодняшнего дня, тех свершений, которые происходят сейчас на наших глазах и творцами которых являемся мы сами.

Мода обязана идти в русле требований своего века. Посмотрите, что делается вокруг. Как быстро меняется окружающий нас мир! Строители возводят новые здания смелой архитектуры, на карте появляются города и поселки, в пустынях вырастают сады, в магазинах все больше появляется новой мебели, улицы заполняются новыми марками автомашин. Было бы странно, если бы на этом столь быстро сменяющемся фоне оставалась бы неизменной одна одежда. Абсурдность этого предположения вроде бы очевидна. Но только «вроде бы»! Ведь встречаются еще люди, которые хотели бы остановить стремительный бег моды, забывая о простой истине, что человек вне ее жить не может.

Даже самые занятые люди, не привыкшие думать о форме воротничка или длине галстука, должны, уходя на работу, облачиться в какую-нибудь рубашку и, возможно, завязать на шее галстук. И не просто некий абстрактный галстук, а определенной длины и ширины. Либо той, что была в моде вчера, либо — что модна сегодня. Есть, правда, и третья возможность — оказаться в числе людей ультрамодных, то есть идущих впереди моды.

Я назвал три возможных пути. И четвертого, по моему мнению, не дано. Вернее, он есть — одеваться «а-ля Робинзон», но для этого необходимо сначала найти необитаемый остров. Вот потому-то влияние моды чувствуешь повсюду — и в скафандре космонавта, и в комбинезоне сборщика на конвейере автозавода, и в строгом костюме пилота воздушного лайнера — мода всепроникающа.

Конечно, можно упрекать ее в капризности и непостоянстве, можно даже попытаться «законсервировать». Но подумайте: а не обеднит ли это прежде всего нас самих? Представьте себе на минуту, что моды нет. Насколько неуютно и неинтересно стало бы человеку в этом сером, безликом мире. С помощью каких предметов поведали бы мы потомкам о нашей жизни? Не о той жизни, в которой грохочут стройки, шумят станки, а о той, где по улицам ходят красивые девушки, где группы ребят в обязательных джинсах и разноцветных майках с непременными транзисторами, где есть Большой театр и серьезная публика в строгих вечерних костюмах. Ведь мода — это и наш быт, и стиль нашего времени, а значит, в какой-то степени и образ наших мыслей.

Мы, модельеры, лишь ищем пути, которые помогли бы людям подчеркнуть свою индивидуальность, найти эстетическое самовыражение, соответствующее нравственным критериям нашего общества и времени.

Мода не диктует (и эту истину надо усвоить сразу же), она лишь подсказывает пути и средства совершенствования индивидуальности. Однажды я услышал фразу от пожилой женщины: «Одежда — это часть души женской!» По-моему, это очень верно сказано. Не к модной одежде, а прежде всего к гармонии содержания и формы должен стремиться каждый.

Как любое искусство, моделирование всегда было и будет лишь составной частью общей культуры. Овладеть секретами моды, разобраться в принципах действия ее механизма без знания законов развития культуры практически невозможно. То, что предложено вашему вниманию в этой книге, лишь небольшой экскурс в историю и в современное положение моды. И, если можно так выразиться, в правила обращения с ней. Итак, давайте попробуем ими воспользоваться…

ЗВЕНЬЯ ОДНОЙ ЦЕПИ

Любой Дом моделей — и в Советском Союзе, и за рубежом — это большой творческий коллектив. За каждой моделью стоит труд сотен, а то и тысяч людей. Сегодня, в эпоху широкой демократизации одежды, функции домов моделей коренным образом изменились. Мода на поток… Нет ли в этом сочетании чего-то унизительного, принижающего труд художника-модельера, низводящего его до уровня ремесленника? Я считаю — нет!

Работу Дома моделей обычно представляют себе как один сплошной праздник: вакханалия красок и тканей, торжественно-изящное шествие манекенщиц по помосту, восхищенные глаза зрителей, шквал аплодисментов. И над всем этим — Художник-Модельер, модный, возвышенно томный, далекий от превратностей суетной жизни.

Такое представление отражает лишь чисто внешнюю, видимую сторону нашего труда, весьма далекую от тех реальных трудностей, с которыми каждодневно приходится встречаться работникам домов моделей.

Советские дома моделей — а их в стране несколько десятков — большие и сложные предприятия с множеством служб и подразделений, работающие в четком, напряженном ритме по заранее утвержденному плану. Все это, конечно, не исключает поиска, фантазии, выдумки. Однако как же сочетаются творческий полет вдохновения и жесткие, сухие строки заданий? Давайте посмотрим, как это происходит в одной из ведущих организаций подобного рода — Общесоюзном Доме моделей одежды, которому я отдал четырнадцать лет своей жизни.

Функции этого Дома моделей чрезвычайно широки. Здесь рождаются замыслы новой моды, прогнозируются ее тенденции, создаются опытные образцы для промышленности, ведется огромная работа по пропаганде культуры одежды, осуществляется контроль над швейными фабриками.

Весной каждого года на обсуждение авторитетного жюри, членами которого являются представители Министерства легкой промышленности СССР, художественные руководители всех ведущих домов моделей, выносятся разработки основных направлений моды на два года вперед. Почему именно на два года? Потому что требуется определенное время для завершения работ над моделью, да и промышленности надо дать время, как минимум один год, для того, чтобы она смогла успеть перестроить производственный процесс в соответствии с требованиями грядущей моды.

Для всего коллектива это очень волнующие дни, ибо от вердикта жюри зависит судьба многомесячной работы. И не только Дома моделей. Ведь в процессе подготовки коллекции художники уже учитывают предложения и пожелания текстильщиков, обувщиков, кожевников. Дом моделей представляет новую моду целиком, в полном ее объеме — от шляпы до чулок.

Такое творческое содружество позволяет создать ансамбль одежды, то есть то единство художественного решения, к которому в конечном счете стремится моделирование. Эта проблема в искусстве костюма не нова. Она была рождена одновременно с появлением массового машинного способа производства одежды. Тогда уже в моделировании наблюдалась тяга к тому, чтобы строить одежду в гармоническом сочетании ее частей: костюма, головных уборов и других аксессуаров и украшений. Именно стилевое единство всех элементов одежды и определяет ансамбль как обобщенное выражение стиля в костюме.

Особенности современной моды таковы, что сейчас не может быть мелочей в одежде. Все одинаково важно и достойно внимания художника. И именно художнику по костюму отводится роль организатора ансамбля. Сейчас модельер уже не может работать независимо от смежников. Он создает костюм, но его идея не найдет полного художественного завершения, если он не продумает все элементы одежды, добиваясь их соответствия образному решению модели. Координирование творческих усилий специалистов всех областей художественного моделирования одежды особенно интенсивно развернулось в последние годы.

Приблизить разработки дизайнеров к жизни помогают заявки, которые Дом моделей получает с фабрик. Допустим, московское объединение «Женская мода» заказывает 250 моделей. Оно разбивает их по группам, в которых старается учесть массу условий. В заявке определяется, столько нужно моделей из шерстяных, шелковых, штапельных, хлопчатобумажных тканей, сколько платьев для невест, сколько юбок и блузок. А еще нужно помнить о размерах и возрастных группах, ведь пожилому человеку подойдет одно платье, а молодой девушке — совсем другое. Этот список берется фабрикой не с потолка. Он основан на заказах торговых организаций и постоянно проводящихся исследованиях покупательского спроса.

Последний экзамен модели сдают на художественном совете, одобрение которого — окончательное. После этого составляется документация и определяется стоимость изделий, затем образцы передаются фабрикам. Казалось бы, на этом миссия Дома моделей закончена. Но нет, он берет на себя контроль и за качеством продукции.

Вот так непросто создается мода. Тысячи людей участвуют в этом творческом поиске, десятки организаций, сотни фабрик. Четырем тысячам новых образцов ежегодно дает путевку в жизнь Общесоюзный Дом моделей одежды.

Значительное место в «индустрии красоты» занимает и сотрудничество с модельерами братских стран. У модельеров братских стран есть и свой «законодательный орган». Каждый год поочередно в столицах государств, входящих в Совет Экономической Взаимопомощи, собираются совещания постоянной рабочей группы по экономическому и научно-техническому сотрудничеству в области швейной промышленности и культуры одежды. Специалисты Болгарии, Венгрии, ГДР, Кубы, Польши, Румынии, Советского Союза и Чехословакии обсуждают направления будущей моды, рассматривают планы обмена швейной продукцией.

Создание этого органа вызвано многими причинами. Одна из главных заключается в том, что, хотим мы этого или нет, но мода с каждым годом становится все более интернациональной. И работа художников многих стран, различных школ и направлений все больше сводится к общему знаменателю: людской поток на улицах Рима, Парижа, Праги, Нью-Йорка и Будапешта уже не столь неповторим, как это было, скажем, в начале прошлого столетия.

Дело в том, что двадцатый век с его обилием контактов, экономических и торговых связей между народами невольно нивелирует национальные особенности. Конечно, есть в этом и отрицательная сторона, так как подчас предаются забвению народные традиции, а это, несомненно, обедняет жизнь.

Процесс этот начался давно, и как он будет развиваться дальше — предсказать трудно. Унификация нашего быта оправданно беспокоит многих. И не случайно футурологи и писатели-фантасты в своих произведениях, словно в предостережение человеку нынешнему, нередко рисуют мир будущего как серый, безликий мегаполис, совершенно одинаковый от Тибета до Гренландии.

В то же время независимо от нашего отношения к этому явлению оно существует и прогрессирует. И вызывается интернационализация одежды, как и других сторон нашего быта, чисто объективными причинами. Ведь в постоянном соперничестве различных направлений и тенденций неизбежно побеждает то, что более всего отвечает требованиям нашей сложной, наполненной движением жизни.

Что же остается делать модельеру — выходит, лишь подчиниться всеобщему процессу унификации? Конечно, нет. Его задача — познать законы своей эпохи, угадать самое главное, самое характерное, но в то же время, находясь в этих рамках требований века, постараться предложить как можно большее число вариантов.

Именно такими принципами руководствуются дизайнеры, работающие в домах моделей социалистических стран. И именно поэтому художники-модельеры стремятся найти то уникальное, что могло бы отличить их произведения от сотен и тысяч моделей, ежегодно выходящих из-под карандаша других художников. Представители школ моделирования в каждой из социалистических стран пытаются найти свое место в мире моды, и в каждой стране этот поиск идет по-своему.

Соединить эти, казалось бы, противоречивые тенденции — вот главная цель художников-модельеров, работающих в системе СЭВ. Как же конкретно осуществляется это сотрудничество? На первый взгляд, все происходит весьма буднично и прозаично. Прежде всего следует сказать, что в заседаниях рабочей группы принимают участие не только представители домов моделей. В делегацию каждой страны входят специалисты, усилиями которых индустрия моды проходит свой полный цикл — от зарождения идеи до ее материализации в конкретных вещах. Это швейники, трикотажники, обувщики, конструкторы машин, текстильщики, конфекционеры — в общем, все те, чьим трудом, фантазией и расчетами претворяется в жизнь каждый «всплеск» моды.

Наши творческие контакты насчитывают вот уже более трех десятилетий, то есть столько, сколько существует СЭВ. С каждым годом расширяется взаимный обмен опытом, крепнет плодотворное сотрудничество в разработке и создании красивой, удобной и практичной одежды для сотен миллионов людей в социалистических странах.

Эстетика, культура одежды все теснее увязываются с экономикой массового производства. Ведь только хорошо оснащенные фабрики способны удовлетворять растущий спрос населения на модные ткани, костюмы, современную обувь, различные кожгалантерейные изделия. Выполнению этой задачи во многом помогает широкое сотрудничество наших стран в создании новых образцов, например, текстильных машин и автоматов, которое ведется в рамках международного хозяйственного объединения «Интертекстильмаш». От создания машин, производящих ткани, до разработки новых моделей одежды — таков диапазон нашего сотрудничества в создании товаров народного потребления.

Разработка каждой из моделей планируется заранее и ведется с учетом времени, необходимого для внедрения ее в промышленность. Поэтому в Москве специалисты стран — членов СЭВ оценивают и обсуждают уже моду будущего года, определяют, насколько она отвечает стремлению к разнообразию и совершенствованию нашей одежды.

Работа эта сложная и проводится в несколько этапов. Сначала отбирается гамма модных цветов и оттенков, рассматривается набор различных тканей и материалов и, наконец, происходит знакомство с коллекциями моделей одежды, обуви и различных аксессуаров — сумок, поясов, головных уборов, перчаток. Если направление утверждается, то новые модели передаются для опробования в промышленность.

Однако разработать и пустить в массовое производство новую коллекцию — это лишь половина дела. Главную оценку даст последнее, но самое важное звено этой цепочки — покупатель. А это в свою очередь означает, что необходимо донести до каждого потенциального покупателя новую моду, убедив его в ее красоте и целесообразности. Этой цели и подчинена вся пропагандистско-просветительная деятельность домов моделей. Она ведется на страницах журналов мод (такие журналы выпускаются многими домами моделей), модельеры и искусствоведы выступают с лекциями на заводах и фабриках, в колхозах и совхозах, по радио и телевидению.

…Модель поступила в магазин. И если она пользуется успехом, если на улицах появились люди в новых костюмах, пальто и плащах, то тогда и можно сказать, что цепочка замкнулась и работа коллектива Дома моделей успешно завершена.

«ДЕТИ — ЦВЕТЫ» И ДЕЛОВЫЕ ЛЮДИ

Как это ни парадоксально, значительное большинство идей и новых форм в последнее время родилось отнюдь не в домах моделей, а на улицах городов. Профессиональные создатели моды неожиданно столкнулись с весьма мощной конкуренцией со стороны непрофессионалов — самодеятельных художников движения протеста, создавших течение, получившее название «антимода», объединившее различные тенденции, которые не входят в границы моды, существуют вне, помимо ее и даже наперекор ей.

Начало этому течению положили хиппи, или, как еще они именовали себя, «дети-цветы». Их одежда была своеобразной «изнанкой» официальной, признанной моды.

Разноцветные цыганские платки смело сочетались у них с пышными крестьянскими платьями, эполеты — с индийским сари, майки, испещренные совершенно невообразимыми надписями и аппликациями, — с кружевами и вытертыми до белизны джинсами…

Они надевали все, что им нравилось, любой сколько-нибудь диковинный наряд, способный шокировать общество. Соединяли несоединимое. Сами шили одежду, красили, разрисовывали, расшивали. Словом, это был вызов общепринятым, установившимся вкусам и канонам.

Их отказ от моды салонов и буржуазных кварталов означал желание противопоставить себя прогнившему капиталистическому обществу, побуждающему покупать и уничтожать предметы человеческого труда до того, как они стали непригодными для употребления. Мода представлялась хиппи одним из символов чуждого по духу буржуазного общества, с поразительной быстротой растрачивающего свои богатства в то время, как две трети населения земного шара не имеют самого необходимого.

Еще одна причина отрицания официальной моды заключалась в ее обезличивающем характере. В самом деле, она стремится заставить всех без исключения в данный момент одеваться только в определенной манере, превращая одежду в своего рода униформу, подавляющую всякое проявление индивидуального вкуса. Смены стилей и направлений заставляют постоянно менять свой образ, отказываться от своего «я».

Современная урбанизация делает городских жителей западных стран похожими на пчел, на сонм одиноких, изолированных, но внешне однотипных людей. Хиппи восстали против буржуазного общества, лишающего человека индивидуальности. Они верно указали на язвы, разъедающие сердца и души людей. И все же за пределы чисто внешнего, во многом показного протеста они выйти не сумели, не смогли найти выход из лабиринтов буржуазного индивидуализма.

Единственное, в чем «дети-цветы» в полной мере проявили свое отношение к ценностям капитализма, так это во внешнем облике. Конечно, было бы неверно утверждать, что «бунт идей» свелся лишь к «революции» в одежде, но тем не менее в определенной степени именно молодежь разрушила каноны старой моды.

Прошло несколько лет, и тысячи хиппи вернулись к прежней жизни, облачились в недавно еще столь бурно отрицавшиеся костюмы и платья, сменили сандалии на лакированные туфли. Однако свой след в истории моделирования они оставили. И немалый.

Спрос рождает предложение. И спрос на потертые джинсы и цыганские шали породил предложение со стороны оборотистых дельцов. Сначала появились небольшие лавчонки, где торговали всякого рода старьем. Затем за дело взялись более солидные люди. Именно в это время мы услышали о Мэри Куант, которую газетчики окрестили «самым революционным модельером мира». Но нет, она не «изобрела» новую моду — она подобрала ее на улице. Мэри Куант лишь использовала в своем бизнесе идеи протеста, заключенные в одежде хиппи.

Сначала Мэри Куант открыла в лондонском районе Челси небольшой магазин, где стала торговать своими экстравагантными и чрезвычайно смелыми для того времени нарядами, длина которых буквально с каждым месяцем укорачивалась. Вскоре многие «авангардисты» по достоинству оценили мини-моду, которая затем завоевала сердца миллионов молодых англичан.

Лондон внезапно перехватил у других западных школ моделирования монополию на диктат новых силуэтов и конструктивных решений. Британские дизайнеры одними из первых стали работать не на женщин «возраста элегантности», а на молодежь.

Завоевав поддержку молодых англичан, Мэри Куант предприняла «десант» через океан. В 1965 году она устраивает на борту фешенебельного океанского лайнера «Куин Элизабет» в Нью-Йорке шоу британской моды. Ее мини-юбки были встречены с восторгом. Появившись на Бродвее и Таймс-сквере, манекенщицы в своих суперкоротких нарядах вызвали остановку уличного движения. Через несколько часов «возмутительницы спокойствия», а также пешеходы и водители, с изумлением взиравшие на их платья, предстали в видеозаписи на экранах миллионов телевизоров.

Куант со своей коллекцией стрелой пронеслась по доброму десятку американских городов. И везде — шумный успех. Затем ее маршруты пролегли и по другим странам. Журнал «Вог», рассказывая об ажиотаже, царившем на зарубежных показах ее моделей, дал следующий заголовок к статье: «Мир вдруг захотел выглядеть так, как выглядим мы». Вскоре ателье Мэри Куант разрослось, и его хозяйка уже ворочала миллионами.

Естественно, что у предприимчивого модельера нашлось немало последователей. По всему Лондону, а затем и в других городах и странах, как грибы после теплого дождя, стали появляться и множиться ателье и магазины, специализирующиеся на продаже «антиодежды». Мода на «антимоду» породила целую отрасль легкой промышленности, принесшую многомиллионные доходы последователям Куант. «Хиппитализм» — так язвительно назвали журналисты новое ответвление бизнеса.

Но не только возможность извлечения прибылей двигала бизнесменами от «антимоды». Буржуазное общество получало дивиденды и политического плана. Вот как цинично писал об истинных задачах пропагандируемого «общества вседозволенности» социолог Д. Строкс: «Пусть молодые балбесы делают что хотят: танцуют, занимаются спортом, любовью, посещают ночные клубы, пьют, наконец, дерутся — это их право, и мы не можем отказать им в этом. Но мы можем и обязаны уберечь их от увлечения политикой, которая в конечном счете окажется марксистской политикой». Буржуазия была готова культивировать «революцию» в моде, только бы не допустить пробуждения у молодежи социального самосознания.

Профессиональные модельеры и представители швейного бизнеса подхватили и развили в своих моделях идеи «антимоды». Подавляющее большинство новых форм, появившихся в движениях протеста, вскоре адаптировалось до такой степени, что даже перешло в разряд классики. Оно невольно растворилось в общей моде, естественно, утратив заложенный в ней импульс протеста.

Группы «антимоды» в то же время стали предвестниками и вдохновителями многих современных течений. Фольклорные мотивы вошли во все коллекции от кутюр («высокой моды»), а макси-юбка, явившаяся как бы из прошлого века, стала на какое-то время общепризнанной. Создатели официальной моды взяли на вооружение те идеи, которые, как подсказывало им профессиональное чутье, будут иметь всеобщий успех.

Волна «самодеятельной моды» во многом повлияла на образ мышления модельеров. Прежде всего, она привлекла их внимание к новому потребителю — молодежи, ранее почти полностью ими игнорировавшейся. Именно тогда появились так называемые «стилисты» художники, создающие моду, ориентированную на промышленность. Смягчая и приспосабливая к реальным условиям предложения «антимоды», они ввели в повседневный обиход и мини-юбку, и брюки, и платья из хлопчатобумажных тканей…

Так, мода, порожденная стихийным протестом молодого поколения против обезличивающего «общества потребления», вернулась на круги своя и превратилась в свою противоположность. Выйдя на улицы в новом своем обличье, она стала составной частью буржуазной массовой культуры и утратила весь свой критический запал.

Точно такую же трансформацию претерпели и джинсы, этот элемент «антимоды», более столетия назад появившиеся в качестве рабочей одежды, а в 60-х годах нашего века превратившиеся в непременный атрибут нашей жизни.

Овеянная сейчас ореолом романтики, история джинсов на самом деле более чем прозаична. В течение многих десятилетий они были дешевой повседневной одеждой трудового люда — шахтеров, фермеров, рыбаков и ковбоев. Выражаясь современным языком — спецодеждой. Ни один буржуа не согласился бы надеть их, сменив на джинсы свои отутюженные брюки.

Родоначальником и своего рода «автором» джинсов стал американский торговец Леви Страус, основатель всемирно известной сейчас фирмы, которой в наши дни принадлежит почти треть продукции в этой области. Валовый объем фирмы «Леви Страус» исчисляется ныне сотнями миллионов пар, а филиалы фирмы раскинулись по всему миру. Тогда же, в середине XIX столетия, Леви Страус был всего лишь торговцем средней руки. Он отправился на запад Соединенных Штатов, который переживал бум своего освоения, со значительной партией брезента. Переселенцам эта непромокаемая ткань была нужна как воздух. Из нее они делали палатки и тенты, которые служили им первыми временными жилищами.

И все же брезент, привезенный Леви Страусом, нашел иное применение. Возможно, не были вовремя завезены кожаные брюки, бывшие тогда основной одеждой ковбоев, быть может, причина заключалась в чем-нибудь другом — существует несколько вариантов легенды о рождении джинсов, и определить, какой из них истинный, трудно. Во всяком случае быстро сориентировавшийся Леви Страус весь привезенный брезент пустил на брюки, по покрою имитировавшие ковбойские.

Новая одежда со временем привилась и стала популярной сначала на западе, а затем и в восточных штатах страны. Джинсы начали шить не только из брезента, но и из прочной хлопчатобумажной ткани цвета индиго, доставлявшейся в Соединенные Штаты из французского городка Ним, где ее изготовляли еще в средние века.

Так и кочевали из десятилетия в десятилетие джинсы — практичная и удобная одежда для труда. В конце 60-х годов нашего столетия они словно родились во второй раз. Произошло это вскоре после небывалой волны молодежного протеста против норм буржуазной морали, захлестнувшей города Западной Европы и американские студенческие кэмпусы. На какое-то время джинсы, в которые были облачены бунтари, невольно оказались в центре внимания молодежи. Строптивые, дерзкие молодые люди в синих джинсах произвели на мир впечатление ни одним лишь своим бунтарством, — их джинсы, многократно показанные телеоператорами, нашли тысячи, а вскоре и миллионы поклонников.

Сначала в джинсы стали одеваться молодые люди, разделявшие взгляды участников молодежных волнений. Джинсы стали для них своего рода униформой, говорившей всем об их причастности к движению протеста. Затем в эту униформу оделись и люди, казалось бы, совершенно далекие от бунтарства. Этот процесс объясняет прогрессивный французский писатель Жан-Луи Куртис в своей повести «Метаморфоза», вложив свои слова в уста профсоюзного активиста мсье Эмиля: «Произошел в какой-то степени тот же феномен, что и в 1944 году, когда свирепствовала чистка: тогда все кричали, что они участвовали в Сопротивлении… Люди испугались. Все, хотя бы немного отдававшее коллаборационализмом, пользовалось такой дурной славой…

Молодежь почти вся продемонстрировала, что она думает, какие чувства испытывает к нашему современному обществу. Все буржуазное и консервативное они огульно заклеймили, включая даже свои собственные семьи… Все это привело к тому, что многие испугались то ли оказаться отстраненными, то ли обойденными… И они прыгнули на ходу в поезд, все, как один…

Новые идеи витают в воздухе, и нужно идти в ногу со временем. Ведь на идеи, как и на все прочее, тоже существует мода».

Именно игра в «ниспровержение» всех устоев капиталистического общества и заставила весьма почтенных буржуа, особенно относящих себя к интеллигенции, надеть джинсы и объявить себя «соучастниками» бунтарей из Сорбонны и Кента. Новые идеи, как и новая одежда, были для них модой и, как всякая мода, — преходящей.

Однако была еще одна сторона, внимательно следившая за влиянием новой молодежной волны протеста на остальную часть населения капиталистических стран. Это фабриканты, занимающиеся выпуском легкой одежды. Они быстро поняли, какой богатый рынок им могут дать обновленные, заново родившиеся джинсы. А о лучшей рекламе, чем бунтари в джинсах, размахивающие флагами на экранах телевизоров, они и мечтать не могли.

Джинсы, подобно другим атрибутам «антимоды», были пущены оборотистыми дельцами на поток. Правда, отныне в них было трудно найти приметы тех брюк, которые носили фермеры и ковбои. Брюки стали расклешенными, на них появились наклейки и узоры, «молнии» и множество пуговиц или заклепок, разводы и аппликации. Так на смену джинсам пришел джинсовый стиль. Из джинсовых тканей стали шить юбки, сарафаны, пиджаки, жилеты, шляпы, юбки-брюки, шорты, сумки, туфли… Фабриканты были на вершине блаженства, так как спрос на их продукцию увеличивался из года в год.

Правда, как отмечают многие зарубежные искусствоведы, начиная с середины 70-х годов джинсомания пошла на убыль. Возможно, дело в том, что джинсы вновь возвращаются к своему классическому виду, а их потребитель — к настоящим джинсам, к безупречному качеству тканей и исполнению без «излишеств». Как отмечал в своем обзоре модных течений начала 80-х годов английский журнал «Нау!», «похоже, что деним[1] каждую зиму переживает период своего второго рождения и врывается в весну и лето в своем новом обличье».

Одежда из джинсовой ткани стала в последнее время более женственной и деловой. В то же время она приобрела романтический оттенок, полностью утратив схожесть с униформой бунтарей конца 60-х годов.

Джинсовый бум докатился до нас с некоторым опозданием. На создание отечественной ткани ушло много лет, но и сейчас «джинсовая страсть» полностью не утолена. Как бы то ни было, джинсы прочно завоевали симпатии и вошли в гардероб нашего современника. И в нашей стране все больше фабрик переходит на эту пользующуюся спросом продукцию. Что касается джинсовой ткани, то отныне ее производство в нашей стране увеличивается ежегодно на треть. Только в одном 1979 году ее было выпущено свыше 100 миллионов метров.

Влияние даже не столько джинсов, сколько джинсового стиля огромно. Джинсы еще носят, но рядом с ними вскоре появились сафари. Иная ткань, другой цвет, а покрой брюк тот же. Многие детали, найденные модельерами в джинсовом стиле, перешли в стиль сафари. И такая же всеобщность: промышленность выпускает не только одежду — от пальто до маек, — но и сумки, и обувь, и даже часы в стиле сафари.

Потом снова вошел в моду вельвет. И вновь стали использоваться формы, найденные в джинсовом стиле, — все то же самое, но только из вельвета. Так называемый стиль диско — одежда из черного, сатиноподобного материала, по форме тоже напоминает джинсовый стиль, только брюки поуже и покороче.

Время показало: ткань для джинсов — деним — уходит, а покрой остается. Почему? А потому, что он удобен, ибо подчеркивает стройность фигуры, подает ее в более выгодном свете, делает ее красивее, не сковывает движений. А это, согласитесь, немаловажно!

Джинсы в нашей стране, так же как и за рубежом, завоевали немало сторонников. Они стали популярны не только среди тех, кому меньше двадцати пяти, но и среди людей среднего и даже пожилого возраста. И такой успех вполне понятен и оправдан. В то же время произошла парадоксальная вещь: джинсы стали порой ограничивать гардероб нашего современника. Их носят буквально круглый год, не утруждая себя поисками своего образа, своего стиля в одежде, что приводит к неряшливости и единообразию.

И еще об одной негативной стороне джинсов хотелось бы сказать. Я имею в виду преклонение перед «фирмовым» (извините за жаргонное словечко) дефицитом, которое нередко переходит все границы разумного и дозволенного. Дело в том, что в последнее время кое-кто считает, например, совершенно естественным надевать джинсы в театр. А прийти в них в гости, даже к незнакомым или малознакомым людям, вообще не считается у такого рода «авангардистов» дурным топом.

Возможно, свою роль в подобной универсализации этой одежды сыграли иностранные туристы — для некоторых из них джинсовые туалеты невольно стали и вечерними по той простой причине, что путешествующий, как правило, старается брать в дорогу как можно меньше вещей. Но тогда их экстравагантные наряды достойны отнюдь не восхищения и слепого подражания, а скорее снисхождения, понимания.

Хотим мы этого или нет, но джинсы, несмотря на их трансформацию, продолжают сохранять свое главное предназначение как деловой и спортивной одежды. И поэтому они всегда смотрятся на месте в заводских цехах, в туристских походах, в студенческих аудиториях, на пляже…

Став общепринятой модой, джинсы в то же время превратились в своего рода униформу, подавляющую всякое проявление вкуса. Поэтому, ограничивая круг их применения, мы оставляем то полезное, что принесли они с собой. Но если мы считаем себя сторонниками прогресса во всем, в том числе и в нашем облике, то давайте воздадим кесарю кесарево, а точнее, признаем функциональность джинсов для труда и активного отдыха. Будем шагать в ногу с модой, пытаясь найти в ней то, что ближе всего именно нам, что помогает подчеркнуть, рельефно выделить нашу индивидуальность, создать свой неповторимый облик.

Известно, что всякая новая мода лучше старой. Красивее, удобнее. Но не в том случае, когда мы теряем в аккуратности, корректности своей одежды. Впрочем, не хочется никого убеждать. Нравится — носите. Но нужно время от времени оглядываться, а то легко можно оказаться среди тех, кто плетется в хвосте моды.

Что же касается джинсов, дело тоже, как говорится, хозяйское. Ведь они существуют, как мы выяснили, уже более ста лет, многие же теперешние их поклонники даже не подозревали об этом, когда начался последний бум. Очевидно, джинсы будут жить и дальше, во всяком случае крой-то уж точно останется. Но ведь в этом многоликом мире моды так много еще интересного! Стоит ли ограничивать себя одной лишь этой находкой? Подумайте, прежде чем решать…

О «БОЛЕЗНЯХ РОСТА»

Лесли Пирс

«Антимода» оказывала и продолжает оказывать немалое влияние на развитие моделирования. И это естественно, ибо художник-модельер, к какой бы школе он ни принадлежал, неизбежно вынужден, чтобы не потерять то, что именуется пульсом времени, внимательно вглядываться в происходящие вокруг него процессы, щедро черпать новые идеи из самых различных источников, в том числе и из самодеятельного творчества.

Куколка

Было бы недальновидно отказываться от предложений «антимоды» лишь потому, что она перечеркивает сложившиеся каноны моды «официальной». Совсем наоборот, взяв на вооружение новые идеи и решения, несколько смягчив их, можно внести свежую струю в привычные течения моделирования. В этом положительное начало и значение «антимоды».

Глава первая

И в одежде наших соотечественников можно без труда обнаружить ее влияние. В этом, как я считаю, нет ничего страшного. Как справедливо отмечает известный советский искусствовед, доктор философских наук В. И. Толстых, тот факт, что мини-юбки, как некогда и узкие брюки, пришли к нам с Запада, еще ни о чем — хорошем или дурном — не говорит. В свою очередь, пишет он, «современные французы и американцы внимательно следят за работой наших модельеров, активно используют в своих моделях мотивы русского национального костюма (напомним хотя бы русские сапожки и сарафаны)… Неразумно всякий раз «изобретать велосипед», если можно воспользоваться уже созданными, не противоречащими эстетическому вкусу образцами».

В. И. Толстых соглашается с мнением, что ничего худого, ущемляющего национальные или иные чувства в подобном заимствовании нет, что тем самым каждому нашему соотечественнику предоставляется большая свобода выбора в удовлетворении своих вкусов и запросов, и наконец, восприимчивость есть неизбежное следствие международного характера торговли, экономической политики государства, закупающего продукцию зарубежного производства.

Лондон, 1910 год

Все это бесспорно. Однако при заимствовании западных образцов можно получить и негативные результаты. Речь идет прежде всего не о предложениях модельеров, а о слепом копировании «всплесков антимоды», в перенесении на нашу почву совершенно чуждых нашему мировоззрению побегов. Вспомните, например, какие уродливые формы приняло подражание наших молодых людей стилю хиппи, когда клешами, увешанными цепочками и бубенчиками, подметали мостовые десятки, а может быть, и сотни тысяч ребят.

— Ты, наверное, проститутка, раз живешь в борделе!

Правда, заметим, только внешняя сторона этого движения была принята на вооружение, а именно — стремление как-то заявить о себе, выделиться. Питательной среды для проникновения в общественное сознание буржуазной идеологии не существовало. И все же почему «антимода» хиппи завоевала столь широкую популярность у определенной части нашей молодежи?

Пятнадцатилетняя Бэлль, оцепенев от ужаса, попятилась от рыжеволосого веснушчатого парнишки. Он побежал за ней по улице, чтобы отдать упавшую с ее волос ленту. Уже сам по себе поступок был необычен для многолюдных улиц Севен-Дайлс, где практически каждый готов был прикарманить себе все, что не прибито гвоздем. Но потом парнишка представился: Джимми Рейли, племянник Гарта Франклина, владельца паба «Баранья голова». Джимми переехал в Севен-Дайлс совсем недавно. Они с Бэлль немного поболтали, и он спросил, может ли он стать ее другом. Девочка затрепетала. Его внешность ей понравилась, и, как она предполагала, Джимми был ее ровесником. Но тут он все испортил — задал дурацкий вопрос: не проститутка ли она?

Задавшись таким вопросом, социологи, педагоги, модельеры пришли к весьма грустным выводам. Как они, так и отечественная легкая промышленность оказались не на высоте. До сей поры молодежное моделирование мало занимало их умы, и юношам и девушкам предлагали все те же «взрослые» образцы, совершенно не подходящие их характеру и стилю жизни.

— Если бы я жила во дворце, это еще не означало бы, что я королева, — сердито парировала Бэлль. — Я действительно живу у Энни, но я не проститутка. Энни моя мать!

Как пишет В. И. Толстых, если же кого-то всерьез беспокоит опасность чуждого влияния, то избежать ее можно только практически — развитием отечественной моды и легкой промышленности. «Таким образом, — резюмирует он, — вопрос о восприимчивости к «чужеродному» есть всего лишь отрицательная форма постановки вопроса о наличии или отсутствии «своего». Что ж, основательное и вполне резонное суждение. Мы оказались неподготовленными к «молодежному буму», который охватил весь мир, в том числе и нас.

Джимми пристально посмотрел на нее. В его золотисто-карих глазах читалось раскаяние.

В то же время мы столкнулись и с другой побочной стороной процесса заимствования западных образцов — с вещизмом. Вызван он прежде всего причинами этического плана. В магазинах появилось множество товаров высокого качества, увеличились материальные возможности людей. Это замечательно, что люди стали жить лучше, разнообразнее, комфортнее. Однако для некоторых погоня за новыми товарами стала самоцелью, причем не столько за новыми, сколько за заграничными.

— Прости, я неправильно все понял. Дядя сказал мне, что Энни содержит бордель, поэтому, когда ты вышла оттуда… — Он запнулся от смущения. — Я не хотел тебя обидеть.

Вспоминается фельетон Э. Пархомовского, о котором в свое время много говорили и спорили. Он затронул вопрос, беспокоивший многих, а именно ложную престижность вещей. Конкретно — джинсов. Автор совершенно справедливо высмеивал преклонение перед «фирменными» джинсами, то есть произведенными такими известными западными фирмами, как, скажем, «Леви Страус», «Ли», «Рэнглер». Да, они удобны, хорошо сшиты, практичны, но отнюдь не эти качества привлекали их почитателей, а возможность приобщиться к престижному кругу носителей джинсов. Наличие «лейбла», как на англо-нижегородском жаргоне именуются фирменные этикетки, для такого рода людей означает определенную ступень благосостояния и чуть ли не общественного положения.

Тут Бэлль тоже смутилась. Ей даже в голову не приходило, что она может встретить человека, которому будет не безразлично, задеты ли ее чувства. Ее мать об этом никогда не задумывалась, равно как и девушки, жившие в их доме.

Вещизм — опасная болезнь. Она тем более страшна, что заражает еще не окрепшие в моральном и эстетическом отношении души. И выходят на улицы длинноволосые мальчишки в истертых до белизны джинсах, купленных за баснословные деньги их родителями, разгуливают в городской толпе девочки в солнцезащитных очках с наклеенными прямо на стекла «лейблами». Как же с подобным явлением бороться? Прежде всего, воспитанием вкуса у нашей молодежи, умения разбираться в истинной ценности вещей — эстетической и функциональной, а не только чисто денежной.

— Ладно, — ответила она немного неуверенно. — Ты же не знал. Ты ведь совсем недавно переехал. Дядя тебя не обижает?

С другой стороны, не следует винить моду там, где очевидны прорехи эстетического и нравственного воспитания, не стоит путать причину и следствие. И конечно, нельзя бороться с модными поветриями, устраивая, как это делалось иногда, рейды против длинноволосых ребят в расклешенных брюках. Такими методами никому и никого еще не удавалось убедить и перевоспитать.

Джимми пожал плечами.

Московская учительница Зинаида Николаевна Кулакова верно заметила: «В тех школах, где учителя не знают меры, где строжайше запрещают все модное, эффект часто получается как раз обратный — иные самые послушные, самые образцовые девочки через месяц после окончания школы становятся буквально неузнаваемыми, будто спешат отъесться после долгого поста. Они красят волосы в невообразимые цвета, накладывают на лицо толстенный слой косметики, одеваются самым вызывающим образом! «Что же, — возмутятся иные педагоги, — мы их, что ли, научили этому!» Конечно, нет. Но мы и не научили их другому — отношениям с модой, потому что делали вид, что этой моды вообще не существует. А раз так, значит, никогда не говорили о том, что уместно в театре, на вечеринке, а что в классе. Почти никогда не убеждали Веру в бессмысленности прямого подражания туалетам и прическам Лены. Словом, избегали разговора о моде, а значит, исключали из сферы воспитания чрезвычайно важную его часть».

— Вообще-то он забияка, — констатировала Бэлль, догадавшись, что парнишка уже познакомился с дядиными кулаками. Всем было известно, что у Гарта Франклина взрывной характер. — Тебе приходится с ним жить?

Горькое, но своевременное признание. В самом деле, практика запретов не дает желаемых результатов. Распоротые дружинниками во время рейдов брюки зашивались вновь. Остриженные волосы отрастали до плеч. А нарушавшие законы ретивые «блюстители нравов» привлекались к ответственности.

— Мама говорила, чтобы я обратился к нему, если с ней что-нибудь случится. В прошлом месяце она умерла. Дядя оплатил ее похороны и сказал, что мне следует переехать и поучиться у него.

Воздействовать на развитие моды с помощью декретов и законов — дело малоперспективное. И история неоднократно доказывала это. Так, например, французский король Людовик XIV, сам претендовавший на роль законодателя мод, запрещал придворным дамам носить высокие прически. Но — безуспешно.

Уловив грусть в его голосе, Бэлль догадалась, что Джимми чувствует себя обязанным оставаться у Гарта.

— Сочувствую, — сказала она. — Сколько тебе лет?

Русский император Павел I, который в союзе с Австро-Венгрией и другими государствами Европы пытался разгромить Французскую буржуазную революцию, дошел до того, что решил искоренить и французскую моду. Приказом военного губернатора Петербурга ношение фраков объявлялось «крамольным» и предписывалось появляться в свете лишь в немецком платье. Анафеме были преданы также жабо, жилеты, одежда, повторявшая цвета французского республиканского флага. Однако и эти декреты не имели сколько-нибудь видимого успеха и после воцарения Александра I были отменены.

— Почти семнадцать. Дядя утверждает, что мне нужно заняться боксом, чтобы нарастить мышцы, — с вызовом ответил Джимми. — Мама же всегда говорила, что у мужчины главное мозги, а не кулаки. Но, вероятно, можно иметь и то, и другое.

Николай I также тяготел к «официальному моделированию». Именно его чиновничьей фантазии обязаны своим существованием многие образцы сюртуков, форменных платьев, военных мундиров. Замечательный советский писатель Ю. Тынянов в рассказе «Малолетний Витушишников» так описывал один из примеров «творчества» императора:

— Только не думай, что все девушки шлюхи и что без железных мускулов не проживешь, — поддразнила его Бэлль.

«…Незаметно, может быть, мимоходом, вспомнив о форменных фрейлинских платьях, нахмурился: с женской формой дело не удалось и вызвало много толков. Тут же он вдруг подумал о форме для кормилиц, и сам удивился: у кормилиц самых высших должностей не было никакой формы. Полный разброд — включая невозможные кофты-растопырки и косынки. Назавтра он сказал об этом Клейнмихелю: пригласить художников, а те набросают проект. Клейнмихель распорядился быстро. Через два дня художники представили свои соображения.

Этот юноша начинал ей нравиться: у него была обаятельная улыбка и деликатная манера выражаться, что выгодно отличало его от других парней.

Головной прибор: кокошник, окаймляющий гладко причесанные волосы и сзади стянутый бантом широкой ленты, висящей двумя концами как угодно низко. Сарафан с галунами. Рукава прошивные.

Севен-Дайлс располагался неподалеку от модных магазинов Оксфорд-стрит, театров Шафтсбери-авеню и даже величественной Трафальгар-сквер, но, несмотря на это, до аристократических кварталов ему было очень далеко. За последние двадцать лет благодаря беспорядочной застройке многоквартирных домов и сносу трущоб этот квартал, возможно, изменился, но в центре его, на Ковент-Гарден, все так же располагался овощной рынок, а улочки, переулки и дворики продолжали оставаться узенькими. Вскоре и новые дома стали такими же обшарпанными, как и старые здания. Рядом с отбросами общества — ворами, проститутками, попрошайками, жуликами всех мастей и убийцами — здесь жили бедняки, которые трудились на самых тяжелых работах — дворниками, мусорщиками, чернорабочими. В серый морозный январский день, когда обитатели Севен-Дайлс кутались от холода во всякую рвань, квартал представлял собой жалкое зрелище.

Художники ручались, что дородная кормилица в этой форме широкими и вместе стройными массами корпуса поставит в тень кого угодно».

— В следующий раз, когда я найду ленту красивой девушки, буду следить за словами, — пообещал Джимми. — У тебя чудесные волосы. Я никогда раньше не видел таких блестящих черных локонов. И глаза у тебя тоже чудесные.

Бэлль улыбнулась, потому что знала: длинные вьющиеся волосы — ее главное украшение. Многие думали, что она, скорее всего, каждую ночь их завивает и смазывает маслом, чтобы они блестели, но локоны достались ей от рождения — ей нужно было их только расчесывать. Голубые глаза девочка унаследовала от Энни, но за волосы, как предполагала Бэлль, ей следовало благодарить отца (у матери они были темно-русые).

Многие высокопоставленные особы оспаривали лавры кутюрье того времени. Причины, которыми они руководствовались, были самого разного толка. От пустых прихотей до серьезных политических причин. Так, придя к власти, Наполеон объявил войну… английскому текстилю. В 1806 году он писал губернатору Парижа: «Пусть ваши дамы поостерегутся, чтобы я на них не заметил платьев из английских материалов…» И вновь — поражение. Несмотря на запреты и наказания, француженки продолжали носить платья из тканей, которые контрабандой переправлялись с берегов Альбиона на другую сторону Ла-Манша.

— Спасибо тебе, Джимми, — произнесла она. — Продолжай в том же духе — и от девушек у тебя отбоя не будет.

— В Излингтоне, откуда я родом, девушки даже не стали бы со мной разговаривать.

Правда, нет правил без исключений. И прежде всего это касается нововведений великого российского реформатора — Петра I. В специальном царском указе устанавливалось, что боярам, царедворцам, служилым людям, приказным и торговым следует отныне «ходить в венгерском платье, весной же, когда станет от морозов легче, носить саксонские кафтаны».

Бэлль почти никогда не покидала Севен-Дайлс, но ей было известно, что Излингтон — респектабельный район, где живут в основном представители среднего класса. Вспомнив слова Джимми о том, что дядя оплатил похороны его матери, Бэлль решила, что мать мальчика работала там прислугой.

Замена старинного русского костюма иноземным носила тогда принудительный характер. Ослушников наказывали, разрезая им сверху донизу привычные ферязи и зипуны. Новшества царя, пытавшегося поставить свою державу на уровень наиболее развитых европейских государств, придать ей более цивилизованный, в том числе и в области одежды и манер, вид, пришлись отнюдь не по вкусу родовой знати. Психология бояр не была подготовлена к подобной внезапной трансформации.

— Твоя мама была поварихой или экономкой? — спросила она.

Петр I, несомненно, шел на шаг впереди своего времени. Поэтому и введенную им моду знать так и не приняла, хотя и была вынуждена, опасаясь преследований со стороны своенравного самодержца, надевать при выходе в свет европейские костюмы и платья. Лишь с годами, когда общество созрело для такого рода нововведений, подобная одежда завоевала прочное место в гардеробе нашего соотечественника.

— Нет, она была портнихой. Мама неплохо зарабатывала, пока не заболела, — ответил он.

Пролетали десятилетия, шли, сменяя друг друга, века, и еще не один самодержец и правительственный сановник, пытавшийся декретами и ордонансами остановить движение моды или направить ее в противоположное историческому развитию русло, терпел сокрушительное поражение.

— А твой отец?

Развитие моды происходит по объективным законам. И даже самые неожиданные ее «всплески» отнюдь не опровергают эту истину. Отнюдь не запрещать нужно короткие или слишком длинные, на чей-то взгляд, юбки, расклешенные или, наоборот, зауженные брюки, а попытаться внимательно всмотреться в каждое новое предложение моды и увидеть в нем рациональное зерно, наметки и контуры обновления своего внешнего облика.

Джимми пожал плечами.

— Когда я родился, он исчез. Мама говорила, что он художник. Дядя Гарт называл его художником от слова «худо». Я никогда его не знал и знать не хочу. Мама всегда говорила, что ей повезло, что она умелая портниха.

Бороться с модой, пусть даже чересчур вызывающей, бессмысленно. В самом деле, если каждый из нас вспомнит отношение к очередной новой модной волне, то на память наверняка придут и те, кто безуспешно пытался грудью встать на пути этой «стихии». Пробовали вести борьбу с короткими юбками и длинными, с узкими брюками и широкими, с ботинками-мокасинами и туфлями на платформах. И что же? Заканчивалась такая борьба тем, что вчерашние противники новшеств сами надевали это. Совсем еще недавно казавшаяся экстравагантной, мода выходила на улицы и становилась общепризнанной и привычной.

— В противном случае ей пришлось бы работать в таком месте, как у Энни? — едко заметила Бэлль.

Одни идут вровень с ней, другие — на шаг позади, третьи — на шаг впереди моды. Этих — третьих — мы называем авангардистами. Кто они такие? Они, как правило, люди ищущие, пытающиеся выглядеть не так, как другие. Мода для них — средство выражения своей индивидуальности.

Джимми засмеялся.

Речь идет вовсе не о стилягах, не о так называемых «центровых», для которых любая зарубежная тряпка была предметом мечты и целью жизни. Авангардисты — это прежде всего новаторы, люди, на которых модельеры могут как бы опробовать жизненность своих идей и предложений. Чтобы до конца стало понятно, кто они такие, хотелось бы познакомить вас с письмом, которое прислал студент из Кемерова Ю. Титов. Вот что он пишет:

— А тебе палец в рот не клади. Мне это нравится. Так мы можем быть друзьями?

«Оказавшись в студенческой среде, я пришел к выводу, что молодых людей, безразличных к моде, не существует. Эта тема волнует всех без исключения. Другое дело, что не каждому удается быть модным и при этом не изменять чувству меры.

Бэлль минуту пристально смотрела на него. Джимми Рейли был на пару сантиметров выше ее, у него было приятное лицо и правильная речь. Конечно, не такая безупречная, как у джентльмена, но и совершенно не похожая на тот грубый лондонский кокни, на котором разговаривало большинство парней из Севен-Дайлс. Бэлль предположила, что Джимми был очень близок с матерью, которая ограждала его от пьянства, грубости и других пороков, в которых погрязли все вокруг. Парнишка понравился Бэлль, и ей так же, как и ему, необходим был друг.

Что же касается меня, то я испытываю, почти болезненное стремление к оригинальности. Время от времени я попадал в число так называемых «авангардистов», встречал косые, насмешливые взгляды и чувствовал: что-то упускаю. В конце концов пришел к выводу — не только мода должна руководить людьми, но и люди модой. Фасон и расцветка, которые даются в журнале, подчас бывают очень привлекательны, однако это совсем не значит, что, надев такую же вещь, ты непременно станешь модным.

— Я не против, — согласилась она и протянула мизинчик, как обычно делала Милли (одна из девушек из борделя Энни), когда предлагала дружить. — Ты тоже должен протянуть мизинчик, — улыбнулась Бэлль, а когда мизинец Джимми обвился вокруг ее пальца, покачала головой. — Мы друзья, мы друзья, неразлучны навсегда! — пропела она.

И тогда я отбросил журналы в сторону. Сел и придумал для себя свитер. Затем пошел в ателье и заказал его. Всем друзьям моя обновка понравилась. С той поры подбираю только то, что идет именно мне.

Юноша в ответ мечтательно улыбнулся. Бэлль поняла, что ему понравилось, как она это сказала.

— Давай прогуляемся, — предложил он. — Тебе нравится Сент-Джеймс-парк?

Моим сверстникам обидно слышать критические замечания в адрес «авангардистов» моды. Конечно, есть такие люди, для которых стремление идти в ногу с модой превращается в главную цель жизни. Но ведь таких не так уж много. Да и появляются они лишь потому, что наша промышленность пока что не может предложить молодежи широкий выбор современной одежды… Во все времена новое принималось со «скрипом», будь то достижения физики, медицины или любой другой области человеческого познания. Когда-то объявляли «безнравственными» вальс и чарльстон, декольтированные платья и расклешенные брюки (как, впрочем, и брюки-дудочки). Да мало ли примеров! Но если это новое действительно красиво, оно докажет свою жизнеспособность, привьется, станет общепризнанным».

— Никогда там не была, — ответила она. — Но мне пора возвращаться.

Было только начало десятого. Бэлль, как обычно, выскользнула подышать свежим воздухом, пока все остальные в доме еще спали.

Я специально привел это письмо почти целиком, чтобы продемонстрировать суть мировоззрения «авангардистов». Они люди творческие и поэтому не только перенимают наимоднейшие линии и силуэты, но и, как студент Ю. Титов, сами пытаются выдумывать и творить. Нужно ли с такими бороться? Нет и еще раз нет!

Наверное, Джимми догадался, что на самом деле она не очень торопится и не прочь прогуляться, поэтому крепко взял ее за руку и зашагал по улице.

Обывательский подход ко всему новому, в том числе и к моде, к сожалению, еще встречается у нас нередко. Ничем не оправданное желание всех причесать под одну гребенку тревожит и вызывает у многих резко негативную реакцию. Вот что писал об этом известный советский режиссер Н. Акимов: «…Если я претендую на звание культурного человека, я обязан с уважением относиться к чужим вкусам. Не зная этого правила, многие хорошие, в сущности, люди приносят немало обид и огорчений своим согражданам грубыми высказываниями об их вкусах и желанием навязать свои. Если такое заблуждение простительно для людей, стоящих на низких ступенях развития культуры, для диких племен, которым ношение мужчинами штанов кажется абсурдным, то это совершенно непростительно для наших сограждан, видящих подобный абсурд в применении брюк женщинами… Мне не нравится, значит, плохо — вот та порочная идея, на базе которой возникает в нашем обществе струя первобытного дикарства даже в тех случаях, когда так рассуждают люди с учеными степенями».

— Еще очень рано, нас никто не хватится, — заверил он девочку. — В парке есть озеро, там утки, и было бы неплохо подышать свежим воздухом. Это недалеко.

Бэлль почувствовала возбуждение. Что ждало ее дома? Помойные ведра, которые нужно вылить, и уголь, который нужно натаскать для камина. Джимми не пришлось ее больше уговаривать, но она жалела, что не надела свою ярко-синюю накидку с капюшоном, отороченным мехом. Девочке было неуютно в старой серой накидке.

Конечно, человеку, уважающему себя и окружающих, не может быть безразличен свой внешний вид. И это его неотъемлемое право — выбирать, какую одежду носить, какого стиля придерживаться. Прошли времена, когда комсомольцы устраивали диспуты, можно ли носить галстуки. Переболели мы и другими «детскими» болезнями, когда анафеме предавалось все модное, а стремление одеваться современно ассоциировалось с мещанским образом жизни.

Сейчас, как и раньше, главным критерием оценки человека в нашем обществе являются интеллектуальные и нравственные качества. Но ведь в отношении к одежде, к своему облику, к моде эти качества проявляются особенно ярко и наглядно. Глаз и душа радуются, когда видишь людей, одетых со вкусом, да и общаться с ними намного приятнее, чем с их антиподами.

Пока они спешили по глухим переулкам к Чаринг-Кросс-роуд, а потом пересекали Трафальгар-сквер, Джимми рассказывал Бэлль о своей маме и смешил историями о богатых женщинах, для которых она шила платья.

Вспомним чеховские слова: «В человеке все должно быть прекрасно: и лицо, и одежда, и душа, и мысли». Говоря о воспитании гармонически развитого человека, особенно важно думать о том, как достичь этого единства. Одежда, как и косметика, и прическа, — показатель, причем весьма убедительный, внутренней культуры. Внешний вид многое может сказать о людях — аккуратны они или неряшливы, хороший у них вкус или нет.

— Миссис Коулфакс просто выводила мою маму из себя. Она была огромная, как бегемотиха, но часто обвиняла маму в том, что на платья идет слишком много материи. Наверняка портниха из остатков что-то выкраивает для себя. Однажды мама не сдержалась и ответила: «Миссис Коулфакс, исключительно благодаря моему умению мне удается из шести метров крепа сшить для вас платье. Из обрезков даже кузнечику жилет не сошьешь».

Ни для кого не секрет, что большинство наших современников, вопреки упрекам и ворчанию ретроградов, стремятся одеваться модно и красиво. И не только потому, что на хорошо одетого человека приятно посмотреть, и не только лишь с целью привлечь чье-то внимание или выделиться. Модный человек чувствует себя более свободно и раскованно в компании, на работе, во время отдыха, не ощущает себя чем-то обделенным по сравнению с другими. И это, согласитесь, немаловажно.

Бэлль захихикала, представив себе толстуху, которая стоит в одном корсете и примеряет платье.

— И что она ответила?

Но овладеть секретами моды необыкновенно сложно. Хотя и есть модный журнал, есть в журнале картинка, фигуры у вас с манекенщицей похожи. Отнести в ателье, скроить и сшить такое же платье, затем надеть — и вот вы в русле моды? Оказывается, все куда сложнее. В девяноста девяти случаях из ста из такого эксперимента ничего не выйдет. Вы будете чувствовать себя в новом платье неудобно. На вас будут оглядываться прохожие, в общем, радости оно вам не подарит. Почему же так получается?

— «Меня еще никто так не оскорблял! — подражая миссис Коулфакс, высоким задыхающимся голосом произнес Джимми. — Я вам это припомню!»

С человеком приятно разговаривать, когда он одет неброско, — тогда можно увидеть его глаза, улыбку, следить за его жестами. Яркая одежда отвлекает от главного, отвлекает от общения. Одежда как предисловие к роману, и порой за внешней яркостью ты можешь открыть душу не такую уж благородную, а за тишиной, сдержанной гаммой цвета вдруг захлестывает море обаяния, такая глубина интеллекта, что долго еще не можешь прийти в себя от этого открытия!

Они остановились, чтобы полюбоваться фонтаном на Трафальгар-сквер, потом поспешили через дорогу к Мэлл-стрит.

Всем известно изречение: «Вкус молчалив, кричит безвкусица». Вот это молчание, эта тишина, мне кажется, удел настоящей женщины. Она всегда нас радует своим покоем. Согласитесь, ведь утомляет человек, который много говорит! Так и хочется куда-то спрятаться, заткнуть уши… Вот так и в одежде. Какофония форм вызывает беспокойство, желание убежать, а если это не удается, начинается головная боль.

— Роскошный дворец, верно? — спросил Джимми, когда они с Бэлль прошли под аркой Адмиралтейства и увидели в дальнем конце Мэлл-стрит Букингемский дворец во всем его тусклом великолепии. — Я часто удираю из «Бараньей головы», чтобы полюбоваться шедеврами архитектуры. Это вселяет в меня веру, что я достоин большего, чем быть мальчиком на побегушках у своего дяди.

Люди порой слишком серьезно относятся к моде, считая ее непреложным законом. Это не так. Существуют лишь основные пути развития моды. К примеру, направление классическое. Но и оно подвластно влиянию времени. Так, один и тот же жакет английского костюма имеет множество вариантов. Рядом — мода переходящая, кочующая, модели, которые то исчезают, то появляются слегка видоизмененными, снова исчезают и снова появляются, например прямой силуэт. И наконец, направление экстравагантное. Это, скорее, эксперимент, подчас броский, даже вызывающий. Он намеренно утрирует некоторые черты, чтобы вызвать реакцию, которая в конечном счете и решает, быть или не быть новой модели. Но совсем не обязательно безоговорочно останавливаться на каком-то одном направлении, тем более что они чаще отнюдь не исключают друг друга.

До этого момента Бэлль и в голову не приходило, что красивые места могут кого-нибудь вдохновлять, но когда они вошли в Сент-Джеймс-парк и она увидела, как изморось превратила голые ветви, кусты и траву в сияющее великолепие, девочка поняла, что имел в виду Джимми. Сквозь плотные тучи пробивалось солнышко, и по водной глади легко скользили лебеди, гуси и утки. Это был совершенно другой мир, ничем не напоминающий Севен-Дайлс.

Думаю, не надо страшиться «налетов» моды. Опасаться следует другого — неподготовленности к восприятию нового, заведомо негативного к нему отношения, морализаторства, которое, как известно, никого не убеждает. А вот терпимости, умению подождать надо учиться.

— Я хочу стать миллионершей, — призналась Бэлль. — Все свободное время я рисую шляпки. У меня заветная мечта — открыть небольшой магазинчик на Стрэнде. Я еще никому об этом не говорила.

Джимми взял ее руки в свои и прижал их к себе. Его дыхание клубилось в морозном воздухе и согревало ее холодное лицо.

Кто-то назвал одежду нашей второй кожей. По-моему, это очень верное определение. Так вот представьте себе, что вы приходите на работу с фиолетовой физиономией. Шок от вашего появления в ультрамодном костюме будет примерно такой же, особенно если учесть, что до этого момента вы были предельно скромны. Как же быть?

— Мама любила повторять: если чего-то очень сильно хочешь — обязательно добьешься, — сказал он. — Единственное, что человеку остается — это придумать, как достичь желаемого.

Единственный путь — искать в каждом новом веянии то, что близко и нужно только вам, безжалостно отбрасывая все остальное, пусть даже очень привлекательное на вид. Моду нельзя принимать целиком. Это бессмысленно и неумно. Ведь человек, любящий поэзию, не разговаривает одними лишь стихами. Каждая новая коллекция, предложенная художником-модельером, это всего лишь направление, толчок для размышлений, путь, на котором вы должны искать свой образ.

Бэлль смотрела в его улыбающееся веснушчатое лицо и гадала, хочет ли он ее поцеловать. В подобных делах у нее не было опыта; мальчики оставались для нее загадкой, поскольку она росла в окружении женщин. В душе Бэлль творилось нечто странное: она как будто таяла, и это несмотря на леденящий холод.

— Давай пробежимся по парку, а потом мне действительно нужно возвращаться домой. Мог будет беспокоиться из-за моего отсутствия, — быстро сказала девочка, поскольку из-за этого странного чувства ей стало не по себе.

Есть люди, рассматривающие каждое предложение модельера «дословно», как некий готовый рецепт. А ведь это неверно. Художник-модельер в идеале — это своего рода губка, впитывающая всю информацию мира. Он пропускает ее через свой субъективный мир, и в образах, понятных и доступных времени, возвращает потребителю. К сожалению, многие недопонимают, в чем суть профессии модельера.

Они быстро пошли по мосту через озеро.

— Кто такая Мог? — спросил Джимми.

Да если серьезно говорить, то и уровень информации о нашей работе достаточно однозначен — часто все разговоры, статьи, интервью о моде начинаются со слов «в этом сезоне модно то-то и то-то». А почему? В чем причина изменений, с чем связано появление новых цветосочетаний, новых пропорций в одежде, новых деталей, аксессуаров — об этом умалчивают.

— Многие назвали бы ее служанкой или экономкой, но для меня она значит гораздо больше, — ответила Бэлль. — Мог для меня как мать, тетя, старшая сестра — все в одном лице. Она все время обо мне заботится.

Каждый художник-модельер ищет точных, разумных решений, выражая в конкретных моделях, эскизах свою интуицию, свой духовный мир, свое художественное и эстетическое представление о том, как должен выглядеть современный человек. К тому же настоящий творец всегда предвосхищает будущее. А это невозможно без поиска, эксперимента…

Пока они торопливо шагали вокруг парка, Джимми говорил о том, как здесь будет красиво летом, рассказывал о книгах, которые читал, и о школе в Излингтоне. Он не расспрашивал Бэлль о ее доме; девочка поняла, что он просто боится опять сказать какую-нибудь глупость.

Прежде чем просматривать журналы, стоит, наверное, внимательнее присмотреться к себе. Будьте как можно более критичны. Где вы бываете, в каких компаниях, как вы проводите свой досуг? Конечно, можно сшить бальное платье, но вы ничего не танцуете, кроме современных динамичных танцев; неплохо сшить смелый, открытый сарафан, но температура в городе, в котором вы живете, не поднимается выше четырнадцати градусов; наконец, можно заказать у портного тройку из хорошего темного материала, но как вы будете выглядеть среди своих друзей, признающих только джинсы?

В грязный квартал Севен-Дайлс они вернулись слишком быстро. Джимми сказал, что перво-наперво, когда вернется домой, должен будет разбудить дядю и принести ему чашечку чая, а потом отскоблить пол в подвале.

Нет, никто не призывает вас плыть по течению и подчинять свои вкусы мнению окружающих. Пожалуйста, будьте модными, будьте элегантными, но постарайтесь, чтобы ваши попытки не привели к крикливости в одежде, к ненужной экстравагантности. Попробуйте найти то великое «чуть-чуть», которое сделает ваш обычный наряд модным, попробуйте найти свой стиль, присущий только вам, только вашему облику.

— Мы еще встретимся? — спросил он, глядя на Бэлль с тревогой, как будто боялся отказа.

Недавно, перечитывая «Опыты» Монтеня, я наткнулся вот на какие строки: «Поэты первого рода без всякого напряжения и усилий легко проявляют свой талант: у них всегда есть над чем посмеяться, им не нужно щекотать себя, поэты же нового времени нуждаются в посторонней помощи. Чем у них меньше таланта, тем важнее для них сюжет. Они взбираются на коня, потому что чувствуют себя недостаточно твердо, стоя на собственных ногах. Точно так же и дамы лучше умеют держаться при таких танцах, где есть различные фигуры и телодвижения, чем во время торжественных танцев, когда им приходится двигаться естественным шагом, сохраняя свое обычное изящество и умение непринужденно держаться».

— По утрам в это время я чаще всего свободна, — ответила она. — И после четырех дня тоже.

Отбрасывая в сторону высокомерие, сквозящее в этих словах, надо отдать должное тому рациональному зерну, которое они содержат. Я думаю, что цепочку примеров, приведенных Монтенем, можно легко продолжить и применительно к сегодняшней моде. Сколь часто отсутствие вкуса, неумение воспользоваться предложениями дизайнеров подменяются стремлением выделиться с помощью аляповатых, крикливых нарядов, совершенно не соответствующих ни месту, ни внешности человека. Рассуждения таких людей очень прямолинейны — они считают, что чем моднее, тем лучше. И глубоко ошибаются.

— Тогда я зайду за тобой в четыре, — улыбнулся Джимми. — Мы отлично провели сегодня утро. Если честно, я рад, что ты потеряла ленту.

Не спешите. Могу сказать вам как специалист: лучше на шаг отстать от моды, чем забегать вперед, не зная ее законов и правил. Попробуйте понять явления, происходящие в моде, и тогда вам легко будет предсказывать ее ходы. Не увлекайтесь какими-то изысками, представьте, уясните для себя общие направления.

Глава вторая

Естественно, что это понимание придет к вам не сразу. Оно не возникнет вдруг, как результат чтения модных журналов и просмотров коллекций в домах моделей. Лишь широкий кругозор, высокая культура позволят вам подчинить эту неуловимую, изменчивую моду.

Бэлль подавленно смотрела на Джимми, удаляющегося по Монмут-стрит. Целый час она чувствовала себя свободной и счастливой, но знала: как только вернется, придется приняться за рутинную работу — выливать ночные горшки, чистить и растапливать камины.

Я не призываю вас быть сверхмодными, хотя в устах художника-модельера такие слова звучат, может быть, немного парадоксально. Будьте красивыми, современными. Это куда более сложная задача, но, решив ее, вы никогда не отстанете от моды и всегда будете в ее русле.

У них с Джимми было гораздо больше общего, чем он думал. У него был взбалмошный дядя, с которым приходилось мириться, у нее — взбалмошная мать. Их обоих окружали люди, но было совершенно очевидно, что Джимми так же одинок, как и Бэлль — ни одного друга-сверстника, с которым можно было бы поговорить.

Иногда бывает довольно трудно различить положительные и отрицательные стороны моды. И совсем не случайно, что многие из тех, кто в целом положительно относится к моде, выражают справедливое беспокойство в связи с негативными ее сторонами, рабским преклонением перед ней. Их беспокойство вполне понятно и оправдано.

Пока они гуляли в парке, солнце, которое изредка проглядывало ранним утром, скрылось за черными тучами, а когда они проходили мимо мужчины, торгующего на углу спичками, тот крикнул им вслед, что днем пойдет снег. Хотя Бэлль и не хотелось заходить в дом, на улице стало слишком холодно, чтобы продолжать прогулку.

В самом деле, бездумное подражательство супермодным идолам с журнальных обложек стало Для определенной части нашей молодежи, да и не только для нее, чуть ли не основным смыслом жизни. Идолы и идеалы — не следует путать эти понятия. Они прямо противоположны друг другу и в широком смысле этих слов, и применительно к моде.

Она мало знала о мире за пределами Севен-Дайлс. Бэлль появилась на свет в этом доме и жила в нем всю жизнь. Когда-то мать без посторонней помощи родила ее наверху, завернула в старое одеяло и положила в ящик комода, а сама спустилась в гостиную к остальным девушкам, как будто ничего не произошло.

У каждого века, у каждой эпохи был свой идеал. В период «детства» человечества к женщине относились прежде всего как к продолжательнице рода, и поэтому вполне естественно, что, создавая ее образ, первобытные художники прежде всего подчеркивали то, что соответствовало этому эталону.

Бэлль с младенчества поняла, что должна стать практически невидимой. Когда девочка подросла и больше не могла спать в ящике, она стала жить в полуподвале, и ей запрещалось — категорически — подниматься наверх после пяти часов вечера и задавать маме вопросы о том, что там происходит.

В Древней Греции, к примеру, основным критерием гармоничной внешности стала естественность пропорций. Средние века спрятали тело под тяжелыми многослойными одеяниями, идеал же эпохи Возрождения опять приблизился к эллинскому.

С шести до десяти лет Бэлль посещала маленькую школу в Сохо, где научилась читать и писать, решать арифметические задачки, но однажды внезапно перестала туда ходить после какой-то ссоры между ее мамой и учительницей. Девочке пришлось перейти в школу побольше, которую она просто ненавидела, и Бэлль испытала огромное облегчение, когда в четырнадцать лет ей разрешили бросить учебу. Но с тех пор дни казались длинными и монотонными. Когда однажды она поделилась своими мыслями с мамой, та стала распекать ее и спрашивать, неужели ей больше нравилось бы работать посудомойкой или продавать на улицах цветы, как вынуждены делать многие ее сверстницы? Бэлль не хотела бы заниматься ни тем, ни другим: девочки, которые продавали на улице цветы, были такими худыми и носили такие лохмотья, что казалось, их вот-вот сдует ветром.

Женская красота вновь воспета поэтами, художниками, философами. Она изучается, анализируется, ей посвящают целые трактаты. Известный итальянский писатель того времени Аньоло Фиренцуола в своем труде «О красотах женщин» писал: «Красота и красивые женщины… заслуживают того, чтобы каждый их восхвалял и ценил их превыше всего потому, что красивая женщина есть самый прекрасный объект, каким только можно любоваться, а красота — величайшее благо, которое господь даровал человеческому роду, ведь через ее свойства мы направляем душу к созерцанию, а через созерцание — к желанию небесных вещей, почему она и была послана в нашу среду в качестве образца и залога…»

Но этот расцвет тоже закончился. В XVII веке женщина вновь скрыта чопорными тяжелыми одеждами, но, к счастью, ненадолго. В следующем столетии основными канонами красоты становятся изящество и утонченность — осиная талия, открытые плечи и руки, маленькая головка. Человечество периодически возвращается к тем или иным идеалам.

Энни не одобряла привычку Бэлль слоняться по улицам. Девочка не знала, в чем причина: то ли мама боится, что с ее дочерью случится что-нибудь нехорошее, то ли не хочет, чтобы она услышала сплетни о ней.

В отличие от прежних веков идеал красоты претерпевает в XIX столетии изменения почти каждое десятилетие. Акценты все время меняются. То оголяются плечи, то обнажаются ноги, то в моде открытые лбы, то они прикрываются челкой, то талия подчеркивается, то скрывается трапециевидными силуэтами платьев…

В один из редких случаев, когда у Энни появилось желание поговорить, она рассказала дочери, что была любимицей Графини, которая управляла борделем еще до рождения Бэлль. Если бы не расположение этой женщины, Энни вышвырнули бы на улицу и она закончила бы свои дни в работном доме. Она объяснила, что Графиней ее благодетельницу называли из-за величественной манеры держаться, а еще потому, что в молодости она была настоящей красавицей и имела обожателей из высшего общества. Поговаривали, что один из ее поклонников был членом королевской семьи — он и поселил ее в Джейкс-Корт.

В прошлые века со стилем одежды связывался определенный идеал красоты, считавшийся непререкаемым. Еще два столетия назад красивыми, по общему мнению, были дамы с пышными формами. В 60-е годы нашего века женщины с рубенсовским телосложением садились на жесточайшую диету, чтобы хоть немного приблизиться к господствовавшему в этот период идеалу — английской манекенщице Твигги, «девушке-тростинке».

Есть ли в этом что-то негативное? Думается, что нет. Ведь так или иначе, сознательно или бессознательно мы стараемся подражать какому-либо идеалу. Кроме того, следует учесть, что общепризнанный идеал, естественно, влияет и на развитие моделирования. В расчете на него работают как дизайнеры, так и легкая промышленность.

Когда Бэлль была еще маленькой, Графиня заболела и Энни целый год выхаживала ее. Перед смертью хозяйка борделя написала завещание, согласно которому все ее имущество переходило к Энни.

Нет ничего крамольного в стремлении быть похожим на популярный образ. Но вы можете легко утратить свое «я» в погоне за ним и превратиться в идолопоклонника. Это, как правило, происходит незаметно, независимо от нашего сознания. Мы встречаемся с новым образом, и он вдруг словно завораживает нас, становясь образцом. Проходит неделя, другая, и вот мы уже готовы во всем следовать своему идолу — тому, как он ведет себя, как он двигается, как одет. И мы начинаем подражать ему, попадая в рабство к чужим вкусам.

С тех пор борделем управляла мама Бэлль. Она принимала на работу и увольняла, играла роль хозяйки, распоряжалась деньгами. В Севен-Дайлс говорили, что у Энни вполне пристойный бордель, даже несмотря на то что сама она черствая как сухарь.

Бэлль с детства слышала слово «бордель», но по-настоящему не понимала смысла этого слова, знала только, что об этом не стоит говорить в школе. Еще дом Энни называли «домом красных фонарей». Несколько лет назад Бэлль спросила маму, что это означает, и та объяснила ей, что это место, где развлекаются джентльмены. По тому, как резко ответила Энни, Бэлль поняла, что дальше расспрашивать не стоит.

Идолов всегда неизменно окружали толпы подражателей. Ставшие знакомыми каждому из нас благодаря миллионным тиражам газет и журналов, улыбающиеся с рекламных плакатов, звучащие с пластинок и магнитофонных лент, многократно репродуцированные телевидением и радиовещанием, они в наши дни завоевывают миллионы поклонников, заставляя их рабски следовать своим причудам.

В Севен-Дайлс любую женщину или девушку, которая одевается несколько вызывающе, ведет себя немного вздорно или развязно и любит пропустить стаканчик и потанцевать, скорее всего, назовут шлюхой. Это бранное словцо произносили здесь так часто, что оно звучало почти ласкательно — ну, как «кокетка» или «чаровница». И до недавнего времени Бэлль верила, что ее мать занимается только тем, что устраивает ночные вечеринки, где джентльмены могут провести время с веселыми, беззаботными девушками, выпить и потанцевать.

Но потом Бэлль стала понимать, что мужчины испытывают какое-то желание и именно для удовлетворения этого желания приходят в такие места, как у Энни.

Популярность «звезд» сравнима разве что с эпидемией. Она не всегда была в прямой зависимости от их таланта или творческого роста, а нередко становилась следствием хорошо организованной рекламной кампании. Как бы то ни было, но чуть ли не каждый мечтал походить на своего кумира. У Греты Гарбо, скажем, не хватало нескольких коренных зубов, поэтому у нее были ввалившиеся щеки, что и придавало ей вид «роковой женщины». Узнав об этом «секрете», тысячи женщин выстроились в очереди к дантистам. А сколько поклонниц Твигги доводили себя до полного истощения! А пиджаки «а-ля Битлз», в которые за считанные месяцы облачились сотни тысяч, если не миллионы людей!

Подробности того, что следовало за этим, Бэлль так и не выяснила. Ни Энни, ни Мог не заводили разговоров на эту тему, а девушки слишком боялись навлечь на себя гнев хозяйки, который обязательно обрушился бы на них, если бы Бэлль узнала эту тайну.

Почему именно эти «звезды» стали кумирами во многих странах мира? Не только и не столько талант или совершенство их внешности играли и играют главную роль. Каждый новый кумир нес в себе некий вполне определенный, конкретный образ, чем-то близкий зрителю, но в то же время неимоверно далекий.

По ночам, когда Бэлль лежала в постели в полуподвале, до нее долетали звуки: живая мелодия пианино, звон бокалов, мужской гогот, топот танцующих ног и даже пение — казалось, наверху веселье лилось через край. Иногда Бэлль жалела, что у нее не хватает смелости тайком подняться по лестнице и подсмотреть хотя бы в замочную скважину.

Один из них олицетворял столь недостающую кому-то уверенность в себе, другой — удачу, третий — красоту. Их жизнь, точнее, жизнь их героев — пример для подражания. Но какой пример? Не случайно стремление быть похожим на супермена, эдакого Джеймса Бонда во плоти, зачастую приводит к самому заурядному уголовному преступлению, а попытка приобщиться к «красивой жизни» заканчивается моральным крахом или скамьей подсудимых.

Значительная часть образов, вырабатываемых шоу-бизнесом западных стран, пропагандирует ценности «пермиссив-сэсайети», то есть «общества вседозволенности». Что же это за общество? Вот что пишет о нем известный английский писатель Джеймс Олдридж:

Однако, несмотря на свое страстное желание узнать правду о том, чем занимается ее маменька, Бэлль чувствовала, что не все так гладко — есть и обратная сторона медали. Временами она слышала плач, мольбы и даже крики и отлично осознавала, что жизнь девушек не всегда полна роз. Бывали дни, когда они спускались к обеду с покрасневшими, заплаканными глазами и съедали свою порцию в угрюмом, гнетущем молчании. Случалось, что у кого-то появлялся синяк под глазом или на руке. Даже в лучшие дни девушки были бледными и какими-то изнуренными. Да и к Бэлль они не испытывали симпатии. Мог говорила, что девушки думают, будто Энни велела Бэлль шпионить за ними, а еще они ей завидуют. Бэлль не понимала, чему тут завидовать — ее ничем не выделяли ни в еде, ни в одежде, — но девушки никогда не вели с ней бесед и тут же прекращали разговор, когда она входила в комнату.

«В области секса и поведения оно действительно разрешает почти все. Практически все. Старые моральные табу буржуазии уничтожены. Добрачные связи (об этом страшно было подумать еще совсем недавно!) сегодня считаются нормальным явлением. Сексуальные извращения — о’кей! Проституция, оказывается, даже желательна с точки зрения «развития интеллектуальности». Порнография — один из «жанров искусства». Мода, музыка, литература… Все охвачено сладковатым запахом гниения».

Только Милли, самая старшая из девушек, относилась к Бэлль по-другому. Она улыбалась ей и была не прочь поболтать. Но Милли была не особо умна, она, как бабочка, перелетала с темы на тему, не в силах вести серьезную беседу.

Идолов формируют те, кто заинтересован в том, чтобы массы жили, мыслили, действовали в строго определенных и выгодных буржуазии рамках. Судьбу новых кумиров вершат боссы зрелищного бизнеса, хозяева массовых газет, руководители предприятий легкой промышленности, выпускающих одежду для молодых потребителей.

В действительности единственной подругой Бэлль была Мог. Она была для нее гораздо ближе, чем Энни. На самом деле Мог звали Мовенна Дейвис, она приехала из долин Уэльса. В детстве Бэлль не могла выговорить «Мовенна», поэтому звала няню Мог — так это имя за ней и закрепилось. Однажды Мог призналась Бэлль: если бы сейчас кто-то назвал ее Мовенной, она бы не откликнулась на собственное имя.

Чтобы образ дошел до потребителя, он должен быть пропущен через «синтезаторы» буржуазной культуры. Именно через них была пущена на поток «антимода», порожденная движением хиппи. Именно так вышли на орбиту шоу-бизнеса те же «Битлз», сыгравшие в свое время роль «парней с ливерпульских рабочих окраин».

Мог была стройной женщиной лет сорока с простоватым лицом, тусклыми каштановыми волосами и голубыми глазами. Она работала в этом доме служанкой с двенадцати лет. Возможно, из-за своей неказистой внешности она так и продолжала убирать в комнатах и разводить камины, надев черное платье, белый фартук и чепец, в то время как девушки наверху наряжались в яркие атласные платья и повязывали волосы лентами. Но только Мог оставалась в доме неизменной. Она не устраивала скандалов, не ссорилась, не дралась. Мог выполняла свои обязанности по дому с безмятежной радостью, ее преданность и верность Энни и любовь к Бэлль были безграничны.

То же случилось и в конце минувшего десятилетия, когда возникла «панк-культура». В переводе с английского жаргона «панк» означает «никчемный, гнилой, неприятный». И в самом деле, смотреть на его почитателей более чем неприятно. Коротко остриженные волосы, окрашенные в ярко-розовые или оранжевые цвета, балаганные, составленные из совершенно несочетаемых элементов наряды, вызывающий грим, как женский, так и мужской, цепочки и ошейники для собак, которыми опутаны шеи и запястья, булавками проколоты мочки ушей и даже груди.

Главный вход в бордель Энни располагался на Монмут-стрит, вернее, в отходящем от нее небольшом переулке, но этим входом пользовались только посетители-мужчины: четыре ступеньки вверх, парадный вход, вестибюль и гостиная. Остальные обитатели дома входили через другую дверь, находившуюся за углом Джейкс-Корт: пересекаешь небольшой дворик, потом преодолеваешь шесть ступенек вниз к черному ходу и попадаешь в полуподвальное помещение.

«Панк-культура» вскоре получила отражение в самых различных областях жизни молодежи на Западе — в музыке, одежде, в бижутерии и морали. И вновь дельцы от зрелищного бизнеса почувствовали, что дело пахнет деньгами. Культ «панкс» стал насаждаться в массовых масштабах. Появились изданные многосоттысячными тиражами пластинки с более чем сомнительной «панк-музыкой», стали множиться магазины и лавочки, торгующие нарядами в духе новой моды.

Когда Бэлль проходила через буфетную, Мог резала на кухонном столе мясо. Кухня представляла собой большое помещение с низким потолком, пол был вымощен плиткой. В центре стоял огромный стол. Возле одной из стен стоял буфет, где хранилась вся посуда, а у противоположной стены была плита, висели на крючьях кастрюли и сковородки. В кухне благодаря плите всегда было тепло, но немного темновато из-за того, что она находится в полуподвальном помещении. Зимой здесь все время горели керосинки. Тут же на этаже были расположены еще несколько комнат: прачечная, спальни Бэлль и Мог, несколько кладовых и кладовка с углем.

— Иди погрейся у плиты, — посоветовала Мог, увидев Бэлль. — Не знаю, почему тебя так тянет на улицу! Терпеть не могу всю эту суету, когда тебя постоянно толкают и повсюду шумят.

Новая мода заполнила вакуум, вызванный падением популярности прежних королей шоу-бизнеса после спада «цветочного бума». По законам, которым подчиняется эта отрасль предпринимательства, каждый новый кумир, возникающий на подмостках эстрады или на киноэкранах, не только дает стимул развитию нового изгиба моды, но и рекламирует его, порождая спрос у потребителей и принося тем самым немалые доходы своим хозяевам. Дельцы же не брезгуют никакими средствами, чтобы ради прибылей навязать ложных идолов, отвлечь энергию и умы молодого поколения на Западе от важных социальных проблем, воспитать у него безразличие к политике, пропагандировать ценности буржуазного общества.

Мог редко отходила от дома дальше, чем на десять метров, потому что боялась толпы. Она призналась, что девять лет тому назад, когда ходила поглазеть на похороны королевы Виктории, попала в такую давку, что у нее чуть сердце не выскочило — она подумала, что умрет.

— У нас тоже не очень тихо, но, похоже, здешний шум тебя не беспокоит, — сказала Бэлль, снимая накидку и шарф.

Оказывают ли влияние эти кумиры и на нашу молодежь? Да, и на это не стоит закрывать глаза. Та же «клешевая лихорадка» — яркий пример именно такого подражательства. Эта «болезнь роста» для большинства ребят прошла бесследно, и им, наверное, сейчас смешно и немного неловко вспоминать о своем увлечении. И тем не менее она для некоторых закончилась осложнениями, которые находят свое проявление в преклонении перед каждым новым «всплеском» моды, слепом копировании западных образцов, полной эстетической беспомощности и незащищенности от дурного вкуса.

Она слышала, как наверху кричит Салли, новенькая.

Влияние, которое оказывает мода на человека, зависит прежде всего от уровня его культуры и самостоятельности мышления. Ни для кого не секрет, что интеллектуальный «потолок» идолопоклонников, как правило, более чем низок, а их идеалы не распространяются дальше известных киногероев и эстрадных певцов.

— Эта долго не протянет, — глубокомысленно заметила Мог. — Слишком острое шило в заднице!

Они ищут свой и только свой стиль, путь самовыражения и, не сумев найти, легко перенимают правила игры, диктуемые идолами и теми, кто их создает. Им кажется, что, копируя внешний вид тех кому улыбнулась слава, можно самим стать непохожими на остальных, заслужить признание и уважение. Однако этот путь заводит их лишь в тупик.

Мог редко отпускала замечания по поводу девушек, и Бэлль понадеялась, что сегодня ее можно будет разговорить.

Нашей молодежи есть на кого равняться. Многие наши современники, и не только артисты или певцы, могут послужить примерами для подражания. Это легендарные герои минувших войн и выдающиеся деятели науки, известные спортсмены и космонавты.

— Ты о чем? — спросила она, грея руки над печкой.

— Эта Салли считает, что она лучше всех, — ответила Мог. — То и дело спорит, постоянно выставляет себя напоказ. Остальным девушкам это не нравится — не нравится, как она подает себя господам.

Нет ничего плохого в стремлении быть похожим на прославленных людей нашего общества. Важно другое — чтобы это стремление не было поверхностным. Оно должно подкрепляться конкретными делами, а не только внешним сходством. Именно такое воспитание на лучших образцах нашего социалистического образа жизни помогает приблизиться к идеалу человека будущего, который формируется сейчас, в эти дни.

— В каком смысле «подает»? — спросила Бэлль, стараясь скрыть интерес.

Но Мог заметно напряглась, неожиданно осознав, что разговаривает о вещах, о которых ее подопечной знать не следует.