Уже стемнело, но свет в доме нигде не горел.
– Я… я волновалась. Хотела узнать, как у тебя дела.
Стоящий в дверном проеме Алек казался каким-то низким. Когда они только познакомились, он был высоким и крепким, даже солидным. Щетина на подбородке, беспокойный взгляд, полный вопросов…
В те первые дни Купер увидела его с разных сторон: и его нервозность, и беспокойство, и опасения по поводу работы, и стремление делать все, как положено. Прошло несколько недель, год близился к концу, и все эти черты бесследно исчезли.
Пусто. В Алеке ничего не осталось.
Он развернулся и пошел обратно в дом, оставив дверь открытой.
Купер последовала за ним и включила свет. Сняла пальто, повесила на руку. Размотала длинный и широкий серый шарф.
– Разуваться?
Алек молча прошагал на кухню. Зашумел чайник.
Купер сняла обувь и застыла у дивана. Сесть или постоять? Пойти за ним на кухню или ждать здесь?
В итоге решила подождать стоя.
Наконец услышала его хриплый голос.
– Чаю?
– Лучше кофе. Давай сама сделаю, если ты…
– Без молока и без сахара?
– Да, черный подойдет.
Через какое-то время Алек принес кружки с кофе, по одной за раз. В свою добавил молоко и два кусочка сахара.
Купер обвела комнату взглядом.
– У тебя тут, э-э… – Она нахмурила лоб, потом слегка улыбнулась, пытаясь устроиться поудобнее и не зная, что сказать. «Очень мило?» Купер раз десять приходила сюда без разрешения Алека и все равно не представляла, какие слова подойдут для описания этого места. – Извини, я не мастер комплиментов по этой части.
– Ничего страшного.
Они молча пили кофе. За окном набирала силы метель, в воздухе кружили большие пушистые снежинки.
– Из-за вас… – сказал Алек, глядя в свою кружку. – Из-за вас всех погиб мой сын.
Он покачал головой.
Купер замерла, широко раскрыв глаза.
Снег все падал, застилая траву и карнизы. В темноте у дома напротив мигали гирлянды.
– Я делала все, что могла…
– Значит, надо было делать больше.
Семейное фото с кухни теперь стояло на каминной полке в гостиной.
На снимке у Алека не щетина, а целая густая борода. И Саймон совсем маленький. Рядом с ними жена, они с Алеком обнимают друг друга и оба улыбаются.
– Не знаю, что ты там делала… – продолжал Алек. – Но этого было недостаточно.
Купер поставила кружку на стол.
– Зачем угощать кофе, если ты так плохо обо мне думаешь?
– Ну… – Алек почесал у глаза. – А как же иначе.
– Не поняла?
– Гостей всегда угощают кофе… – Рука затряслась, и он пролил темную жидкость на брюки, хотя сам, похоже, и не заметил. Выражение его лица вдруг переменилось. – Пожалуйста… – обратился он к ней с мольбой в голосе.
– Алек, в чем дело? – Купер встала с дивана.
– Прошу, позволь мне помочь, – прошептал он и выронил кружку. – Пожалуйста…
Глава 68
Купер не захотела оставлять Алека одного в таком состоянии и решила переночевать у него на диване.
– Как раз обсудим дело, – сказала она, хотя вовсе не собиралась его обсуждать.
Алеку было трудно подниматься по лестнице, и он устроился на втором диване.
– Я раньше плохо спал. – Он едва не улыбнулся, однако момент был упущен.
Купер отправилась наверх за одеялом. Прошла мимо пустого места на стене, где когда-то висело разбитое зеркало, поднялась по ступеням, запачканным однажды незнакомцем.
Когда она снова вошла в гостиную, Алек переодевался в футболку – достал ее из корзины для грязного белья. На спине у него она заметила шрамы, правда, не от недавней аварии, на вид очень старые.
– Необязательно меня караулить, – сказал Алек. – Со мной все будет нормально.
Купер, все еще одетая, села на диван, Алек сел на свой.
– Помнишь, я спрашивал про самый ужасный поступок в твоей жизни?
– Помню.
Оба молча улеглись на диванах. Алек казался таким маленьким, таким слабым…
– Мне и правда нужна твоя помощь, – тихонько заговорила через некоторое время Купер, видя, что глаза Алека открыты, хотя смотрит он в никуда. – Еще как нужна. И ты обязательно будешь участвовать в расследовании, просто… Просто я ждала, когда ты поправишься. Но теперь тебе уже лучше, верно? – Он отвернулся, и ее голос стал еще тише. – Мы найдем его, найдем того, кто это сделал. Мы найдем твоего мальчика… Все будет хорошо.
Алек ничего не ответил и не обернулся.
Купер выключила лампу на столике.
– Элизабет… – пробормотал Алек спустя долгое время. – То, как я с ней поступил…
В какой-то момент Купер показалось, будто он сказал что-то про Рождество, но потом сразу стало тихо. Может, Алек бормотал во сне?
Утром он начал задавать вопросы об острове, о сибирской язве, о разрушенных зданиях и бушевавших там пожарах, о яме и об отце, который устроил весь этот ужас. И даже сделал вид, словно ни о чем раньше не слышал, и ни разу не извинился. Алек без умолку болтал, а Купер его не прерывала. Пусть ищет связи, пусть ощутит хоть каплю надежды. Он изучал другие вспышки язвы, нашел информацию про испытания оружия на овцах, которые правительство проводило на далеких островах, а потом не до конца зачищало территорию. А если и здесь дело не просто в некомпетентности и халатности? Вдруг все это время им врали? Может, тут тоже проводят какие-то испытания?
В ближайшие дни Алек завалит ее вопросами, в том числе и об отцах, погибших на фермах, и об их детях, чьи жизни изменились навсегда. А пока что за завтраком он задал первый вопрос:
– С ним произошло то же самое?
– Не поняла?
– Может… он тоже стал мишенью преступников? Может, с ним и его семьей сделали то же, что и со мной?
– Нет никаких оснований предполагать, что в деле был замешан кто-то еще. Никто даже…
– Его дочь выжила, – не унимался Алек. – Надо с ней поговорить.
– Она не может разговаривать.
– Не может или не хочет? – Алек допил кофе, покачал головой. – Хоть какая-то зацепка, верно? Возможно, ее родители были знакомы с Грейс… Виделись с ней или, не знаю…
– Ладно, займемся… – проявила сочувствие Купер. – Это тоже вариант. Ты только… не волнуйся, хорошо? Зацепок у нас еще много. Нам столько мест надо объездить, что я успею тебе надоесть.
Алек слегка улыбнулся, затем надел пальто.
– Мы найдем его, – сказала Купер, и он кивнул.
В машине он не умолкал, повторял одно и то же. Что ж, Алек не виноват. Какая-то неведомая сила взяла и разрушила его семью, как и многие другие…
И всем ясно, что в этом нет его вины.
Пока они отъезжали от дома, Купер молчала.
– По-моему, ты смотришь на это не под тем…
– Углом? – сердито перебил ее Алек.
– Тот случай на острове… и мужчина, сотворивший такое со своими детьми и женой… Ты думаешь, что вы похожи, но это не так. – Купер пыталась подобрать нужные слова. – Он все разрушил по собственному желанию, и теперь он мертв. И здесь нет никаких других виновных, здесь нечего, как мне кажется, искать между строк. Хочешь кого-то обвинить? Так вини его больной разум. Иногда такое случается, и я не…
– Что случается?
– Нас что-то меняет, – ответила Купер.
– Ты имеешь в виду зло?
– Можно и так сказать.
Бывает, люди остаются в долгу друг перед другом.
Шли дни, и Купер все пыталась помочь Алеку. Помочь человеку, который никогда не хотел помогать сам себе.
Глава 69
Официально Алека на работе не восстанавливали, и никаких выплат, помимо больничного, он не получал. Просто действовал как частное лицо, с неохотного позволения инспектора. Ни у кого не хватало духу его отстранить. Дела в участке шли неважно: после отъезда временной подмоги, после всех смертей на службе осталось всего четыре человека. Четверо полицейских на богом забытом побережье.
Перед уходом с работы Гарри передал Алеку, что вдова Джорджа хотела с ним встретиться, если он не против.
•
Отношения с Купер немного наладились. Да, она по-прежнему что-то скрывала и увиливала от вопросов насчет того, кто ее нанял, но все же стала брать Алека с собой. Странно, что они вот так поменялись ролями. Алек завидовал ей, хотя никогда не считал себя человеком, способным на зависть. Он ведь просто хорошо делает свою работу, вот и все.
Купер сосредоточилась на зацепке с видеокамерой, и Алек вместе с ней.
– Кое-кто из владельцев лошадей видел, как Ребекку Коул снимали на камеру во время катания в повозке.
– Кто именно?
– Майкл Стаффорд, он…
– Я его знаю, можешь не объяснять.
После этого Алек спросил, в курсе ли она, что у Майкла есть судимость. Купер никак не прокомментировала его слова. По глазам было видно, что ее это не особо волнует. Да и Алека тоже. Он радовался тому, что наконец-то сбежал из больничных стен, от искусственного света и странных пищащих приборов.
Никто не в силах был понять, но работа ему помогала. Помогала всегда и во всем. Алек старался двигаться дальше, не думая о своих прошлых и будущих поступках.
Все его мысли занимала тайна, над которой они бились. Он представлял людей в длинных одеяниях, исполняющими какие-то ритуалы. Представлял, что существует целая преступная сеть, шантажом распространяющая свое зло среди местных жителей. Однако собственными глазами ничего этого не видел.
А все из-за Илмарша. Море и улицы опустели. Официальных данных никто не называл, но с началом карантина из города уехало очень много людей. Они просто бросили свои дома. Массовое переселение стало затишьем перед бурей. Они словно вознеслись на небеса.
И теперь не у кого спросить: «Видели ли вы Грейс? А человека с камерой? Хоть что-нибудь?»
В городе почти никого не осталось, сбежали даже некоторые хозяева лошадей, страшась возможной кары.
Как-то вечером Алек и Купер поехали к одной женщине, бывшему члену городского совета и будущему члену парламента. Джордж опрашивал ее незадолго до своей смерти.
•
На большинстве плакатов под стеклом была крашеная блондинка в красном пиджаке со светлыми глазами и деревянной табличкой в руках, наподобие тех, что размещают во дворах перед выставленными на продажу домами. Вот она пожимает кому-то руку, вот стоит рядом с важными министрами, а вот девиз ее неудавшейся предвыборной кампании. ДЖО МАРШ. ДЖОАН МАРШ. МАРШ. Везде по-разному: в заголовках газет, листовках, обещаниях не сдаваться.
Бывший политик жила в тупике в конце длинной дороги, ведущей через лес к ее дому. Чтобы забрать отсюда лошадей, фургону пришлось объехать вокруг здания и вернуться обратно тем же путем.
•
Они спросили у Джоан насчет человека с камерой. Спросили, не замечала ли она в последнее время чего-нибудь странного? Узнает ли Грейс по фотографии?
На столешнице теснились бутылки вина и старые немытые бокалы.
– Я ничего не видела и не слышала. Это не моя вина…
После Джоан зацепок почти не осталось. Они попрощались и ушли.
Поздно вечером, стоя у машины, Алек отправил Грейс еще одно сообщение – тайком от Купер. Обратно ехали молча. Купер высадила его у дома, и пока Алек шел к двери, которую однажды застал распахнутой, к лестнице, что была покрыта грязью, в голове кружились сотни мыслей. А ведь раньше он считал это место своего рода убежищем…
Нас что-то меняет.
Алек закрыл дверь, направился на кухню и пил вино, пока оно не заглушило все его чувства. А затем пошел спать.
Глава 70
Фрэнк гулял вдоль пирса.
Полиция хотела обыскать его дом.
Почерневшие деревянные доски выдавались в море на сотню футов, опоры все еще удерживали вес причала, хотя после пожара это место стало заброшенным. Знак запрещал выходить на пирс. Ходили слухи, что его собираются снести и отстроить все заново, но за десять лет дело не сдвинулось с мертвой точки, а дети продолжали иногда сюда приходить. И Фрэнк тоже.
Так вышло, что вместе с пирсом настал конец и детству Фрэнка. Правда, во время пожара он даже не был в Илмарше. Мама отправила его жить к родственникам, и мальчик мотался из одного дома в другой. Когда все-таки приезжал сюда, то частенько сидел в ветцентре – ждал, когда освободятся его родители. Ветеринарам трудно знакомиться с людьми вне своей сферы. Отец с матерью не были женаты. Она работала здесь старшей медсестрой, а жена отца – в каком-то другом месте, и все об этом знали. Кеннет и Дженнифер. Местным он нравился. А ее многие боялись, ведь она с большой ревностью относилась к коллегам-новичкам, особенно к молодым. Типичная ситуация для работников ветеринарной клиники.
И все, что они оставили своему единственному выжившему после рождения сыну, теперь пропало.
Фрэнк выставил ветпрактику на продажу. Может, какая-нибудь большая корпорация придет и спасет их. А может, никто не заинтересуется. Он специально изменил название центра, тщетно надеясь скрыть связанную с ним дурную славу.
Сколько же людей они подвели…
Он несколько раз приходил сюда с Кейт, с тихоней Кейт, которая почти совсем не общалась с другими людьми. С коллегами, не вернувшимися на работу, предавшими его, в то время как лишь мертвецы оставались верными.
Вместе они приходили сюда и ели картошку фри на берегу моря.
День 35
Глава 71
В больнице Ребекка в основном смотрела телевизор. Она просила принести ее мобильный, однако никто не смог его найти, а больше она не спрашивала, так как не привыкла чего-то требовать от взрослых. Да и кому ей писать сообщения?
Кто у нее остался?
Следователи приходили и уходили. Поначалу спрашивали про отца. Странно было осознавать, что его больше нет, и Ребекка решила пока что о нем не думать. Впереди у нее долгие недели, месяцы и годы, и, если захочется, она еще вспомнит про папу. Про него рассказывали ужасные вещи, точнее, на что-то такое намекали. Ребекка не испытывала симпатии к отцу, зато он ее очень любил.
Любил и защищал. Старался уберечь от полного опасностей мира.
А что она? Как она распорядилась этим его последним даром?
Отец не понимал, почему Ребекка тратит так много времени на компьютерные игры, почему предпочитает виртуальную жизнь реальной.
А для нее это было даже не развлечение, а притворство.
Она наткнулась на лошадей в пять утра не потому, что рано встала. На самом деле Ребекка обычно ложилась только после шести. И когда раздался звонок, она тоже не спала. Ей сказали выйти на улицу.
Тот, кто снимал ее на камеру в день рождения, кто гулял с ней в лесу, – он наконец-то вернулся.
•
Он извинялся за все сообщения.
Если Ребекка не выйдет, то все будет напрасно.
Вот она и пошла, так как не умела возражать.
В то утро Ребекка не просто выгуливала пса – она взяла его с собой, потому что боялась.
Она шагала к смотрящим из земли глазам.
Сейчас, несколько недель спустя, врачи все твердили ей о новой жизни, о приемных родителях, о возвращении в школу, но глубоко внутри Ребекка знала…
В течение последнего года отец нашел в себе силы любить ее.
А она его убила?
Столько смертей…
Это она во всем виновата.
День 39
Глава 72
Приемные мать и отец высадили ее, не доезжая до школы. Остаток пути Ребекка намеревалась пройти сама, превозмогая слабость в теле – а иначе как она поправится? Узкая серая дорожка, перекошенная то засухой, то морозом, извивалась между заброшенными фабриками и вела к краю зеленого, как новогодняя елка, леса. По этой дороге никто не ходил уже лет пятьдесят.
Последний год Ребекка провела на домашнем обучении, и вот теперь, после долгих недель в больнице, снова шла в школу. Новые родители решили, что так будет лучше, мол, пусть немного отвлечется. Они провели вместе совсем немного времени, но уже составили для Ребекки расписание и, подключив связи, отправили в школу на три учебных дня перед рождественскими каникулами.
А ведь когда-то она мечтала о другой семье…
Эти люди оказались приятными, но слишком уж молчаливыми, поглощенными финансовой отчетностью в конце года. Ребекка быстро поняла, что стала для них всего лишь еще одной статьей расходов. Они даже не заметили, как она…
Она…
Ребекка шагала дальше.
Школьные спортивные площадки отделяло от леса сетчатое ограждение. В некоторых местах оно погнулось из-за корней деревьев. В других дети пролезали через отверстия в сетке, чтобы поиграть, покурить, погулять в лесу. По слухам, кто-то даже ходил туда заниматься сексом.
У края площадки росли не только вечнозеленые деревья, но и дубы, которые сейчас стояли без листьев и качались на ветру. Вокруг пока никого. Ребекка пришла слишком рано.
Почти год она не была в школе и теперь даже не знала, сможет ли сдать выпускные экзамены. Никто ей ничего не говорил.
Как ты обнаружила лошадей? Зачем вышла из дома в такую рань?
Трогала их?
Может, видела или слышала что-то странное?
Кто вообще мог сотворить подобное?
Вдруг громко закаркал сидевший на заборе ворон.
Ребекка ступила на площадку. Здесь была разметка для машин, но парковаться разрешалось только во время родительских собраний. Летом раз в две недели тут устраивали распродажу старых вещей прямо из багажников: DVD-диски, настольные игры и другое барахло. Ее родители тоже продавали тут всякое старье, чтобы освободить место в доме, когда на «Родной ферме» все еще было хорошо.
Ребекка зашла в школу – двери не заперты, металлические перила холодные на ощупь. В коридорах горел свет, флуоресцентные лампы отражались в дешевых блестящих полах. Белые стены завешаны фотографиями: тут и все прежние директора, и футбольные команды. Еще висели плакаты от девятых классов, в стеклянном шкафчике красовалось несколько призовых кубков. Окошко администратора закрыто. Все выглядело каким-то уменьшенным, будто севшим после стирки.
Она прошагала мимо оранжевых шкафчиков и направилась в туалет для девочек. Закрыла за собой дверь и посмотрела в зеркало.
Окон в туалете не было, на лицо падал свет дневных ламп, выхватывая веснушки. Утром Ребекка завязала волосы в хвост, она всегда ходила в школу с такой прической, но сейчас задумалась: а вдруг за год что-то изменилось? Вдруг теперь никто так не делает?
Немного повозилась с волосами и сдвинула хвост набок, чтобы он свисал на плечо.
Волосы стали похожи на свернувшуюся змею.
Ребекка сняла резинку, распустила локоны и зачесала их за уши. Потом закрылась в кабинке и сидела там со своим новым телефоном, отправляя сообщения, пока не услышала шум голосов из коридора.
Тогда она открыла дверцу и пошла на урок.
Глава 73
Ребекка попала в кабинет раньше всех, без разрешения.
Достала из рюкзака распечатку со стихотворением, поставила на стол красную бутылку с водой. Пахло наточенными карандашами. Стих ей прислали на электронную почту, надо было подготовить по нему комментарий. Может, Ребекка поспешила и они еще это не проходили? Ей сказали, что с одним стихотворением нужно поработать самостоятельно, а другое проанализировать в классе без подготовки.
Когда Ребекка перешла на домашнее обучение, почти все перестали с ней общаться, хотя уверяли, что не забудут про нее. Она завела кое-какие знакомства в интернете, но они мало ее интересовали, а те друзья, с которыми она действительно хотела видеться, быстро утратили энтузиазм после ухода Ребекки из школы. Девочка просила отца отвезти ее в город, однако он чаще всего отказывал.
Класс понемногу заполнялся учениками. Вспомнились некоторые лица и имена. Терять связь с людьми, оказывается, хуже, чем вообще не знать их. Попадаешь в какое-то подвешенное состояние, становишься тенью себя прошлого, а с призраками никто не хочет иметь дела.
Десятки школьников расселись по всему кабинету, но Ребекка оставалась одна. Они смотрели на нее, улыбались друг другу и перешептывались, некоторые с явной неохотой сели за ближайшие к Ребекке парты, а она не знала, что делать, и просто смотрела на листок с напечатанными словами.
Заданное стихотворение – «Любовник Порфирии» Роберта Браунинга – обсуждали восемь минут. В нем рассказывалось о двух влюбленных, мечтавших о том, чтобы мгновенье длилось вечность, и поэтому мужчина задушил женщину ее же волосами.
Поговорили о жизни автора, о том, как можно толковать это произведение. Лирический герой наверняка безумен, и тогда встает вопрос: способен ли он в своем сумасшествии действительно любить женщину или он убил ее лишь ради того, чтобы обладать ею?
За год учебы дома Ребекка не прочитала ни одного стихотворения, не связанного с любимой игрой. Никто от нее этого не требовал.
Им дали двадцать минут, чтобы выполнить дополнительные задания в рабочих тетрадях, а потом на интерактивной доске перед всем классом появилось новое стихотворение – «Остановившись на опушке в снежных сумерках» Роберта Фроста.
Ученики читали его по очереди, каждый по одной строчке.
В самом начале стихотворения поэт стоит прямо перед деревьями у леса, что принадлежит местному жителю. Автор думал, что его никто не заметит, поскольку владелец земли живет в городе, далеко отсюда, от этой безлюдной дороги. Никто не должен увидеть, как он рассматривает чужие деревья. Ночь стояла тихая. Повсюду лежал снег – меж деревьев, на ветках, на торчащих корнях, скрывая каждое затаившееся существо.
В следующей строке речь шла о лошади.
Точнее, о том, что происходящее наверняка показалось лошади странным: зачем в холодную мрачную ночь останавливаться в какой-то глуши близ озера? Конечно, таким образом, через воображение животного, свои чувства старался выразить сам автор. Животные не думают о странностях. Они вообще ни о чем не думают.
Но все равно ведь что-то не так. Нечто странное происходит с рассказчиком.
Сейчас эти слова исходят не от Роберта Фроста, который давным-давно умер, а нам оставил лишь безмолвные строки на бумаге. Все эти голоса звучат только в голове читателя.
Сама Ребекка, ее одноклассники и учительница… это они, прямо как та лошадь из стихотворения, стали воображаемыми проводниками для потерянной мысли, отражающейся в десятке зеркал. Позабытые слова прорвались сквозь время. Читая строки вслух, ученики становились марионетками в руках мертвецов.
Ребекка представила, что теперь не она сама шевелит шеей и открывает рот: кто-то вставил руку ей в голову и совершает эти движения вместо нее.
Какая-то девочка из другого конца класса обернулась и пристально посмотрела на Ребекку. Выражение ее лица заметно выделялось среди других.
Ребекка сделала глоток воды.
Потом лошадь спросила, в чем дело. Ответа не последовало, лишь снег все так же кружился на ветру.
За месяц до смерти отец дал ей пощечину.
Ученики сосредоточили внимание на последних строках:
Лес чуден, темен и глубок.Но должен я вернуться в срок.И до ночлега путь далек,И до ночлега путь далек[6].
– О чем это стихотворение? – спросила учительница.
Все молчали.
– Ну, как вы думаете?
Никто не хотел отвечать.
Учительница, отчаявшись, сама начала разбирать стихотворение. Сказала, что на первый взгляд оно вроде бы о мужчине и лошади, которые держат путь домой в темноте и одиночестве.
– Какие чувства вызывает у вас это произведение?
– Грусть, – откликнулся один мальчик, и Ребекка оцепенела, услышав его голос, сильно изменившийся за последние месяцы.
– Почему именно грусть, Питер?
– Ну, как вы уже сказали, ему очень одиноко. А лошадь, не знаю, типа за него волнуется.
Ребекке хотелось заплакать, хотелось бежать подальше от Питера.
– Почему же лошадь волнуется? – снова задала вопрос учительница.
– Он хочет уйти вглубь леса, – ответил один из бывших друзей Ребекки. – А там темно и холодно.
– «Тьма да метель со всех сторон…» И что с ним может произойти?
И опять молчание.
– Что самое страшное может с ним случиться?
– Он может умереть, – наконец-то ответил другой мальчик.
– Верно, – кивнула учительница. – Он может умереть. Так о чем все-таки стихотворение?
Снова тишина.
Учительница окинула всех взглядом.
– Герой знает, что может умереть, лошадь за него волнуется или ему кажется, будто она волнуется… Мысли путаются, он приписывает сочувствие другим существам, но не самому себе… Что же с ним происходит? О чем он думает?
Ребекка уставилась на доску немигающим взглядом, вспоминая давнюю поездку в повозке вдоль берега, день рождения и следящую за ней видеокамеру… размышляя о том, как с ней поступали, как поступала она и что из всего этого вышло.
– О самоубийстве, – сказала она. – Это стихотворение о самоубийстве.
Глава 74
[08:51] Алек: В чем еще был уверен ваш муж?
[08:52] Грейс: В том, что я неприятный человек.
[08:52] Грейс: И плохая мать.
[08:53] Грейс: Возможно, считал, что и Земля плоская.
[08:54] Грейс: Не знаю.
[08:55] Алек: Поэтому вы от него ушли?
[09:03] Грейс: Из-за того, что он верил в теорию плоской Земли?
[09:04] Алек: Из-за того, как он к вам относился.
[09:05] Алек: Вы бросили дочь, бросили всю свою жизнь.
[09:05] Алек: Почему?
[09:06] Грейс: А вы бы как поступили?
[09:07] Алек: Постарался бы сделать, как лучше.
[09:07] Грейс: А как лучше?
[09:07] Грейс: Как понять, что лучше?
Глава 75
Когда-то в окрестностях Илмарша было девять отелей.
За последние пару десятков лет пять из них переделали под муниципальное и временное жилье, еще два находились в таком плачевном состоянии, что их даже трогать не стали, и впоследствии эти здания облюбовали бездомные и бродяги.
В результате разрыва большинства зарубежных контактов компанией, ответственной за перепланировку пустующих отелей, теперь ими частично владело государство. Акции скоро раскупят по дешевке друзья политиков, стоявших за решением о продаже.
Утечка людей из этого захолустного городка была очевидной. С каждым днем уезжало все больше жителей, не желающих здесь оставаться, а из других городов поездами и автобусами в эту пустоту присылали новых, не нужных там лиц.
Кровати и столы втискивали в узкое пространство, в межкомнатных стенах прорубали двери. Сюда стекались из дальних уголков страны или даже из других стран. Приезжим говорили: «Радуйтесь! Вы увидите море!»
Бедняг обещали поселить только тут, вдалеке от их родных и знакомых, и нигде больше. Поначалу у чужаков голова шла кругом от счастья. Их как будто отправили на курорт. Какие причудливые здания! Сколько магазинчиков с конфетами, надувными игрушками и детскими лопатками, которые никто не покупал у бормочущих что-то себе под нос стариков.
Лишь немногим из этих временных жильцов удавалось найти средства, чтобы сбежать от холодного моря. Работы не было, и для получения субсидий они трудились на благо городского совета: мостили тротуары, копали ямы, очищали улицы от мха, шприцев, песка и крови за минимальную плату. Иногда тонули во время работ по углублению дна. Жизнь в Илмарше превращалась в страдания. Старики доживали свои дни в ужасающей тишине плохо отапливаемых домов.
Снаружи висела табличка «Белые апартаменты». Старое название едва заметно проявлялось в облупившихся буквах, точно призрак из прошлого.
Купер и Алек переступили порог здания.
Глава 76
Приемные родители Ребекки разрешили им поговорить с девочкой, но только через несколько дней.
– Пусть немного освоится на новом месте.
•
Пол в вестибюле высотки был выложен потрескавшейся плиткой с шахматным узором. За бывшей стойкой администратора, теперь заваленной непонятными коробками, висели жуткие красные шторы.
– Какая квартира? – спросил Алек.
– Не знаю.
– У тебя же записано в телефоне. – Он вытянул шею и принюхался.
– У тебя тоже, – сказала Купер. – Посмотри сам.
Алек скривился и достал свой мобильный. Купер ужасно раздражало, когда люди вели себя таким образом: заставляли тебя зря терять время, когда могли бы все сделать сами.
– Третий этаж, тридцать девятая.
Они направились к лифту, и, хотя нигде не было предупреждений о его неисправности, Купер и Алек не спешили нажимать кнопку вызова.
– Что думаешь? – поинтересовалась Купер.
– Лучше по лестнице.
– Уверен?
Алек кивнул. Не хватало еще застрять на несколько часов в этом лифте.
– Всего три этажа, осилю.
Всего три этажа.
Купер не обгоняла Алека – вдруг ему понадобится помощь.
После второго пролета он остановился передохнуть.
– Все в порядке, – заверил он и Купер, и самого себя.
Пыльные стены покрыты надписями, мешки с мусором лежат прямо у дверей.
На третьем этаже они постучали в тридцать девятую квартиру.
Глава 77
В десять лет Саймон увидел, как маму тошнит над раковиной. Она так тщательно следила за своим питанием и худела все сильнее и сильнее, а потом однажды взяла и уехала от сына и мужа на две недели.
Алек узнал обо всем этом из дневников, уже после смерти Элизабет. Вернувшись, она отказалась от таблеток и диет и снова начала готовить нормальную еду. В ее рацион вернулось мясо, однако когда Саймон спрашивал, где она пропадала, Элизабет с виноватым видом замолкала, и Алек менял тему.
Часто повторял, что гордится своей женой.
Он сидел перед телевизором и комментировал внешность других женщин, их фигуру. Все так делают.
Она иногда переживала, что Саймон плохо ест. Что он очень тощий, оставляет еду на тарелке, воротит нос от торта на день рождения и пьет только воду. В подростковые годы ей удалось немного переучить сына, и, помогая ему, Элизабет отчасти помогала себе. Мальчик рос большим и крепким, и все же от некоторых привычек, связанных с едой, он так и не избавился, а мать волновалась, что в этом есть и ее вина. Возможно, в детстве Саймон увидел что-то такое… Никогда не знаешь…
•
Много лет спустя Алек прочитал дневники Элизабет. Они лежали у всех на виду, а теперь были сложены в коробки с ее вещами, которые Алек забрал у матери Элизабет – разве она имеет на них какое-то право? Они ведь так и не развелись, поэтому вещи жены принадлежали Алеку. Должны же у Саймона остаться хоть какие-то воспоминания о матери, а впоследствии и об отце.
Алек прочитал ее дневники, а затем сжег их.
Глава 78
На поляне за деревьями, недалеко от берега, стояли четыре деревянных ящика.
Они уже не двигались. Животные внутри начали разлагаться, вокруг по странной ломаной траектории летали мухи.
По бокам ящики намокли от дождя.