Ей удалось выйти из квартиры вместе с сыном, не встречаясь больше ни с Евой, ни с отцом. Они молча шли в Рирден. Похоже, Генри миновал необходимую стадию волнения и теперь был совершенно спокоен, как это обычно бывало по утрам. Когда они свернули на улицу, где располагалась школа, ему потребовалось на секунду больше, чем самой Грейс, чтобы увидеть, что количество представителей средств массовой информации тут увеличилось. Причем значительно.

– Ого! – негромко произнес он, но Грейс услышала.

«Это я должна была так отреагировать», – подумала она. Ей очень не хотелось проходить мимо телевизионных фургонов.

Входные ворота были закрыты – немыслимое явление для Рирдена. На улицах толпились мамаши школьников – по-прежнему никаких нянек. Они выстроились шеренгой перед воротами, повернувшись спиной к мраморному зданию, а строгими лицами к камерам. Они были яростны и прекрасны. Просто стая невиданных зверей, готовых обратиться в бегство, но все же в надежде на честную схватку. Судя по всему, обстановка накалилась до предела.

– Посмотри туда. – Грейс указала пальцем на толпу. – Ты видишь миссис Хартман?

Дженнифер Хартман, мать Джоны, когда-то лучшего друга Генри, стояла на расстоянии в полквартала, у входа в переулок, который проходил за школой. В руке она держала планшет, похожий на те, которыми пользуются в офисах.

Значит, Роберт и в самом деле решил открыть запасной вход в школу.

– Пойдем, – велела Грейс, поддерживая Генри за локоть.

Они подошли ко входу вместе с двумя или тремя другими учениками. Казалось, сегодня абсолютно все знали, что нужно делать. Это казалось более чем странным, если учитывать, что в истории школы ничего подобного раньше не случалось.

– Филипс, – сказала женщина впереди Грейс, заглядывая через плечо в планшет Дженнифер. – Вот. Райана Филипс, второй класс.

– Отлично, – отозвалась Дженнифер, ставя отметку рядом с фамилией. – Вам вон туда, к запасному входу. Представляете, его специально открыли.

– Логан Дэвидсон? – вопросительно произнесла следующая женщина, как будто и сама не была уверена, все ли она говорит правильно. – Дошкольная группа?

– Хорошо, – отреагировала Дженнифер Хартман. – Проходите.

– Привет, Дженнифер, – поздоровалась Грейс. – Тебя тоже в оборот взяли?

Дженнифер подняла глаза, и в первую секунду ничего не происходило. А затем Грейс как будто ледяным холодом обдало, причем так неожиданно и так сильно, что она почти лишилась дара речи. Ее неуместная улыбка так и застыла (или замерзла?) на устах. Она машинально посмотрела на Генри, но взгляд мальчика был целиком устремлен на миссис Хартман, мать его потерянного друга. Она была среднего роста, но потрясающей внешности, с хорошо очерченными высокими скулами и темными бровями, гораздо темнее, чем ее пепельные волосы. Она присутствовала в жизни Генри еще с тех пор, как он и его приятель ходили в детский сад восемь лет назад. Тогда практика Грейс и работа Дженнифер (она писала рекламы для ресторанов и их шеф-поваров) находились на подъеме и пророчили обеим отличную карьеру. Грейс нравилась эта женщина, и она полностью ей доверяла. По крайней мере до тех пор, пока брак Хартманов не начал трещать по швам. Она попыталась предоставить Дженнифер некое пространство, каждый раз предлагая забрать Джону к себе с ночевкой или на прогулку. Но как раз в то время Джона и сам начал отдаляться от своего друга.

Сейчас Генри стоял поодаль и смотрел на ее каменное лицо. Но понимал ли он все происходящее? Дженнифер Хартман десятки раз водила мальчиков на детские площадки или в кино на мультики. Он впервые оставался в гостях на целый день да еще с ночевкой именно у нее в доме, звоня домой для порядка. Дважды в августе Дженнифер брала его с собой на Кейп-Код, сопровождала его и Джону на фабрику по изготовлению чипсов и в этнографический музей «Плимутская плантация». Один раз она даже отвозила его в пункт неотложной помощи со сломанным локтем, когда Генри упал с каменной ограды вокруг Центрального парка. Но потом мальчики расстались, как раз после развода Дженнифер. Джона попросту перестал общаться с Генри по необъяснимым причинам. С тех пор Грейс и Дженнифер стали лишь поддерживать формальное знакомство, как положено цивилизованным людям. Такие отношения существуют между некоторыми странами, которые когда-то являлись союзниками и могли снова стать ими в будущем. Но пока держали дистанцию.

– Здравствуйте, миссис Хартман, – сказал красавчик-сын Грейс, ее милый, невинный и добрый ребенок.

Дженнифер мельком глянула на него, буркнув короткое «идите», после чего уставилась куда-то себе под ноги.

Грейс быстро взяла сына за руку, и они поспешно прошли дальше.

В узком переулке сильно пахло голубиным пометом. Грейс шла позади Генри, а шум и грохот суматохи возле школы затихал по мере их удаления от главного входа.

Женщину, шедшую с девочкой-дошколенком впереди них, снова остановили возле запасного входа в школу. На этот раз сам Роберт и его помощница, энергичная молодая женщина с косой и в очках, как у Джона Леннона. Грейс слышала, как Роберт произнес: «Добро пожаловать, добро пожаловать!» – обращаясь к матери девочки, и пожал ей руку так, будто это был самый обычный день. Ну, может быть, обычный день, только первый в году, и эти массивные железные ворота, всегда запертые, теперь распахнулись и стали совсем как парадный вход в Рирден, уводящий получивших впечатление родителей вглубь, в просторное мраморное фойе. Мама и дочка миновали директора и направились дальше по темному коридору по пожарной лестнице.

– Привет, Генри, – поздоровался директор школы с мальчиком, потом кивнул женщине: – Грейс!

Она кивнула в ответ. Если тут и имел место некий сценарий, написанный специально для подобных случаев, никто из присутствующих об этом не знал. Но хотя сам он ничего не сказал, его нога машинально двинулась, едва заметно, но все же преграждая Грейс путь. Она уставилась сначала на его ногу, потом на него самого и с ужасом спросила:

– Можно мне пройти в класс?

Казалось, он раздумывал над ответом, пока она удивленно рассматривала его. Казалось, все происходящее просто не укладывалось у нее в голове.

– Я вот думаю… – начал он.

– Мам? – изумился Генри, поворачиваясь к ней. Он уже успел миновать половину первого пролета лестницы.

– Подожди, я сейчас, – крикнула Грейс.

– Дело в том, – снова начал Роберт. – Мне кажется, при данных обстоятельствах Генри лучше пойти дальше одному.

– Мам, все в порядке, – отозвался мальчик. Казалось, он был смущен и рассержен. – Все хорошо.

– Роберт, какого черта ты творишь?! – возмутилась Грейс.

Директор глубоко и очень выдержанно вздохнул.

– Я пытаюсь помочь всем нам пережить кризис.

Грейс показалось, будто она взирает на происходящее через мутную пленку или грязное акриловое стекло, различая только общие контуры.

– Грейс, – повторил директор, становясь вдруг совершенно другим Робертом. – Грейс, я думаю, тебе самой не захочется здесь оставаться.

Она опустила взгляд. Он попал в цель. Затем Роберт взял ее за руку чуть ниже локтя. Но он не хотел этим показать свою власть или силу. Наоборот, она поняла, что таким образом он как бы старался успокоить и поддержать ее.

И тут она поняла. Наконец-то. Итак, Роберт все знает. Конечно, он должен был все узнать. Он все узнал, потому что Мендоза и О’Рурк ему рассказали. Он знал обо всем еще до того, как сама Грейс услышала новость о Джонатане и Малаге Альвес. О Джонатане – ее муже, и Малаге Альвес – убитой женщине. По крайней мере ему было известно кое-что из того, что знала она сама. А может быть, даже меньше. А возможно – и эта мысль напугала ее еще сильнее – гораздо больше. Но насколько больше? И Грейс перестала гадать и думать о вещах, о которых ей ничего не было известно, заставив себя посмотреть Роберту прямо в глаза.

– Что они тебе рассказали? – прямо в лоб выпалила она. Но тут вспомнила о Генри и быстро перевела взгляд на лестницу, где он только что стоял. Но мальчик уже исчез, оставив мать одну возле директора. Роберт покачал головой. Ей захотелось его ударить.

– Я хочу, чтобы ты знала вот что, – спокойно начал он. – Здесь Генри в безопасности. Если ему понадобится провести какое-то время в моем кабинете, он может приходить, когда захочет. Ну, на переменах или, например, после занятий. И если ему кто-нибудь что-то скажет, он тоже может сразу же прийти ко мне. Учителя будут присматривать за ним. Я уже со всеми переговорил.

«Я уже со всеми переговорил». Грейс молча уставилась на Роберта.

– Он учащийся Рирдена. Для меня это очень серьезно, – заявил Роберт, чуть поникнув, словно понимал, что Грейс уже на грани отчаяния. – Но… чтобы не усложнять положение дел. Я сталкивался с подобным и раньше. Ну… конечно, не в таком масштабе. Но все тоже происходило внутри школы. Если они это начали, то уже не успокоятся и требуют… чтобы им дали волю. Надеюсь, ты меня поняла.

Грейс чуть не рассмеялась. Она почти ничего не поняла из его речи, разве только то, что положение хуже некуда и каким-то образом это имеет отношение к ней.

– Так что я не стал бы сейчас зависать тут. И… если хочешь прийти за ним чуть позже, днем, минуя обычную толпу встречающих, он может подождать тебя у меня в кабинете. Это не проблема.

Грейс ничего не ответила, чувствуя, как ее разрывает пополам. Она понимала, что Роберт всеми силами пытается сделать для нее что-то хорошее, но при всем том это было весьма унизительно. А унижение заставляло людей действовать во вред самим себе. Она это знала и сама не раз наблюдала подобное поведение. Грейс заставила себя глубоко дышать, только сейчас заметив, что за ней на лестнице выстроились другие родители.

– Хорошо, – пробормотала она. – Это… неплохая идея.

– Я сам схожу за ним после восьмого урока и приведу к себе в кабинет. А ты мне позвони, как будешь выходить. Я пробуду здесь как минимум до шести.

– Хорошо, – повторила Грейс, хотя до сих пор не могла прийти в себя настолько, чтобы поблагодарить его должным образом.

Она повернулась и стала пробираться сквозь очередь из мамаш с детьми, затем через вход в переулок, где стояли другие мамаши с другими детьми. Большинство дружелюбно расступались, и, казалось, никто не обращал на нее какого-то особого внимания. Но вот какая-то одна женщина как будто застыла на месте, вынудив Грейс неловко попытаться обойти ее то с одной стороны, то с другой. Наконец Грейс подняла глаза и узнала Аманду Эмери в окружении дочек.

– Ой! – воскликнула Грейс. – Аманда! Привет.

Аманда молча пялилась на нее.

– Привет, девочки, – поздоровалась Грейс, хотя была совершенно незнакома с дочерями Аманды. Те были коренастые, круглолицые, и цвет волос у них был такой же, как и естественный цвет их матери, как догадалась Грейс – светло-каштановый. При виде Грейс Аманда нервно обхватила дочерей, демонстрируя свои длинные ногти и чуть ли не впившись ими в узкие детские плечики. Грейс едва не отшатнулась. И на этот раз Аманда промолчала, а одна из девочек недовольно посмотрела на мать и пожаловалась: «Ой! Больно!» Это была Силия, та, что с неправильным прикусом.

Грейс заметила, сколько вокруг мамаш. Толпа начиналась тут же, за углом, ведущим в переулок, и конца их видно не было. Грейс стало страшно.

– Пока, – сказала она Аманде, что было глупо, как будто они только что обменялись самыми банальными и формальными любезностями. Грейс пришлось уйти вбок, протискиваясь сквозь заслон из мамаш, но, по большей части, ее полностью игнорировали. Правда, не всегда. Попадались и другие такие же Аманды. Одних она знала, других никогда раньше даже не замечала. Но по мере ее продвижения за спиной у Грейс словно возникал какой-то звук или нечто подобное, но что именно, сразу она определить не смогла. Однако вскоре поняла, что это было как раз противоположное любому звуку, хотя производило не менее потрясающий эффект. Это была тишина, наступившая после громкого и непрекращающегося шума. И тишина эта следовала за ней, как вздымающаяся волна.

Когда она протиснулась между Дженнифер Хартман и кем-то еще и вышла на улицу, то сразу заметила, что репортеры расположились полукругом у входа в переулок. Грейс пригнула голову и направилась к краю здания, но представители прессы, как оказалось, не собирались отпускать ее так легко. Они образовали нечто наподобие стада, как это показалось Грейс, причем роли в нем были распределены, и кто-то должен был орать, а кто-то, напротив, только слушать. Кое-кто с микрофоном лез вперед, а кто-то оставался незамеченным, одни проверяли готовность аппаратуры, а другие были готовы в любую секунду начать записывать информацию в самых обыкновенных блокнотах. Тем не менее они представляли собой как бы единого зверя. И этот зверь хотел отобрать у Грейс нечто такое, с чем она никак не могла расстаться, не лишившись при этом рассудка. И все это происходило здесь, на тротуаре, в половине девятого утра. А ведь такой длинный и страшный день только начинался.

– Простите, – резко произнесла Грейс. – Дайте мне пройти.

И, как ни странно, они позволили ей ускользнуть, потому что еще не смогли отличить ее от другой такой же мамаши, только что появившейся у входа в переулок, которую моментально так же окружили и принялись что-то громко выкрикивать.

Но Грейс понимала, что это не может продолжаться долго. Может, даже во второй раз у нее это не пройдет. Но пока что, кажется, ей позволили уйти. А потом кто-то окликнул ее.

– Грейс!

Грейс еще ниже опустила голову и поспешила прочь.

– Грейс, подожди.

Невысокая женщина вынырнула из толпы и, очутившись рядом, взяла ее за локоть. Это была Сильвия, и, судя по всему, она твердо намерена поговорить с Грейс.

– Мне надо… – начала было Грейс, но Сильвия ее перебила:

– Поехали. Вон такси.

Машина остановилась на светофоре, на углу Парк-авеню, но боковым зрением шофер заметил, что к нему быстрым шагом приближаются две женщины, и тут же включил правый поворотник, чтобы снизить весьма предсказуемое волнение следовавшего за ним такого же таксиста. Пока Сильвия открывала дверцу, тот второй шофер уже успел дважды нетерпеливо просигналить.

– Я не могу, – повторила Грейс, уже усевшись в машину. – Прости.

– Не надо, – просто отмахнулась Сильвия и попросила водителя отвезти их на угол Мэдисон и Восемьдесят третьей улицы. Сквозь туман раздражения и невыносимый груз душевных страданий Грейс попыталась припомнить, что же примечательного находилось на пересечении Мэдисон и Восемьдесят третьей улицы. Однако в голову приходило только кафе на углу. Она не могла припомнить его названия, но именно оттуда Мэрил Стрип наблюдала за своим сыном в фильме «Крамер против Крамера». По крайней мере на стене, прямо за кассиром, висела такая фотография в рамке. Грейс лишь слегка удивилась, когда стало ясно, что Сильвия везет ее именно туда. Здесь она и попросила таксиста остановиться.

Сильвия воздержалась от разговоров во время их пятиминутной поездки. Грейс предпочла хорошенько собраться с духом и не рассыпаться на части прямо в машине рядом с малознакомым человеком во время путешествия неизвестно куда с непонятной целью. Поэтому она тоже молчала. Сейчас, наблюдая за тем, как Сильвия расплачивается с таксистом, Грейс гадала, обязана ли понимать, что вообще происходит.

– Пойдем, – предложила Сильвия. – Я думаю, мы могли бы выпить по чашечке кофе. Или тебе что-нибудь покрепче?

К своему удивлению, Грейс рассмеялась.

– Ну, слава богу, хоть так, – отреагировала Сильвия.

Они уселись в отдельной кабинке прямо под плакатом с изображением приема Геймлиха в повседневной жизни. Сильвия буквально рявкнула официанту: «Кофе, будьте добры!» А тот в свою очередь понимающе хрюкнул, чисто по-нью-йоркски, чем сэкономил массу времени. Грейс было нечего сказать и некуда смотреть. Ее смущало одно то, что она оказалась здесь вместе с Сильвией Стайнмец. Почему именно Сильвия? Но потом Грейс пришло в голову, что сейчас именно она – Сильвия Стайнмец – стала в ее жизни тем самым, что называется, другом. Какой бы нелепой ни казалась эта мысль, но это так. Только Грейс никак не могла взять в толк, как так вышло. Сильвия что-то сказала, но Грейс не разобрала слов и попросила повторить.

– Говорю, я понятия не имела, что с тобой происходит. Вплоть до сегодняшнего утра. Салли прислала мне сообщение на электронную почту.

– Да пошла она, эта Салли, – нахмурилась Грейс. И снова рассмеялась, теперь уже совсем не к месту.

– Верно. Но неважно. Все эти репортеры приехали туда не из-за сплетен Салли.

– Но… – Грейс замолчала, потому что в эту минуту официант принес две белые чашки с черным кофе, расплескав немного через край. – Но не думаю, что они меня узнали. Мне показалось, они интересуются мной не больше, чем всеми остальными.

Сильвия кивнула.

– Это ненадолго. Полагаю, у тебя остается всего несколько часов. На большее я бы не рассчитывала.

И тогда Грейс поняла, что слишком привыкла к предсказуемости своей жизни, но теперь все изменилось. И уже совсем неважно, например, что она всегда считала себя частью маленькой семьи, окруженной родителями и коллегами, небольшим кольцом знакомых и, наконец, самим городом, который всегда был ей домом. Теперь все это было неважно. Жизни, к которой она привыкла и которую любила, больше не было.

– Ты меня прости, – сказала Сильвия, – но я проходила через нечто подобное с одним из своих клиентов. Правда, времени у нас было побольше.

У Грейс кружилась голова. При других обстоятельствах ей захотелось бы в первую очередь удовлетворить собственное любопытство. Сильвия представляла интересы несправедливо уволенных работников или тех, кто подал иск о домогательстве в той или иной форме. Что это был за клиент? Мужчина или женщина? Что она натворила или что с ней сделали? Может быть, Грейс сама читала про этот случай в журналах «Тайм» или «Нью-Йорк»? Как правило, она буквально пожирала подобные истории. Они казались ей такими увлекательными. Да и сами люди, превращающие свою жизнь в совершенный хаос, – интересными.

Но сейчас ей было не до чужих историй.

– И как же ты поступила? – вместо этого спросила Грейс.

Сильвия нахмурилась.

– Ну, мы переселили ее в новый дом. Перевели ее банковские счета, это были совместные счета вместе с ее бизнес-партнером, но ему удалось улизнуть, прихватив немалую сумму. Еще мы наняли для нее кризисного менеджера. – Тут она посмотрела на Грейс. – Но к тому времени у нее уже была репутация общественного деятеля. Так что ситуация все же отличается.

Грейс смотрела на собеседницу. Никогда раньше она не слышала, чтобы Сильвия рассказывала что-нибудь о своей работе. Ну, разве что только в общих чертах. Сейчас напротив нее в отдельной кабинке сидела другая Сильвия. Она наливала молоко из металлического кувшинчика себе в чашку, одновременно размешивая кофе, который так и грозил расплескаться через край.

– И как же все закончилось? – спросила Грейс.

– Это был долгий процесс, – коротко пояснила Сильвия. – Но сейчас лучше сосредоточиться не на нем. Лучше подумаем, как тебе поступить.

Грейс ощутила, как по телу пробежала крупная дрожь. Точно так же она чувствовала себя когда-то в колледже, когда ее убедили выступить рулевой в женской команде по спортивной гребле. Она прекрасно разбиралась в действиях гоночной восьмерки, знала, как управлять гребцами и даже усвоила кое-что из стратегических приемов во время самой гонки. Но она с трудом пережила последний час, остававшийся до старта. Это был час чистейшего страха. Грейс была абсолютно убеждена в том, что именно она – но только не эти восемь высоких мощных молодых женщин, сидящих к ней лицом в узкой спортивной лодке, – именно она сейчас испортит все соревнования.

Грейс наклонилась над своей чашкой. Возможно, так подействовал кофе или исходящий от него пар, попавший в глаза и обволакивающий щеки, но только сейчас ей почудилось, что она вот-вот разревется. А может, она уже тихо плачет?

– Хорошо, – пробормотала Грейс, а затем набрала воздуха в легкие и выпрямилась, чтобы успокоиться. – Только… сначала, – с трудом выдавливала Грейс, – прежде чем смогу что-либо сделать, я должна спросить тебя кое о чем. Что именно тебе известно?

Сильвия энергично помотала головой.

– Я вообще ничего не знаю, и ты тоже должна это уяснить. Я не верю слухам. Мне нужны только факты и доказательства.

– Хорошо, – успокоилась Грейс. И добавила, потому что сочла, что так будет правильно: – Спасибо.

– А сказали мне только то, что Джонатан состоял в каких-то отношениях с Малагой и что полиция хочет с ним поговорить, но он пропал. А еще то, что ты знаешь, где он находится, но только им не говоришь. Вот в это я поверить не могу.

– Хорошо, – коротко отреагировала Грейс, как будто эти слова принесли ей некоторое облегчение.

– Что именно хорошего ты тут видишь? – спросила Сильвия, разрывая пакетик с низкокалорийным подсластителем и вытряхивая содержимое в свою чашку.

– Хорошо то, что ты им не веришь, будто бы я знаю, где он сейчас находится и ничего им не рассказываю. Я не такая уж и храбрая, чтобы вести себя подобным образом. И не такая сумасшедшая. Я не знаю, где он сейчас… Это… – Она не закончила фразу и замолчала.

– Он был с ней знаком? С Малагой?

– Ну… Мальчик был пациентом в Мемориале. Это полицейские мне так сказали, и я им верю. А все остальное – это…

Она запнулась. Что «это»? Злая ложь? Но Грейс знала, что это не так. Она знала, что это еще не вся информация, только старалась подавать ее как можно медленнее, постепенно. И больше она не станет заявлять, что Джонатан невиновен. Пусть он сам о себе заявит. И пусть сначала хотя бы покажется.

– Что ж, – к удивлению Грейс, произнесла Сильвия. – В этом есть свой смысл.

– Да уж.

– Я скажу тебе сейчас кое-что, и, возможно, ты об этом уже знаешь. А если нет, то притворись, будто тебе все известно. От этого вопроса зависит мое восприятие происходящего.

Грейс вопросительно уставилась на нее.

– Ты полагаешь, я понимаю, о чем идет речь?

Сильвия вздохнула.

– Наверное, нет. Но я надеялась, что поймешь, хотя и боялась, что не поймешь.

– Ты сейчас ведешь себя очень по-адвокатски, – буркнула Грейс. Прозвучало это довольно злобно. Впрочем, в данный момент она действительно злилась. Сильвии придется с этим смириться. Сильвия взяла чашку в руки и принялась вертеть ее между ладонями.

– Он нанимал меня. В феврале.

– Нанимал тебя? – недоверчиво повторила Грейс. Но эти слова прозвучали сейчас как оскорбление. Грейс тотчас же пожалела об этом.

– Да. Он позвонил, назначил встречу, приехал и подписал официальный документ о найме меня как адвоката и о том, что я буду представлять в суде его интересы.

– Боже мой, – пробормотала Грейс. – В феврале.

– Слушание грозило дисциплинарными взысканиями. Ему нужен был совет.

«Дисциплинарные взыскания». «Нужен совет».

Сильвия сделала глоток кофе, поморщилась от отвращения и поставила чашку на стол.

– Ты знала о слушании по его делу?

Грейс отрицательно помотала головой.

Сильвия снова принялась катать чашку между ладонями.

– Я не спрашивала его вот так, в упор, известно ли тебе о происходящем. В течение всех этих месяцев, когда мы случайно сталкивались в школе или встречались по делам комитета, я всегда задумывалась над этим. Но сама не могла начать этот разговор. Джонатан должен был сам привести тебя ко мне на прием. Такая информация не подлежит разглашению, это адвокатская тайна. Ты же понимаешь.

Грейс кивнула. Она и в самом деле понимала. Она точно так же трепетно относилась к информации, связанной с ее клиентами. Но, опять же, она не была знакома с друзьями своих клиентов или членами их семей. Она не встречала их в школе и не сидела рядом с ними на заседании комитета. Поэтому сравнение неуместно.

– И официально вся эта информация до сих пор остается конфиденциальной, – продолжала Сильвия. – Мне вообще нельзя было даже начинать этот разговор с тобой. И сейчас не имеет значения ни то, что мы с тобой подруги, ни то, что он является подозреваемым в уголовном преступлении. А я не имею права рисковать никоим образом, потому что запросто могу лишиться адвокатской практики. – Сильвия замолчала. Казалось, она ждет какой-то реакции от Грейс, но та не понимала, какой именно.

– Мне нельзя терять работу. Я мать-одиночка.

Она снова помолчала. Грейс все так же просто смотрела на нее.

– Грейс, ты хочешь, чтобы я продолжала?

– Ах, ну, да, – наконец дошло до Грейс. – Теперь я поняла. Нет, я не поступлю так с тобой.

Сильвия вздохнула.

– Вот и хорошо. Он приходил ко мне всего один раз. Ему не понравился мой совет. Я сказала, что будет лучше, если он извинится перед администрацией больницы и примет любые их условия, что бы они ни предложили. Хотя бы для того, чтобы не допустить немедленного увольнения. Но оказалось, что он задумал совсем другое.

– И что же… он задумал?

– Он хотел подать в суд на своих начальников. Утверждал, что один из них был плагиатором, а другой – педофилом. Хотел, чтобы я донесла до них, что он обратится в прессу, если они будут настаивать на слушании дела о его проступках. Полагал, что платит мне именно за это и я сделаю это для него. Впрочем, такие заблуждения среди моих клиентов – отнюдь не редкость, – сказала Сильвия, будто пытаясь казаться очень доброй. – Но даже если у него и были какие-то доказательства, даже если это и было уместно, учитывая его обстоятельства – а скорее всего, нет, – в моей практике такого еще не бывало, и у меня не хватило бы мужества все это исполнить. Когда чистишь зубы, надо смотреться в зеркало. Понимаешь?

Грейс кивнула, явно теряя нить повествования. Кто же оказался плагиатором? Может быть, Робертсон Шарп Третьесортный? Трудно было поверить, что Джонатан, ругая Робертсона Шарпа Третьесортного, ни разу не упомянул о таком вопиющем злодеянии, как плагиат, которое к тому же очень легко доказать.

– Я просмотрела все бумаги, которые он мне предоставил, и сказала ему так. «Тут очень многое против вас. Даже больше, чем требуется для вашего увольнения. Вам надо обратиться к ним с мольбой дать вам возможность реабилитироваться…»

– «Реабилитироваться»! – чуть ли не во весь голос закричала Грейс. – Но почему?

– И сделать все, что они потребуют, – отчеканила Сильвия. – Что бы они ни придумали, только чтобы в формулировке присутствовало слово «нетрудоспособность». Это стало бы идеальным выходом. И они предлагали ему что-то вроде этого, но он даже не стал рассматривать их вариант. Он сказал мне… – Сильвия запнулась, набрала в легкие воздуха, подняла свою кружку, потом вспомнила вкус содержимого и поставила назад. – Вообще-то… – начала она, стараясь все подать так, чтобы ее слова прозвучали, скорее, язвительно и не привели Грейс в ужас. – Он меня послал… Но надо учесть, что он был страшно взвинчен. Я от всей души пожелала ему удачи.

Грейс прищурилась так, что глаза превратились в щелочки. Надо прекратить бесконечно извиняться.

– Я даже не знаю, чем закончилось то слушание, – призналась Сильвия.

– Если верить полиции, его уволили, – со вздохом выдала Грейс. – До прошлого вечера я ничего об этом не знала. Все эти месяцы… – Она перевела дыхание. – Похоже, муж врал мне, утверждая, что проводит дни на работе. – Звучит как-то неубедительно, подумала Грейс. Наверное, это были самые неубедительные слова, которые она когда-либо произносила. – Я ничего не знаю. Не представляю, как мне все это пережить.

– Ну что ж, позволь тебе помочь, – искренне предложила Сильвия. – В любом случае, я могу попытаться. Итак, слушай, потому что мне надо кое-что тебе сказать. Первое и главное. Если ты знаешь, где он, – скажи им.

Грейс отчаянно мотнула головой.

– Не знаю. У меня даже предположений никаких нет. И это я им уже говорила.

В этот момент вернулся официант. Будут ли они еще что-нибудь заказывать? Сильвия попросила принести счет.

Когда он снова удалился, она сказала:

– Очень важно, чтобы ты с ними сотрудничала. Как только они убедятся, что ты в этом деле никак не замешана, с тобой начнут обращаться мягче во всех средствах массовой информации.

– Хорошо, – согласилась Грейс, хотя ей была неприятна одна только мысль о «сотрудничестве» с Мендозой и О’Рурком.

– И вот еще что. Самое важное, что ты сейчас сможешь сделать, это убраться с их пути и убрать своего ребенка. – Сильвия подалась вперед, отодвигая в сторону полную чашку кофе. – Джонатан, какие бы ни были у него на то причины, здесь не остался. Так что он пропустит все представление. А начнется оно уже сегодня вечером. Или завтра, но это самое позднее. Поскольку ты здесь, главной звездой быть тоже тебе. Бери Генри и бегите туда, где можно спрятаться. Куда-нибудь за пределы Нью-Йорка.

– Почему за пределы Нью-Йорка? – переспросила перепуганная Грейс.

– Потому что сейчас эта история принадлежит Нью-Йорку. А так как она чисто нью-йоркская, телевизионщики и газетчики из других городов не очень сильно ею заинтересованы. Ну, а Нью-Йорк вряд ли начнет высылать свои бригады, скажем… ну, не знаю… в Аризону или Джорджию. Во всяком случае, не из-за супруги. Ради мужа, да, но пока этот вопрос не актуален. И сейчас ты не о нем должна думать.

Грейс почти все поняла, кроме последнего, и попросила разъяснить.

– Я хотела сказать, что когда его найдут – а его обязательно найдут, – это дело всплывет повсюду. А ты просто… пережди пока бурю где-нибудь в спокойном месте. – Сильвия помолчала, потом спросила: – Я забыла, у тебя родители есть?

– Отец.

– Братья, сестры?

– Нет.

– Близкие подруги?

Грейс тут же подумала про Виту. Но она не разговаривала с Витой целую вечность. А больше никого не было. Как же так получилось?

– В общем, нет. Всегда были только…

«Я и Джонатан». Вот что она собиралась сказать. «Джонатан и я». Они были вместе уже почти двадцать лет. Кто сейчас живет вместе по двадцать лет? Кто еще способен поддерживать такие же долгие браки времен их родителей? Старшее поколение наслаждалось своими половинками. Это поездка старых и малых в Африку на сафари, это веселые семейные праздники за городом у озера или где-нибудь на морском побережье, и даже шумные вечеринки в честь знаменательных дат. Кто сейчас ценит все это? Наверное, только психоаналитики, специализирующиеся на сохранении браков. Вот о чем уныло размышляла Грейс.

– Но… – начала она и не договорила, подумав о своих пациентах. Она не могла вот так запросто бросить их. Это было непозволительно. И неэтично. Как же Лиза, и ее пропавший муж, и растерянные дети? А Сара и ее озлобленный сценарист-неудачник, который все же соизволил вернуться? Грейс несла за них ответственность. А как же ее книга? Что с ней станет?

Грейс не могла сейчас даже думать о своей книге.

Ей показалось, что она взялась за плотно пригнанную крышку очень старого кувшина, находящегося где-то в глубине ее самой. И вот сейчас она выпускает тончайшие струйки его содержимого наружу через крохотные щели. И то, что сочилось наружу, вызывало сильное чувство стыда. Самое мощное, самое ядовитое из всех человеческих чувств.

– Прости, – проговорила Сильвия. – Послушай, – сказала она с искренней заботой в голосе. – Я знаю, мы не считаемся близкими подругами, но хочу, чтобы ты знала: ты всегда можешь прийти ко мне. – Она замолчала. Потом нахмурилась, глядя на Грейс. – Мне надо это повторить?

Грейс помотала головой и ответила, что не надо. Однако правда заключалась в том, что она попросту перестала слушать и теперь вообще не была в чем-либо уверена.

Глава пятнадцатая

Обнаружить и изъять

– Они наверху, – сообщил Грейс консьерж, хотя в этом не было необходимости – она видела полицейские автомобили и два фургона. Один с маркировкой полиции Нью-Йорка, другой еще с какой-то, но она не смогла разглядеть, какой именно. Грейс заметила их сразу, как только вышла из-за угла Мэдисон-авеню и довольно долго стояла на месте, не зная, мириться ли с этим. Потом она пыталась понять, почему не может просто взять и спокойно войти домой. («Хотя бы ради того, чтоб поесть, – напомнила она сама себе. – Потому что очень скоро тебе нужно будет поесть, идиотка, или сдавайся сразу».) И двинулась дальше, этакий ягненок, шагающий по переулку прямо на бойню.

– Хорошо, – ответила она. А после этого, как ни смешно, добавила: – Спасибо.

– У них был ордер. Нам пришлось их впустить.

– Разумеется.

Консьержа звали Фрэнк. Летом она купила подарок для его новорожденной малышки Джулианы.

– Как там Джулиана? – задала Грейс абсурдный вопрос. Фрэнк улыбнулся, но ничего не ответил. Как будто это был самый обычный день, как и многие другие, он прошел вместе с ней к лифту и ждал, когда дверцы за ней закроются.

Оказавшись в кабине, Грейс устало прислонилась к стенке и закрыла глаза. «Сколько времени все это будет продолжаться? – думала она. – Если я только переживу сегодняшний день, если только переживу завтрашний». И что потом? Наступит ли такое утро, когда она проснется и поймет, что вернулась в свою прежнюю жизнь?

Но даже пока она стояла, прислонившись к стенке лифта, размышляя о жизни, та утекала, распадаясь на составные части. Так много было потеряно, причем за столь короткий промежуток времени. Перемены начались со среды и новостей про Малагу. Нет, с понедельника, когда пропал Джонатан. В тот же день умерла Малага. (Об этом Грейс еще не могла говорить. Еще не была готова.) Нет, минуточку, конечно же, все началось гораздо раньше. Когда? Сколько лет назад? Насколько раньше?

Но эту задачу нужно было решать не сейчас. Лифт остановился на ее этаже, и когда дверца открылась, Грейс сразу увидела, что на двери толстым скотчем приклеено полицейское уведомление. Когда его удалят, останется пятно от облупившейся краски. Грейс с грустью отметила, что ей теперь было как-то все равно, ведь она уже не жила в этом доме.

Сколько раз ей приходилось покидать его? Впервые, когда она училась в колледже. Потом когда они с мужем снимали квартиру. Каждый раз она удалялась все дальше от того места, где провела детство. Тут она ползала, потом впервые пошла. Потом побежала. Здесь она играла в прятки со своими подружками, училась готовить и целоваться, а еще получать отличные оценки по любому предмету. И где бы она ни жила, именно эти комнаты и коридоры были ее домом. И для Грейс они всегда были красивыми. Она не могла припомнить, чтобы ей хоть разок захотелось переехать в более просторную квартиру или в такую, где вид из окна получше. Ее дом был здесь, и ничего лучше придумать было нельзя.

Они с Джонатаном снимали квартиру в не очень симпатичном доме послевоенной постройки на Первой авеню. Тогда ее отец встретил Еву. Та давным-давно жила в комфортабельной восьмикомнатной квартире с высокими потолками на Семьдесят третьей улице и не имела ни малейшего желания съезжать оттуда. В тот день, когда Фредерик Рейнхарт предложил дочери занять старую квартиру, – весьма беззаботным тоном, словно между прочим, за обедом, как вспоминала потом Грейс, – она долго плакала от облегчения. Ну, как бы еще они с Джонатаном смогли обеспечить Генри достойное детство в Нью-Йорке, о чем она мечтала, не имея зарплаты с Уолл-стрит или хеджевого фонда? Они бы так и жили в этой белой кирпичной коробке или в другой такой же, пока Генри не отправился бы в колледж.

Но теперь на ее чуть приоткрытой двери красовалось полицейское уведомление. Грейс слышала чьи-то голоса и шарканье ног по паркету, потом мелькнула чья-то светлая форма, словно там полным ходом шла какая-то унылая вечеринка. На какую-то долю секунды ей даже захотелось постучаться в дверь. Но она вовремя опомнилась.

– Вам сюда нельзя, – сообщила ей какая-то женщина, едва Грейс очутилась у себя в квартире.

– Нет? – отозвалась Грейс, не в состоянии спорить. Но ей и в самом деле не хотелось никуда уходить. Да и куда было идти?

– Вы кто? – задала женщина глупый вопрос. Неужели и так было непонятно?

– Я здесь живу, – пояснила Грейс.

– У вас есть документы?

Грейс отыскала свои водительские права, и женщина – судя по всему, сотрудник полиции, – принялась их изучать. Она была крупного телосложения, очень бледная, а волосы неровно выкрашены, причем в такой цвет, который не подошел бы ни одной женщине. Но Грейс было ничуточки не жаль ее.

– Подождите здесь, – велела женщина и, оставив Грейс на пороге ее же собственного дома, зашагала по коридору, принадлежавшему Грейс, в комнату, тоже принадлежавшую Грейс.

Из комнаты Генри вышли двое мужчин в белых спортивных костюмах, обогнули Грейс и направились в столовую. Они ничего ей не сказали и друг с другом тоже не переговаривались. Она вытянула шею, пытаясь посмотреть, что они там делают, и действительно увидела угол маленького складного столика, который ей не принадлежал. Грейс уже не хотелось куда-то уходить с места, где ей велели остаться. И, в общем-то, чем больше она смотрела на все, что здесь происходило, тем меньше ей хотелось узнавать что-то новое.

В коридоре появился Мендоза и отдал Грейс ее водительские права.

– Мы здесь еще пробудем некоторое время, – коротко пояснил он.

Грейс кивнула.

– Можно мне посмотреть документы?

– Да, конечно.

Он отправил женщину-сотрудника в столовую, и та принесла оттуда ордер на обыск.

– Я буду читать, – довольно глупо заявила Грейс, но Мендоза, слава богу, даже не улыбнулся.

– Разумеется, – отозвался он. – Почему бы вам не присесть?

И он жестом, как ни странно это было в данной ситуации, указал ей на ее же собственную гостиную.

Грейс прошла по коридору, держа в одной руке сумочку, а в другой – скрепленные степлером документы, и уселась в одно из кресел. Это было не то самое кресло, которое раньше стояло в этой комнате и которое так любил отец. Но занимало оно то же самое место, между двух окон, выходящих на Восемьдесят первую улицу. Из кресла хорошо был виден коридор. Отец, бывало, садился на свой впечатляющий, но не слишком удобный «трон» (женившись, он перевез это кресло в дом к Еве), положив одну длинную ногу на другую, и часто с толстым низеньким стаканом виски. Эти стаканы до сих пор стояли в баре в углу комнаты (в отличие от кресла они не вызывали у отца никаких теплых чувств). Вот с этого места он вел беседу, иногда покидая его, чтобы наполнить бокалы гостям или себе подлить виски. Родители Грейс всегда соответствовали своей эпохе. Умели развлечь гостей и развлекались сами, разделяли сферы деятельности между собой, и все у них шло гладко, они были настроены друг на друга. Тогда пили больше, но при этом ни у кого не было с этим «проблемы» (иначе пришлось бы признать, что проблема была у всех). И кто теперь скажет, что тогда не было лучше? На одном из приставных столиков даже стояли серебряные шкатулки с сигаретами. Грейс иногда открывала такую шкатулку и глубоко вдыхала запах, представляя себе, что она – писательница и поэтесса Дороти Паркер, покуривающая и сочиняющая очередной остроумный афоризм. Разумеется, шкатулки давно исчезли, но бар остался. Его устроили в некоем подобии английского шкафа, который изначально предназначался, судя по всему, для хранения постельного белья или сложенной одежды. Он до сих пор был полон бутылок, хранившихся с тех времен, когда здесь жили родители Грейс. Тут стояли ржаной виски, мятный ликер, горькие настойки, одним словом, напитки, которые теперь стали никому не нужны. Когда раньше к Грейс и Джонатану приходили на ужин гости, им подавали вино, или в крайнем случае джин с тоником или скотч. Но все это расходовалось так медленно и помалу, что бутылки-другой, изредка преподносимых семьями пациентов, хватало надолго, и запасы их не скудели. Правда, сейчас ей пришло в голову, что она сама уже и припомнить не могла, когда же у них последний раз ужинали гости.

Она вернулась к ордеру и попыталась разобраться в нем, но сразу же запуталась в специфических терминах. «Уголовный суд города Нью-Йорк». «Достопочтенному Джозефу В. Де Винсенту». «Вы уполномочены провести санкционированный обыск в следующих помещениях».

Ниже значился адрес Грейс, адрес всей ее жизни от рождения и до сегодняшнего дня. Дом тридцать пять, Восточная восемьдесят первая улица, квартира шесть-б.

Ниже следовал такой текст:

«Настоящим удостоверяем, что вам необходимо обнаружить и изъять…»


Здесь шрифт становился мельче, как будто они собирались втиснуть в маленькое пространство большое количество пунктов. Но смысл этого терялся, поскольку в списке значился только один пункт.

«Сотовый телефон неизвестной фирмы и модели».


Но она могла бы и сама отдать им его или просто сказать, где его найти! Им нужно было только спросить. Ведь это же она подтвердила, что телефон находится именно здесь!

И тут до нее дошло. Дело было совсем не в телефоне. Задача была найти Джонатана или, возможно, доказать его связь с Малагой, с ее жизнью или смертью. Им нужно было провести обыск и проверить все.

Грейс закрыла глаза и прислушалась. Старый дом не пропускал звуки сквозь стены так легко, как в новых зданиях, но она прожила тут много лет, и могла по звуку определить, в каком месте квартиры происходит движение. В столовой кто-то негромко разговаривал, в коридоре шелестели бельем в шкафу. Она услышала, как захлопнули шкафчик Генри, как заурчал холодильник, выполняя функцию «ниже нуля». Сколько же их тут всего?

Она встала со своего места, прошла к выходу из гостиной и бросила взгляд на проход в свою спальню. Дверь, которую она оставила открытой, теперь была захлопнута. Они знали, что телефон лежит там. Грейс сама им сказала. Они зашли, убедились в этом и специально закрыли за собой дверь, чтобы не «обнаружить» его очень уж быстро, чтобы оставалось время обыскать всю остальную площадь. На пару секунд ее обуяла такая ярость, что она не могла пошевелиться. Когда чувства остыли, Грейс вернулась в гостиную и присела на кушетку.

Мимо нее по направлению к выходу прошли два офицера. Один нес настольный компьютер из комнаты Джонатана. Второй тащил коробку с папками.

Что ж, чего-то подобного она ожидала. А как же ящики стола все в той же комнате, где хранятся старые чековые книжки? И его дневники? Она знала, что он бережет их. Они найдут их все, как полагала Грейс, потому что, в отличие от нее, полицейские были обязаны это сделать.

Первый офицер, тот самый, который унес компьютер, снова прошел мимо нее и вернулся в ту же комнату. На этот раз он взял коробку папок, которую она так и не просмотрела прошлой ночью.

Второй офицер, вернувшись, направился в конец коридора. На этот раз Грейс услышала голос Мендозы. Он что-то говорил своему подчиненному, стоя у двери в ее спальню. Грейс услышала, как открылась дверь.

В столовой зазвучал женский смех.

Грейс уселась поглубже, так чтобы спинка кресла охватила ее тело. Она представила себе, как эти двое заходят в комнату, осматриваются, и тут замечают или не замечают телефон, который она выложила на невысокую прикроватную тумбочку. Сколько же еще времени они могут законно «не замечать» его? И что еще увидят, продолжая поиски?

На полу валялась какая-то одежда. Она не должна была тут лежать, но Мендоза, наверное, этого не знает. Ему неизвестно, что та отвратительная рубашка с меткой «Сакс» ничего не значила. Может быть, он даже и не заметит, насколько она отвратительна. Он не поймет, как ужасно перевернулась ее жизнь из-за одного-единственного презерватива. Мендозе было и не до того непонятно где купленного шарфа, и не до пропажи нитки серого жемчуга. Ну, начнем с того, что ему и дела не было до жемчуга вообще, и до сапфирового ожерелья ее матери, и до кожаного мешка для спортивной одежды и сменной обуви. Он искал ответы на вопросы, которые Грейс никогда не задавала. Она глубоко вдохнула, заставляя воздух проникнуть как можно дальше в легкие, пока не заболела грудь. Впервые за долгие годы ей захотелось закурить.

Мендоза прошел по коридору и направился к входной двери. Казалось, он забыл о существовании Грейс. Не веря своим глазам, Грейс наблюдала за тем, как он идет вперед, неся в руке пакет со щеткой для волос, принадлежавшей Джонатану.

В том, что это его щетка, сомнений быть не могло: деревянная и очень дорогая из той недавно отремонтированной аптеки на углу Лексингтон-авеню и Восемьдесят первой улицы. Щетка была сделана из щетины какого-то животного, название которого Грейс никак не могла припомнить. И предполагалось, что служить она будет вечно. Такое зрелище подействовало, как хорошая порция чистейшего адреналина. Ни один житель Нью-Йорка, переживший трагедию одиннадцатого сентября, не мог равнодушно смотреть на щетку для волос, упакованную в пластиковый пакет. Это был один из тех самых предметов, вырванных из нормальной, повседневной жизни и перемещенных в музей символов пыток и мучений. Падающее тело, самолет, плакат «пропал человек», высокое здание, щетка для волос в пластиковом пакете. Это означало… ну, это могло означать две вещи, причем одинаково страшные.

На какое-то время Грейс забыла, что все самое страшное уже началось.

– Эй! – крикнула она, удивив разве что только саму себя. – Погодите-ка минуточку.

Она вскочила с кушетки, выбежала в прихожую и остановила полицейского. Затем указала на щетку.

– Он мертв? – выдохнула она.

Мендоза уставился на нее непонимающим взглядом.

– Мой муж. Умер? – повторила Грейс.

Мендоза хмурился и по-прежнему ничего не понимал.

– Вы так сами решили, что он умер? – наконец спросил он.

– Не надо мне тут ваши фрейдистские штучки подсовывать, – прошипела Грейс, практически повторяя фразу своей пациентки Лизы. Только вот… когда же это было? Позавчера?

Полицейский выглядел намного спокойнее Грейс. Ей и в голову не могло прийти, что она его обидела.

– Миссис Сакс. Я понятия не имею. А почему вы меня спросили?

– Потому! – в отчаянии воскликнула она. – Зачем вы взяли эту щетку для волос?

Мендоза посмотрел на пакет. Казалось, крепко задумался.

– Мы забрали много вещей, которые могут помочь нам в расследовании. Вы обеспокоены, на законных ли основаниях мы получили ордер на обыск? Я могу попросить кого-нибудь, и вам все объяснят.

– Нет-нет. – Она покачала головой. – Просто… объясните мне, зачем вам понадобилась эта щетка.

Он снова задумался. Потом попросил ее пройти в гостиную и присесть, а сам обещал подойти через пару минут и все ей объяснить.

Вот и все. И Грейс повиновалась, мгновенно став покорной и сговорчивой. Если раньше и бушевал в ней огонь борьбы, то теперь она даже и не вспомнила бы, когда это было. Грейс вернулась к креслу в гостиной, скрестила ноги, сложила руки и принялась ждать.

Ожидание оказалось не слишком долгим. Полицейский вскоре пришел.

– Миссис Сакс, – начал Мендоза, подойдя к ней и устроившись на кушетке. – Я думал, вы хотите нам помочь.

– С какой стати вы так подумали? – огрызнулась Грейс, но, даже произнося эти слова, понимала, что он не совсем неправ. Во всяком случае сейчас. Что-то изменилось. Что-то в глубине ее существа, какая-то ржавая деталь встала на свое место. Когда же это произошло?

Полицейский пожал плечами, чуть склонив голову набок, как частенько это делал. Они были знакомы всего пару дней, но Грейс уже знала его привычки. Знала, что шея толстыми складками иногда выпадает у него из воротника. Но знала не настолько хорошо, чтобы сказать, есть ли у него рубашки с широкими воротниками. Но она и не хотела это знать.

– Наверное, потому, что сейчас вы больше сердитесь на него, чем на нас. И, так уж, между нами, вы имеете на это полное право.

– Не надо меня опекать, – отрезала Грейс, но и сейчас, так же, как и раньше, она понимала, что он просто старался быть к ней добрее.

– Простите, я не имел в виду ничего плохого. Мне много раз приходилось работать в подобных ситуациях. Ну, не в точно таких же… Я имел дело с мужьями, которые очень многое скрывали от своих жен, и дело доходило до мошенничества, грабежа или даже физического насилия. Все это очень запутано. Но я встречал и много очень умных женщин, которым пришлось пройти через то, что вы сейчас испытываете. Знаете, мне очень жаль, что все это случилось и что я вынужден участвовать в происходящем.

«И не вздумайте мной манипулировать», – хотелось сказать ей, потому что он сейчас занимался именно этим. Но сил вступать в перепалку у Грейс уже совсем не осталось.

– Его щетка нам нужна для определения ДНК, – пояснил Мендоза. – А ДНК потребуется, чтобы… ну, по нескольким причинам.

Но почему он не может просто вот так взять и сказать ей все сразу? Может, думает, что она тут же развалится на части?

– Вы имеете в виду, сравнить с данными на месте преступления? – высказала Грейс свое предположение, но это не произвело на полицейского должного впечатления.

– Да, но еще и для установления отцовства. У нас появился вопрос относительно отцовства. Вы, наверное, знаете, что миссис Альвес была беременна на момент смерти. Это написали в «Пост», спасибо им, конечно. Отдел патологоанатомии просто как самое настоящее сито. И неважно, сколько мы будем с ними ругаться. Мне очень жаль, если вы узнали об этом из такой помойки, как «Пост».

Грейс почувствовала, что начинает задыхаться. Она осознавала, что у нее открывается рот, но никаких звуков не последовало, и вообще больше ничего не происходило. Она просто не могла дышать.

– Миссис Сакс? – заволновался Мендоза.

– Не смешите меня. – Голова у нее словно отделилась от туловища и теперь кружилась по всей комнате. Когда она вернулась на место (если вообще вернулась, конечно), Грейс начала хохотать, хохотать и хохотать. Это было какое-то безумие, даже сама мысль об этом. И не просто какое-то неуместное безумие, а даже логическое. А Мендоза может тешить себя иллюзиями относительно их дружбы и сотрудничества и вообще катиться ко всем чертям, если думает, что она все это спокойно проглотит. Неужели они считают ее такой непроходимой безнадежной тупицей?

Дальше по коридору, в ее столовой, кто-то опять засмеялся, и Грейс отчетливо слышала смех. Наверное, та самая женщина, которую она встретила у входной двери. Та самая, с планшетом. Так сколько же людей сейчас находится здесь, в ее доме?

– Там проходит обсуждение, – пояснил Мендоза. – Мы в любом случае будем отчитываться перед советом специалистов. Мистер Альвес… Его можно понять. Он хочет увезти тело жены в Колумбию и сделать это как можно быстрее. Там ее похоронят, а здесь он все свои дела заканчивает. Очевидно, сюда он уже больше не вернется. Тело ему уже выдали, только он отказывается забирать ребенка, девочку. Надеюсь, вы меня понимаете.

Грейс не понимала. Она действительно никак не могла взять в толк, что он имеет в виду, а потому лишь отрицательно покачала головой.

– Он требует провести тест на отцовство. Он уверен, что не является отцом девочки. Мы, конечно, не можем заставить его взять ребенка с собой. Но эту проблему необходимо уладить. На этом настаивает его адвокат. На этом настаивает социальное обеспечение. И нам нужно ускорить процесс.

Мендоза внимательно смотрел на Грейс и, видимо, все же заметил что-то, а она, в свою очередь, наблюдала за его реакцией. И тут до нее дошел смысл его слов. Грейс расплакалась. Она сама осознала это лишь тогда, когда Мендоза протянул ей носовой платок. Самый настоящий носовой платок. Не бумажный, не салфетку. Тогда она почувствовала свое лицо, но только оно стало ровным и как будто чужим.

– Простите, – проговорил Мендоза и даже попробовал успокаивающе похлопать ее по плечу. – Мне очень жаль. Я только… Я же на самом деле думал, что вы знаете…

Часть III

После

Глава шестнадцатая

Устроительница трапезы и уюта

В 1936 году, когда очень немногие из его соседей отправлялись на какую-то работу, чтобы хоть что-то делать, Томас Пирс, дедушка Грейс по материнской линии, каждое утро вставал примерно в пять часов и садился на поезд из Стамфорда в Нью-Йорк. Он работал в сфере рекламы, хотя в юности мечтал совсем не об этом, но в компании ему исправно платили, к тому же ее президент дал ему понять, что его работу ценят. И уж если откровенно, то когда приходится переступать через лежащих бездомных, выходя на улицу из здания Центрального вокзала, когда от самого офиса через проспект тянется очередь за бесплатным супом, когда у тебя в Коннектикуте жена уже на сносях, то считай, что тебе повезло, и старайся не думать о том, что может случиться дальше.

У них уже был маленький сын Артур, и в глубине души Томас надеялся, что следующим ребенком тоже окажется мальчик, но Грейси не сомневалась, что родится девочка, и хотела назвать ее Марджори Уэллс. Уэллс была ее девичья фамилия.

Как правило, Томас Пирс возвращался с работы примерно в половине седьмого вечера. Жил он в каменном, необычном на вид доме с круглой башенкой на крыше, увенчанной бутафорской деревянной стеной с бойницами. Дом располагался в районе Стамфорда под названием «Излучина реки». Томас выпивал свой привычный бокальчик, пока жена укладывала ребенка и готовила им обоим ужин.

Грейси обладала весьма недурными кулинарными способностями, если учесть, что выросла она в семье, где была прислуга, и готовить ее никто никогда не учил. Она руководствовалась изданием под названием «Кулинарная книга миссис Уилсон», где фигурировали блюда, на которых Томас вырос, плюс несколько довольно экзотических изысков вроде китайского рагу – восточного деликатеса, состоящего из свинины, капусты, лука и густого коричневого соуса из муки, масла и бульона. Чуть позже ей в руки попалась «Универсальная поваренная книга», а появление десертов «бабка» и мацебрай вызвало у Томаса восторг вкупе с чувством вины. Он никогда не говорил жене, что его мать была еврейкой.

Как-то вечером ему случилось выйти с работы вместе с новым коллегой по имени Джордж, которого фирма взяла писать сценарии для радиороликов. Джордж, как выяснилось, жил вместе с семьей своей сестры в городке Дариен, где он оказался в силу явно не самых благоприятных обстоятельств, и когда поезд доехал до Гринвича, Томас Пирс пригласил коллегу к себе домой поужинать. Известить об этом Грейси не было никакой возможности. Телефон на станции не работал, а когда они добрались до аптеки, там уже два человека стояли в очереди к единственной телефонной будке. Так что в итоге они поехали домой и прибыли, когда уже садилось солнце.

Грейси была недовольна, однако принесла обоим выпить и удалилась на кухню сообразить, что же делать дальше. Очень жаль, что на тот вечер не планировалось китайское рагу, к тому же утром она купила у мясника только четыре бараньи отбивные. Все, что Грейси смогла придумать, – это почистить и сварить побольше картошки. Уложив ребенка спать, она плеснула себе немного шерри и вернулась в столовую.

Разговор, по крайней мере, шел не о работе. Говорили о сестре Джорджа, которая вышла замуж за очень неприятного типа, и хотя все студенты колледжей были слабаками, Грейси лично для себя уже решила, что Джордж – тоже слабак. Но главное заключалось в другом.

– Как же нехорошо все сложилось у вашей сестры, – заметила Грейси.

– Да. Она девчонка не из глупых. Представить не могу, почему она так поступила.

Они еще немного выпили, и Грейси поставила жариться отбивные. Если бы она знала заранее, если бы ей дали хотя бы пару часов, она бы приготовила рагу, которого с лихвой хватило бы на всех троих. В «Универсальной поваренной книге» она вычитала рецепт овощного рагу с курицей вместо говядины и хотела его попробовать. Сделать больше из меньшего стало ее своеобразной чертой. За четыре года семейной жизни, совпавшие с четырьмя годами Великой депрессии, она взяла себе за правило откладывать что-то из денег на хозяйство – примерно четыре-пять долларов в неделю. Если им что-то требовалось – для дома, для ребенка, даже для Томаса, – она говорила, что это обойдется чуть дороже, чем она на самом деле думала, а потом придерживала оставшееся. Это почти напоминало работу. Прошлой весной она даже открыла счет в Первом Стамфордском банке – разумеется, общий счет, и Томас не то чтобы об этом ничего не знал.

– Жаль, что я не смог, – говорил гость, когда она вернулась с отбивными. Оба вели себя вежливо – Джордж, жадно уминавший все с тарелки, казалось, по достоинству оценил ее кулинарное мастерство. Только вот никто из мужчин и словом не обмолвился о ее тарелке, где лежало лишь картофельное пюре. Гость не умолкал ни на секунду, продолжая есть, и Грейси пришлось во всех подробностях наблюдать, как жуют так предвкушаемые ею бараньи отбивные, но она сосредоточилась на картофельном пюре и пыталась следить за разговором.

Была в Нью-Йорке одна квартирка в квартале Тюдор-сити по соседству с Ист-Сайдом в районе Сороковых улиц, совсем недалеко от офиса. Джордж сходил на нее посмотреть, взяв с собой «даму сердца» – Грейси очень постаралась не расспрашивать о ней – и увидел милое и уютное местечко. Излишне было говорить, что квартирка могла достаться ему за гроши с учетом того, как обстояли дела в городе и что половина здания пустовала. Но в том-то и дело: у него не было этих грошей. Только зарплата и дом, который никто не хотел покупать, расположенный на северо-западе Коннектикута.

– А в каком городе? – спросил Томас просто из вежливости.

Ближайшим населенным пунктом была деревня под названием Фолс-Виллидж, недалеко от городка Канаан, ответил Джордж. Дом стоит на берегу озера и когда-то принадлежал его матери. Он там не был пару лет, но выставил его на продажу через риелтора в Лейквилле. Ничего себе времечко выбрал, а? Посмотреть дом никто так и не приехал.

– А что за дом? – поинтересовалась Грейси. Ей пришлось сказать гостю, что отбивных больше не осталось, но она передала Джорджу блюдо с картофельным пюре.

Дом старый, постройки где-то 1880-х годов, предположил Джордж. Затем примерно в 1905 году его родители сделали к нему пристройку с кухней на первом этаже и со спальней на втором, так что наверху теперь три спальни. Он стоял на прилегающей к нему земле общей площадью примерно в полтора с лишним гектара. Но ему удалось продать земельные участки незадолго до «Черного четверга», так что теперь земельное владение у дома составляло всего лишь две десятых гектара, однако остался спуск к небольшому озеру под названием Чайлд по фамилии семьи владельцев дома и Джорджа тоже.