Сильвия снова принялась катать чашку между ладонями.

– Я не спрашивала его вот так, в упор, известно ли тебе о происходящем. В течение всех этих месяцев, когда мы случайно сталкивались в школе или встречались по делам комитета, я всегда задумывалась над этим. Но сама не могла начать этот разговор. Джонатан должен был сам привести тебя ко мне на прием. Такая информация не подлежит разглашению, это адвокатская тайна. Ты же понимаешь.

Грейс кивнула. Она и в самом деле понимала. Она точно так же трепетно относилась к информации, связанной с ее клиентами. Но, опять же, она не была знакома с друзьями своих клиентов или членами их семей. Она не встречала их в школе и не сидела рядом с ними на заседании комитета. Поэтому сравнение неуместно.

– И официально вся эта информация до сих пор остается конфиденциальной, – продолжала Сильвия. – Мне вообще нельзя было даже начинать этот разговор с тобой. И сейчас не имеет значения ни то, что мы с тобой подруги, ни то, что он является подозреваемым в уголовном преступлении. А я не имею права рисковать никоим образом, потому что запросто могу лишиться адвокатской практики. – Сильвия замолчала. Казалось, она ждет какой-то реакции от Грейс, но та не понимала, какой именно.

– Мне нельзя терять работу. Я мать-одиночка.

Она снова помолчала. Грейс все так же просто смотрела на нее.

– Грейс, ты хочешь, чтобы я продолжала?

– Ах, ну, да, – наконец дошло до Грейс. – Теперь я поняла. Нет, я не поступлю так с тобой.

Сильвия вздохнула.

– Вот и хорошо. Он приходил ко мне всего один раз. Ему не понравился мой совет. Я сказала, что будет лучше, если он извинится перед администрацией больницы и примет любые их условия, что бы они ни предложили. Хотя бы для того, чтобы не допустить немедленного увольнения. Но оказалось, что он задумал совсем другое.

– И что же… он задумал?

– Он хотел подать в суд на своих начальников. Утверждал, что один из них был плагиатором, а другой – педофилом. Хотел, чтобы я донесла до них, что он обратится в прессу, если они будут настаивать на слушании дела о его проступках. Полагал, что платит мне именно за это и я сделаю это для него. Впрочем, такие заблуждения среди моих клиентов – отнюдь не редкость, – сказала Сильвия, будто пытаясь казаться очень доброй. – Но даже если у него и были какие-то доказательства, даже если это и было уместно, учитывая его обстоятельства – а скорее всего, нет, – в моей практике такого еще не бывало, и у меня не хватило бы мужества все это исполнить. Когда чистишь зубы, надо смотреться в зеркало. Понимаешь?

Грейс кивнула, явно теряя нить повествования. Кто же оказался плагиатором? Может быть, Робертсон Шарп Третьесортный? Трудно было поверить, что Джонатан, ругая Робертсона Шарпа Третьесортного, ни разу не упомянул о таком вопиющем злодеянии, как плагиат, которое к тому же очень легко доказать.

– Я просмотрела все бумаги, которые он мне предоставил, и сказала ему так. «Тут очень многое против вас. Даже больше, чем требуется для вашего увольнения. Вам надо обратиться к ним с мольбой дать вам возможность реабилитироваться…»

– «Реабилитироваться»! – чуть ли не во весь голос закричала Грейс. – Но почему?

– И сделать все, что они потребуют, – отчеканила Сильвия. – Что бы они ни придумали, только чтобы в формулировке присутствовало слово «нетрудоспособность». Это стало бы идеальным выходом. И они предлагали ему что-то вроде этого, но он даже не стал рассматривать их вариант. Он сказал мне… – Сильвия запнулась, набрала в легкие воздуха, подняла свою кружку, потом вспомнила вкус содержимого и поставила назад. – Вообще-то… – начала она, стараясь все подать так, чтобы ее слова прозвучали, скорее, язвительно и не привели Грейс в ужас. – Он меня послал… Но надо учесть, что он был страшно взвинчен. Я от всей души пожелала ему удачи.

Грейс прищурилась так, что глаза превратились в щелочки. Надо прекратить бесконечно извиняться.

– Я даже не знаю, чем закончилось то слушание, – призналась Сильвия.

– Если верить полиции, его уволили, – со вздохом выдала Грейс. – До прошлого вечера я ничего об этом не знала. Все эти месяцы… – Она перевела дыхание. – Похоже, муж врал мне, утверждая, что проводит дни на работе. – Звучит как-то неубедительно, подумала Грейс. Наверное, это были самые неубедительные слова, которые она когда-либо произносила. – Я ничего не знаю. Не представляю, как мне все это пережить.

– Ну что ж, позволь тебе помочь, – искренне предложила Сильвия. – В любом случае, я могу попытаться. Итак, слушай, потому что мне надо кое-что тебе сказать. Первое и главное. Если ты знаешь, где он, – скажи им.

Грейс отчаянно мотнула головой.

– Не знаю. У меня даже предположений никаких нет. И это я им уже говорила.

В этот момент вернулся официант. Будут ли они еще что-нибудь заказывать? Сильвия попросила принести счет.

Когда он снова удалился, она сказала:

– Очень важно, чтобы ты с ними сотрудничала. Как только они убедятся, что ты в этом деле никак не замешана, с тобой начнут обращаться мягче во всех средствах массовой информации.

– Хорошо, – согласилась Грейс, хотя ей была неприятна одна только мысль о «сотрудничестве» с Мендозой и О’Рурком.

– И вот еще что. Самое важное, что ты сейчас сможешь сделать, это убраться с их пути и убрать своего ребенка. – Сильвия подалась вперед, отодвигая в сторону полную чашку кофе. – Джонатан, какие бы ни были у него на то причины, здесь не остался. Так что он пропустит все представление. А начнется оно уже сегодня вечером. Или завтра, но это самое позднее. Поскольку ты здесь, главной звездой быть тоже тебе. Бери Генри и бегите туда, где можно спрятаться. Куда-нибудь за пределы Нью-Йорка.

– Почему за пределы Нью-Йорка? – переспросила перепуганная Грейс.

– Потому что сейчас эта история принадлежит Нью-Йорку. А так как она чисто нью-йоркская, телевизионщики и газетчики из других городов не очень сильно ею заинтересованы. Ну, а Нью-Йорк вряд ли начнет высылать свои бригады, скажем… ну, не знаю… в Аризону или Джорджию. Во всяком случае, не из-за супруги. Ради мужа, да, но пока этот вопрос не актуален. И сейчас ты не о нем должна думать.

Грейс почти все поняла, кроме последнего, и попросила разъяснить.

– Я хотела сказать, что когда его найдут – а его обязательно найдут, – это дело всплывет повсюду. А ты просто… пережди пока бурю где-нибудь в спокойном месте. – Сильвия помолчала, потом спросила: – Я забыла, у тебя родители есть?

– Отец.

– Братья, сестры?

– Нет.

– Близкие подруги?

Грейс тут же подумала про Виту. Но она не разговаривала с Витой целую вечность. А больше никого не было. Как же так получилось?

– В общем, нет. Всегда были только…

«Я и Джонатан». Вот что она собиралась сказать. «Джонатан и я». Они были вместе уже почти двадцать лет. Кто сейчас живет вместе по двадцать лет? Кто еще способен поддерживать такие же долгие браки времен их родителей? Старшее поколение наслаждалось своими половинками. Это поездка старых и малых в Африку на сафари, это веселые семейные праздники за городом у озера или где-нибудь на морском побережье, и даже шумные вечеринки в честь знаменательных дат. Кто сейчас ценит все это? Наверное, только психоаналитики, специализирующиеся на сохранении браков. Вот о чем уныло размышляла Грейс.

– Но… – начала она и не договорила, подумав о своих пациентах. Она не могла вот так запросто бросить их. Это было непозволительно. И неэтично. Как же Лиза, и ее пропавший муж, и растерянные дети? А Сара и ее озлобленный сценарист-неудачник, который все же соизволил вернуться? Грейс несла за них ответственность. А как же ее книга? Что с ней станет?

Грейс не могла сейчас даже думать о своей книге.

Ей показалось, что она взялась за плотно пригнанную крышку очень старого кувшина, находящегося где-то в глубине ее самой. И вот сейчас она выпускает тончайшие струйки его содержимого наружу через крохотные щели. И то, что сочилось наружу, вызывало сильное чувство стыда. Самое мощное, самое ядовитое из всех человеческих чувств.

– Прости, – проговорила Сильвия. – Послушай, – сказала она с искренней заботой в голосе. – Я знаю, мы не считаемся близкими подругами, но хочу, чтобы ты знала: ты всегда можешь прийти ко мне. – Она замолчала. Потом нахмурилась, глядя на Грейс. – Мне надо это повторить?

Грейс помотала головой и ответила, что не надо. Однако правда заключалась в том, что она попросту перестала слушать и теперь вообще не была в чем-либо уверена.

Глава пятнадцатая

Обнаружить и изъять

– Они наверху, – сообщил Грейс консьерж, хотя в этом не было необходимости – она видела полицейские автомобили и два фургона. Один с маркировкой полиции Нью-Йорка, другой еще с какой-то, но она не смогла разглядеть, какой именно. Грейс заметила их сразу, как только вышла из-за угла Мэдисон-авеню и довольно долго стояла на месте, не зная, мириться ли с этим. Потом она пыталась понять, почему не может просто взять и спокойно войти домой. («Хотя бы ради того, чтоб поесть, – напомнила она сама себе. – Потому что очень скоро тебе нужно будет поесть, идиотка, или сдавайся сразу».) И двинулась дальше, этакий ягненок, шагающий по переулку прямо на бойню.

– Хорошо, – ответила она. А после этого, как ни смешно, добавила: – Спасибо.

– У них был ордер. Нам пришлось их впустить.

– Разумеется.

Консьержа звали Фрэнк. Летом она купила подарок для его новорожденной малышки Джулианы.

– Как там Джулиана? – задала Грейс абсурдный вопрос. Фрэнк улыбнулся, но ничего не ответил. Как будто это был самый обычный день, как и многие другие, он прошел вместе с ней к лифту и ждал, когда дверцы за ней закроются.

Оказавшись в кабине, Грейс устало прислонилась к стенке и закрыла глаза. «Сколько времени все это будет продолжаться? – думала она. – Если я только переживу сегодняшний день, если только переживу завтрашний». И что потом? Наступит ли такое утро, когда она проснется и поймет, что вернулась в свою прежнюю жизнь?

Но даже пока она стояла, прислонившись к стенке лифта, размышляя о жизни, та утекала, распадаясь на составные части. Так много было потеряно, причем за столь короткий промежуток времени. Перемены начались со среды и новостей про Малагу. Нет, с понедельника, когда пропал Джонатан. В тот же день умерла Малага. (Об этом Грейс еще не могла говорить. Еще не была готова.) Нет, минуточку, конечно же, все началось гораздо раньше. Когда? Сколько лет назад? Насколько раньше?

Но эту задачу нужно было решать не сейчас. Лифт остановился на ее этаже, и когда дверца открылась, Грейс сразу увидела, что на двери толстым скотчем приклеено полицейское уведомление. Когда его удалят, останется пятно от облупившейся краски. Грейс с грустью отметила, что ей теперь было как-то все равно, ведь она уже не жила в этом доме.

Сколько раз ей приходилось покидать его? Впервые, когда она училась в колледже. Потом когда они с мужем снимали квартиру. Каждый раз она удалялась все дальше от того места, где провела детство. Тут она ползала, потом впервые пошла. Потом побежала. Здесь она играла в прятки со своими подружками, училась готовить и целоваться, а еще получать отличные оценки по любому предмету. И где бы она ни жила, именно эти комнаты и коридоры были ее домом. И для Грейс они всегда были красивыми. Она не могла припомнить, чтобы ей хоть разок захотелось переехать в более просторную квартиру или в такую, где вид из окна получше. Ее дом был здесь, и ничего лучше придумать было нельзя.

Они с Джонатаном снимали квартиру в не очень симпатичном доме послевоенной постройки на Первой авеню. Тогда ее отец встретил Еву. Та давным-давно жила в комфортабельной восьмикомнатной квартире с высокими потолками на Семьдесят третьей улице и не имела ни малейшего желания съезжать оттуда. В тот день, когда Фредерик Рейнхарт предложил дочери занять старую квартиру, – весьма беззаботным тоном, словно между прочим, за обедом, как вспоминала потом Грейс, – она долго плакала от облегчения. Ну, как бы еще они с Джонатаном смогли обеспечить Генри достойное детство в Нью-Йорке, о чем она мечтала, не имея зарплаты с Уолл-стрит или хеджевого фонда? Они бы так и жили в этой белой кирпичной коробке или в другой такой же, пока Генри не отправился бы в колледж.

Но теперь на ее чуть приоткрытой двери красовалось полицейское уведомление. Грейс слышала чьи-то голоса и шарканье ног по паркету, потом мелькнула чья-то светлая форма, словно там полным ходом шла какая-то унылая вечеринка. На какую-то долю секунды ей даже захотелось постучаться в дверь. Но она вовремя опомнилась.

– Вам сюда нельзя, – сообщила ей какая-то женщина, едва Грейс очутилась у себя в квартире.

– Нет? – отозвалась Грейс, не в состоянии спорить. Но ей и в самом деле не хотелось никуда уходить. Да и куда было идти?

– Вы кто? – задала женщина глупый вопрос. Неужели и так было непонятно?

– Я здесь живу, – пояснила Грейс.

– У вас есть документы?

Грейс отыскала свои водительские права, и женщина – судя по всему, сотрудник полиции, – принялась их изучать. Она была крупного телосложения, очень бледная, а волосы неровно выкрашены, причем в такой цвет, который не подошел бы ни одной женщине. Но Грейс было ничуточки не жаль ее.

– Подождите здесь, – велела женщина и, оставив Грейс на пороге ее же собственного дома, зашагала по коридору, принадлежавшему Грейс, в комнату, тоже принадлежавшую Грейс.

Из комнаты Генри вышли двое мужчин в белых спортивных костюмах, обогнули Грейс и направились в столовую. Они ничего ей не сказали и друг с другом тоже не переговаривались. Она вытянула шею, пытаясь посмотреть, что они там делают, и действительно увидела угол маленького складного столика, который ей не принадлежал. Грейс уже не хотелось куда-то уходить с места, где ей велели остаться. И, в общем-то, чем больше она смотрела на все, что здесь происходило, тем меньше ей хотелось узнавать что-то новое.

В коридоре появился Мендоза и отдал Грейс ее водительские права.

– Мы здесь еще пробудем некоторое время, – коротко пояснил он.

Грейс кивнула.

– Можно мне посмотреть документы?

– Да, конечно.

Он отправил женщину-сотрудника в столовую, и та принесла оттуда ордер на обыск.

– Я буду читать, – довольно глупо заявила Грейс, но Мендоза, слава богу, даже не улыбнулся.

– Разумеется, – отозвался он. – Почему бы вам не присесть?

И он жестом, как ни странно это было в данной ситуации, указал ей на ее же собственную гостиную.

Грейс прошла по коридору, держа в одной руке сумочку, а в другой – скрепленные степлером документы, и уселась в одно из кресел. Это было не то самое кресло, которое раньше стояло в этой комнате и которое так любил отец. Но занимало оно то же самое место, между двух окон, выходящих на Восемьдесят первую улицу. Из кресла хорошо был виден коридор. Отец, бывало, садился на свой впечатляющий, но не слишком удобный «трон» (женившись, он перевез это кресло в дом к Еве), положив одну длинную ногу на другую, и часто с толстым низеньким стаканом виски. Эти стаканы до сих пор стояли в баре в углу комнаты (в отличие от кресла они не вызывали у отца никаких теплых чувств). Вот с этого места он вел беседу, иногда покидая его, чтобы наполнить бокалы гостям или себе подлить виски. Родители Грейс всегда соответствовали своей эпохе. Умели развлечь гостей и развлекались сами, разделяли сферы деятельности между собой, и все у них шло гладко, они были настроены друг на друга. Тогда пили больше, но при этом ни у кого не было с этим «проблемы» (иначе пришлось бы признать, что проблема была у всех). И кто теперь скажет, что тогда не было лучше? На одном из приставных столиков даже стояли серебряные шкатулки с сигаретами. Грейс иногда открывала такую шкатулку и глубоко вдыхала запах, представляя себе, что она – писательница и поэтесса Дороти Паркер, покуривающая и сочиняющая очередной остроумный афоризм. Разумеется, шкатулки давно исчезли, но бар остался. Его устроили в некоем подобии английского шкафа, который изначально предназначался, судя по всему, для хранения постельного белья или сложенной одежды. Он до сих пор был полон бутылок, хранившихся с тех времен, когда здесь жили родители Грейс. Тут стояли ржаной виски, мятный ликер, горькие настойки, одним словом, напитки, которые теперь стали никому не нужны. Когда раньше к Грейс и Джонатану приходили на ужин гости, им подавали вино, или в крайнем случае джин с тоником или скотч. Но все это расходовалось так медленно и помалу, что бутылки-другой, изредка преподносимых семьями пациентов, хватало надолго, и запасы их не скудели. Правда, сейчас ей пришло в голову, что она сама уже и припомнить не могла, когда же у них последний раз ужинали гости.

Она вернулась к ордеру и попыталась разобраться в нем, но сразу же запуталась в специфических терминах. «Уголовный суд города Нью-Йорк». «Достопочтенному Джозефу В. Де Винсенту». «Вы уполномочены провести санкционированный обыск в следующих помещениях».

Ниже значился адрес Грейс, адрес всей ее жизни от рождения и до сегодняшнего дня. Дом тридцать пять, Восточная восемьдесят первая улица, квартира шесть-б.

Ниже следовал такой текст:

«Настоящим удостоверяем, что вам необходимо обнаружить и изъять…»


Здесь шрифт становился мельче, как будто они собирались втиснуть в маленькое пространство большое количество пунктов. Но смысл этого терялся, поскольку в списке значился только один пункт.

«Сотовый телефон неизвестной фирмы и модели».


Но она могла бы и сама отдать им его или просто сказать, где его найти! Им нужно было только спросить. Ведь это же она подтвердила, что телефон находится именно здесь!

И тут до нее дошло. Дело было совсем не в телефоне. Задача была найти Джонатана или, возможно, доказать его связь с Малагой, с ее жизнью или смертью. Им нужно было провести обыск и проверить все.

Грейс закрыла глаза и прислушалась. Старый дом не пропускал звуки сквозь стены так легко, как в новых зданиях, но она прожила тут много лет, и могла по звуку определить, в каком месте квартиры происходит движение. В столовой кто-то негромко разговаривал, в коридоре шелестели бельем в шкафу. Она услышала, как захлопнули шкафчик Генри, как заурчал холодильник, выполняя функцию «ниже нуля». Сколько же их тут всего?

Она встала со своего места, прошла к выходу из гостиной и бросила взгляд на проход в свою спальню. Дверь, которую она оставила открытой, теперь была захлопнута. Они знали, что телефон лежит там. Грейс сама им сказала. Они зашли, убедились в этом и специально закрыли за собой дверь, чтобы не «обнаружить» его очень уж быстро, чтобы оставалось время обыскать всю остальную площадь. На пару секунд ее обуяла такая ярость, что она не могла пошевелиться. Когда чувства остыли, Грейс вернулась в гостиную и присела на кушетку.

Мимо нее по направлению к выходу прошли два офицера. Один нес настольный компьютер из комнаты Джонатана. Второй тащил коробку с папками.

Что ж, чего-то подобного она ожидала. А как же ящики стола все в той же комнате, где хранятся старые чековые книжки? И его дневники? Она знала, что он бережет их. Они найдут их все, как полагала Грейс, потому что, в отличие от нее, полицейские были обязаны это сделать.

Первый офицер, тот самый, который унес компьютер, снова прошел мимо нее и вернулся в ту же комнату. На этот раз он взял коробку папок, которую она так и не просмотрела прошлой ночью.

Второй офицер, вернувшись, направился в конец коридора. На этот раз Грейс услышала голос Мендозы. Он что-то говорил своему подчиненному, стоя у двери в ее спальню. Грейс услышала, как открылась дверь.

В столовой зазвучал женский смех.

Грейс уселась поглубже, так чтобы спинка кресла охватила ее тело. Она представила себе, как эти двое заходят в комнату, осматриваются, и тут замечают или не замечают телефон, который она выложила на невысокую прикроватную тумбочку. Сколько же еще времени они могут законно «не замечать» его? И что еще увидят, продолжая поиски?

На полу валялась какая-то одежда. Она не должна была тут лежать, но Мендоза, наверное, этого не знает. Ему неизвестно, что та отвратительная рубашка с меткой «Сакс» ничего не значила. Может быть, он даже и не заметит, насколько она отвратительна. Он не поймет, как ужасно перевернулась ее жизнь из-за одного-единственного презерватива. Мендозе было и не до того непонятно где купленного шарфа, и не до пропажи нитки серого жемчуга. Ну, начнем с того, что ему и дела не было до жемчуга вообще, и до сапфирового ожерелья ее матери, и до кожаного мешка для спортивной одежды и сменной обуви. Он искал ответы на вопросы, которые Грейс никогда не задавала. Она глубоко вдохнула, заставляя воздух проникнуть как можно дальше в легкие, пока не заболела грудь. Впервые за долгие годы ей захотелось закурить.

Мендоза прошел по коридору и направился к входной двери. Казалось, он забыл о существовании Грейс. Не веря своим глазам, Грейс наблюдала за тем, как он идет вперед, неся в руке пакет со щеткой для волос, принадлежавшей Джонатану.

В том, что это его щетка, сомнений быть не могло: деревянная и очень дорогая из той недавно отремонтированной аптеки на углу Лексингтон-авеню и Восемьдесят первой улицы. Щетка была сделана из щетины какого-то животного, название которого Грейс никак не могла припомнить. И предполагалось, что служить она будет вечно. Такое зрелище подействовало, как хорошая порция чистейшего адреналина. Ни один житель Нью-Йорка, переживший трагедию одиннадцатого сентября, не мог равнодушно смотреть на щетку для волос, упакованную в пластиковый пакет. Это был один из тех самых предметов, вырванных из нормальной, повседневной жизни и перемещенных в музей символов пыток и мучений. Падающее тело, самолет, плакат «пропал человек», высокое здание, щетка для волос в пластиковом пакете. Это означало… ну, это могло означать две вещи, причем одинаково страшные.

На какое-то время Грейс забыла, что все самое страшное уже началось.

– Эй! – крикнула она, удивив разве что только саму себя. – Погодите-ка минуточку.

Она вскочила с кушетки, выбежала в прихожую и остановила полицейского. Затем указала на щетку.

– Он мертв? – выдохнула она.

Мендоза уставился на нее непонимающим взглядом.

– Мой муж. Умер? – повторила Грейс.

Мендоза хмурился и по-прежнему ничего не понимал.

– Вы так сами решили, что он умер? – наконец спросил он.

– Не надо мне тут ваши фрейдистские штучки подсовывать, – прошипела Грейс, практически повторяя фразу своей пациентки Лизы. Только вот… когда же это было? Позавчера?

Полицейский выглядел намного спокойнее Грейс. Ей и в голову не могло прийти, что она его обидела.

– Миссис Сакс. Я понятия не имею. А почему вы меня спросили?

– Потому! – в отчаянии воскликнула она. – Зачем вы взяли эту щетку для волос?

Мендоза посмотрел на пакет. Казалось, крепко задумался.

– Мы забрали много вещей, которые могут помочь нам в расследовании. Вы обеспокоены, на законных ли основаниях мы получили ордер на обыск? Я могу попросить кого-нибудь, и вам все объяснят.

– Нет-нет. – Она покачала головой. – Просто… объясните мне, зачем вам понадобилась эта щетка.

Он снова задумался. Потом попросил ее пройти в гостиную и присесть, а сам обещал подойти через пару минут и все ей объяснить.

Вот и все. И Грейс повиновалась, мгновенно став покорной и сговорчивой. Если раньше и бушевал в ней огонь борьбы, то теперь она даже и не вспомнила бы, когда это было. Грейс вернулась к креслу в гостиной, скрестила ноги, сложила руки и принялась ждать.

Ожидание оказалось не слишком долгим. Полицейский вскоре пришел.

– Миссис Сакс, – начал Мендоза, подойдя к ней и устроившись на кушетке. – Я думал, вы хотите нам помочь.

– С какой стати вы так подумали? – огрызнулась Грейс, но, даже произнося эти слова, понимала, что он не совсем неправ. Во всяком случае сейчас. Что-то изменилось. Что-то в глубине ее существа, какая-то ржавая деталь встала на свое место. Когда же это произошло?

Полицейский пожал плечами, чуть склонив голову набок, как частенько это делал. Они были знакомы всего пару дней, но Грейс уже знала его привычки. Знала, что шея толстыми складками иногда выпадает у него из воротника. Но знала не настолько хорошо, чтобы сказать, есть ли у него рубашки с широкими воротниками. Но она и не хотела это знать.

– Наверное, потому, что сейчас вы больше сердитесь на него, чем на нас. И, так уж, между нами, вы имеете на это полное право.

– Не надо меня опекать, – отрезала Грейс, но и сейчас, так же, как и раньше, она понимала, что он просто старался быть к ней добрее.

– Простите, я не имел в виду ничего плохого. Мне много раз приходилось работать в подобных ситуациях. Ну, не в точно таких же… Я имел дело с мужьями, которые очень многое скрывали от своих жен, и дело доходило до мошенничества, грабежа или даже физического насилия. Все это очень запутано. Но я встречал и много очень умных женщин, которым пришлось пройти через то, что вы сейчас испытываете. Знаете, мне очень жаль, что все это случилось и что я вынужден участвовать в происходящем.

«И не вздумайте мной манипулировать», – хотелось сказать ей, потому что он сейчас занимался именно этим. Но сил вступать в перепалку у Грейс уже совсем не осталось.

– Его щетка нам нужна для определения ДНК, – пояснил Мендоза. – А ДНК потребуется, чтобы… ну, по нескольким причинам.

Но почему он не может просто вот так взять и сказать ей все сразу? Может, думает, что она тут же развалится на части?

– Вы имеете в виду, сравнить с данными на месте преступления? – высказала Грейс свое предположение, но это не произвело на полицейского должного впечатления.

– Да, но еще и для установления отцовства. У нас появился вопрос относительно отцовства. Вы, наверное, знаете, что миссис Альвес была беременна на момент смерти. Это написали в «Пост», спасибо им, конечно. Отдел патологоанатомии просто как самое настоящее сито. И неважно, сколько мы будем с ними ругаться. Мне очень жаль, если вы узнали об этом из такой помойки, как «Пост».

Грейс почувствовала, что начинает задыхаться. Она осознавала, что у нее открывается рот, но никаких звуков не последовало, и вообще больше ничего не происходило. Она просто не могла дышать.

– Миссис Сакс? – заволновался Мендоза.

– Не смешите меня. – Голова у нее словно отделилась от туловища и теперь кружилась по всей комнате. Когда она вернулась на место (если вообще вернулась, конечно), Грейс начала хохотать, хохотать и хохотать. Это было какое-то безумие, даже сама мысль об этом. И не просто какое-то неуместное безумие, а даже логическое. А Мендоза может тешить себя иллюзиями относительно их дружбы и сотрудничества и вообще катиться ко всем чертям, если думает, что она все это спокойно проглотит. Неужели они считают ее такой непроходимой безнадежной тупицей?

Дальше по коридору, в ее столовой, кто-то опять засмеялся, и Грейс отчетливо слышала смех. Наверное, та самая женщина, которую она встретила у входной двери. Та самая, с планшетом. Так сколько же людей сейчас находится здесь, в ее доме?

– Там проходит обсуждение, – пояснил Мендоза. – Мы в любом случае будем отчитываться перед советом специалистов. Мистер Альвес… Его можно понять. Он хочет увезти тело жены в Колумбию и сделать это как можно быстрее. Там ее похоронят, а здесь он все свои дела заканчивает. Очевидно, сюда он уже больше не вернется. Тело ему уже выдали, только он отказывается забирать ребенка, девочку. Надеюсь, вы меня понимаете.

Грейс не понимала. Она действительно никак не могла взять в толк, что он имеет в виду, а потому лишь отрицательно покачала головой.

– Он требует провести тест на отцовство. Он уверен, что не является отцом девочки. Мы, конечно, не можем заставить его взять ребенка с собой. Но эту проблему необходимо уладить. На этом настаивает его адвокат. На этом настаивает социальное обеспечение. И нам нужно ускорить процесс.

Мендоза внимательно смотрел на Грейс и, видимо, все же заметил что-то, а она, в свою очередь, наблюдала за его реакцией. И тут до нее дошел смысл его слов. Грейс расплакалась. Она сама осознала это лишь тогда, когда Мендоза протянул ей носовой платок. Самый настоящий носовой платок. Не бумажный, не салфетку. Тогда она почувствовала свое лицо, но только оно стало ровным и как будто чужим.

– Простите, – проговорил Мендоза и даже попробовал успокаивающе похлопать ее по плечу. – Мне очень жаль. Я только… Я же на самом деле думал, что вы знаете…

Часть III

После

Глава шестнадцатая

Устроительница трапезы и уюта

В 1936 году, когда очень немногие из его соседей отправлялись на какую-то работу, чтобы хоть что-то делать, Томас Пирс, дедушка Грейс по материнской линии, каждое утро вставал примерно в пять часов и садился на поезд из Стамфорда в Нью-Йорк. Он работал в сфере рекламы, хотя в юности мечтал совсем не об этом, но в компании ему исправно платили, к тому же ее президент дал ему понять, что его работу ценят. И уж если откровенно, то когда приходится переступать через лежащих бездомных, выходя на улицу из здания Центрального вокзала, когда от самого офиса через проспект тянется очередь за бесплатным супом, когда у тебя в Коннектикуте жена уже на сносях, то считай, что тебе повезло, и старайся не думать о том, что может случиться дальше.

У них уже был маленький сын Артур, и в глубине души Томас надеялся, что следующим ребенком тоже окажется мальчик, но Грейси не сомневалась, что родится девочка, и хотела назвать ее Марджори Уэллс. Уэллс была ее девичья фамилия.

Как правило, Томас Пирс возвращался с работы примерно в половине седьмого вечера. Жил он в каменном, необычном на вид доме с круглой башенкой на крыше, увенчанной бутафорской деревянной стеной с бойницами. Дом располагался в районе Стамфорда под названием «Излучина реки». Томас выпивал свой привычный бокальчик, пока жена укладывала ребенка и готовила им обоим ужин.

Грейси обладала весьма недурными кулинарными способностями, если учесть, что выросла она в семье, где была прислуга, и готовить ее никто никогда не учил. Она руководствовалась изданием под названием «Кулинарная книга миссис Уилсон», где фигурировали блюда, на которых Томас вырос, плюс несколько довольно экзотических изысков вроде китайского рагу – восточного деликатеса, состоящего из свинины, капусты, лука и густого коричневого соуса из муки, масла и бульона. Чуть позже ей в руки попалась «Универсальная поваренная книга», а появление десертов «бабка» и мацебрай вызвало у Томаса восторг вкупе с чувством вины. Он никогда не говорил жене, что его мать была еврейкой.

Как-то вечером ему случилось выйти с работы вместе с новым коллегой по имени Джордж, которого фирма взяла писать сценарии для радиороликов. Джордж, как выяснилось, жил вместе с семьей своей сестры в городке Дариен, где он оказался в силу явно не самых благоприятных обстоятельств, и когда поезд доехал до Гринвича, Томас Пирс пригласил коллегу к себе домой поужинать. Известить об этом Грейси не было никакой возможности. Телефон на станции не работал, а когда они добрались до аптеки, там уже два человека стояли в очереди к единственной телефонной будке. Так что в итоге они поехали домой и прибыли, когда уже садилось солнце.

Грейси была недовольна, однако принесла обоим выпить и удалилась на кухню сообразить, что же делать дальше. Очень жаль, что на тот вечер не планировалось китайское рагу, к тому же утром она купила у мясника только четыре бараньи отбивные. Все, что Грейси смогла придумать, – это почистить и сварить побольше картошки. Уложив ребенка спать, она плеснула себе немного шерри и вернулась в столовую.

Разговор, по крайней мере, шел не о работе. Говорили о сестре Джорджа, которая вышла замуж за очень неприятного типа, и хотя все студенты колледжей были слабаками, Грейси лично для себя уже решила, что Джордж – тоже слабак. Но главное заключалось в другом.

– Как же нехорошо все сложилось у вашей сестры, – заметила Грейси.

– Да. Она девчонка не из глупых. Представить не могу, почему она так поступила.

Они еще немного выпили, и Грейси поставила жариться отбивные. Если бы она знала заранее, если бы ей дали хотя бы пару часов, она бы приготовила рагу, которого с лихвой хватило бы на всех троих. В «Универсальной поваренной книге» она вычитала рецепт овощного рагу с курицей вместо говядины и хотела его попробовать. Сделать больше из меньшего стало ее своеобразной чертой. За четыре года семейной жизни, совпавшие с четырьмя годами Великой депрессии, она взяла себе за правило откладывать что-то из денег на хозяйство – примерно четыре-пять долларов в неделю. Если им что-то требовалось – для дома, для ребенка, даже для Томаса, – она говорила, что это обойдется чуть дороже, чем она на самом деле думала, а потом придерживала оставшееся. Это почти напоминало работу. Прошлой весной она даже открыла счет в Первом Стамфордском банке – разумеется, общий счет, и Томас не то чтобы об этом ничего не знал.

– Жаль, что я не смог, – говорил гость, когда она вернулась с отбивными. Оба вели себя вежливо – Джордж, жадно уминавший все с тарелки, казалось, по достоинству оценил ее кулинарное мастерство. Только вот никто из мужчин и словом не обмолвился о ее тарелке, где лежало лишь картофельное пюре. Гость не умолкал ни на секунду, продолжая есть, и Грейси пришлось во всех подробностях наблюдать, как жуют так предвкушаемые ею бараньи отбивные, но она сосредоточилась на картофельном пюре и пыталась следить за разговором.

Была в Нью-Йорке одна квартирка в квартале Тюдор-сити по соседству с Ист-Сайдом в районе Сороковых улиц, совсем недалеко от офиса. Джордж сходил на нее посмотреть, взяв с собой «даму сердца» – Грейси очень постаралась не расспрашивать о ней – и увидел милое и уютное местечко. Излишне было говорить, что квартирка могла достаться ему за гроши с учетом того, как обстояли дела в городе и что половина здания пустовала. Но в том-то и дело: у него не было этих грошей. Только зарплата и дом, который никто не хотел покупать, расположенный на северо-западе Коннектикута.

– А в каком городе? – спросил Томас просто из вежливости.

Ближайшим населенным пунктом была деревня под названием Фолс-Виллидж, недалеко от городка Канаан, ответил Джордж. Дом стоит на берегу озера и когда-то принадлежал его матери. Он там не был пару лет, но выставил его на продажу через риелтора в Лейквилле. Ничего себе времечко выбрал, а? Посмотреть дом никто так и не приехал.

– А что за дом? – поинтересовалась Грейси. Ей пришлось сказать гостю, что отбивных больше не осталось, но она передала Джорджу блюдо с картофельным пюре.

Дом старый, постройки где-то 1880-х годов, предположил Джордж. Затем примерно в 1905 году его родители сделали к нему пристройку с кухней на первом этаже и со спальней на втором, так что наверху теперь три спальни. Он стоял на прилегающей к нему земле общей площадью примерно в полтора с лишним гектара. Но ему удалось продать земельные участки незадолго до «Черного четверга», так что теперь земельное владение у дома составляло всего лишь две десятых гектара, однако остался спуск к небольшому озеру под названием Чайлд по фамилии семьи владельцев дома и Джорджа тоже.

– И за сколько вы пытаетесь его продать? – спросила Грейси, перестав есть.

Когда он назвал ей сумму, она встала из-за стола и поднялась наверх. В верхнем ящике комода лежала ее чековая книжка в кожаной обложке, которую было трудно открыть. Раньше она никогда не выписывала чеков.

Было трудно сказать, кто из мужчин испытал большее потрясение.

«Моя жена, устроительница трапезы и уюта», – иногда нараспев произносил Томас Пирс в течение многих лет после того памятного вечера, делая рукой широкий и царственный жест. Он стал собственником, своего рода помещиком, и любил обозревать свои владения. Ему нравилось сидеть на крыльце вместе с гостями и глядеть на лужайку, плавно спускавшуюся к берегу озера, где плескались волны, наблюдая, как его двое детей, Артур и Марджори, на маленьком причале играли в рыбалку. В летнее время он проводил там весь август. Здесь он был счастлив, как нигде и никогда. После войны (ему удалось вернуться живым с Тихоокеанского театра военных действий, а его коллеге Джорджу Чайлду повезло меньше) он рассказывал жене, что слушал плеск дождя по озерной воде, когда пытался уснуть под открытым небом далеко-далеко от дома.

Каменный дом в Стамфорде с башенкой и бутафорской стеной с бойницами перешел к Артуру, который продал его и уехал – куда бы вы думали – в Хьюстон. Его племянница, Грейс Рейнхарт Сакс, никогда не видела своего дядю.

Дом у озера достался Марджори, впоследствии ставшей матерью Грейс. Марджори каждое лето проводила там по крайней мере неделю, за исключением, по иронии судьбы, года, когда родила дочь, а после ее смерти дом перешел к Грейс. Грейс тоже любила этот дом, как мать, как дед и как та, в чью честь ее назвали – как ее практичная и умная бабушка. Но никому этот дом не был нужен так, как Грейс в этот непростой час.

Куда еще она могла податься в тот день, спасаясь бегством из своей квартиры на Восемьдесят первой улице с вещевым мешком, где лежала одежда сына, с чемоданом книг и ноутбуков, с лопающимся мусорным мешком, набитым нижним бельем, свитерами и туалетными принадлежностями, а также с очень дорогой скрипкой? Фасад ее дома уже был освещен, как вход в кинотеатр в день премьеры: стояли два фургона новостных телеканалов, всюду вились электрические провода, а изнывавшие от ожидания зеваки галдели и орали, как расстрельная команда. Волчья стая репортеров нашла ее дверь и притаилась в ожидании, пока она выйдет из квартиры, но один из консьержей, совершенно неожиданно сжалившись над Грейс, не говоря ни слова, провел ее в подвал, подхватил на плечо мешок с вещами, взял чемодан и вывел ее в переулок, тянувшийся за тридцать пятым домом Восточной Восемьдесят первой улицы. На Мэдисон-авеню помог ей погрузить вещи в такси и отказался от чаевых. Однако же он, кажется, больше не мог смотреть Грейс в глаза.

Всего три часа спустя они с Генри ехали во взятой напрокат машине на север по Со-Милл-роуд, погода за окном (холодно, небо затянули тучи) полностью соответствовала охватившей Грейс ледяной дрожи. Она могла сказать Генри лишь то, что с дедушкой все хорошо, и с Евой тоже нормально, но кое-что случилось, и да, конечно, она все объяснит без утайки (ну, почти без утайки, подумалось ей). Но не сейчас, потому что дорога занимает все ее внимание. И это была истинная правда. Со-Милл-Роуд, и так петлявшая в лучшие времена, сделалась еще и скользкой, и пару раз (ей совсем это не привиделось) она видела на дороге наросты наледи. А еще пару раз представила, как машину занесет, та пойдет юзом, завертится, разлетится на куски, и их с Генри больше не станет. От этого Грейс еще крепче вцепилась в руль, пока спину не заломило, и подумала – подобное впервые пришло ей в голову, и новизна этой мысли ужасала: «Я тебя за это ненавижу».

Он был любовью всей ее жизни, верным спутником, опорой, мужем. На него она призывала равняться своих пациентов-мужчин, его достоинства приводила в пример воображаемым читательницам своей книги в ответ на вопрос, какими качествами должен обладать мужчина, за которого стоит выходить замуж. Она не верила, что способна возненавидеть его, что бы ни случилось. Но сейчас Грейс казалось, будто каждая клеточка ее тела, обожавшая Джонатана и тянувшаяся к нему, сменилась клеточкой, его отторгающей и презирающей, – словно некая жуткая установка для гемодиализа очистила Грейс, сняла с нее всю шелуху. Однако обновленная и очистившаяся Грейс уже не могла жить так, как должно жить человеческое тело. Она не могла стоять прямо, не могла говорить, чувствовать, заботиться о Генри, вести машину на нужной скорости по извилистой дороге, местами покрытой наледью. Все ее существо настолько сосредоточилось на пункте назначения, что Грейс не представляла, что будет делать, когда наконец туда доберется.

По крайней мере, она помнила дорогу, хотя не ездила по ней очень давно. Помнила первые поездки: в автомобиле – универсале с обивкой из бутафорского дерева, под завязку нагруженном припасами на все лето для нее и для мамы. (Каждый вечер пятницы они подхватывали отца на вокзале в Пикскилле и отвозили его обратно по воскресеньям.) Позже, в старшей школе, Грейс с Витой пробирались туда тайком одни, чтобы пошалить (иногда с бойфрендами). А однажды, уже в колледже, устроили шумный ностальгический уик-энд, собрав своих одноклассников по Рирдену, успевших стать студентами, пили там пиво и обливали им школьные дневники. Грейс приезжала туда писать диплом той весной, когда познакомилась с Джонатаном, оставив его проходить практику по инфекционным болезням и клиническим методам лечения в женской больнице в Бригаме. А потом так по нему заскучала, что целыми днями читала собрание маминых пожелтевших романов и едва одолела несколько страниц из трудов Берреса Ф. Скиннера.

Вскоре, всего через несколько месяцев, состоялась свадьба, и торжество проходило на спускавшейся к озеру лужайке. Может, они слишком поспешили, сказала бы ее мама, но она отличалась старомодными взглядами и считала, что для всех пар необходима помолвка по образцу литературных произведений Эдит Уортон. К тому же мама к тому времени уже умерла и поэтому не могла возразить. Что же до отца… ну, Грейс не хотела устраивать пышную церемонию. Они собирались пожениться, а не просто жить вместе – и это было важно для обоих. Или, по крайней мере, для нее, а Джонатан хотел того же, что и она. И оба не собирались венчаться или устраивать пышное торжество, демонстрируя богатство. Грейс и Джонатан – просто двое людей, которым посчастливилось найти друг друга. Оба начинали профессиональные карьеры и предпочитали одинаковый образ жизни: комфорт, положение в обществе, воспитание детей и помощь в борьбе с человеческими страданиями хотя бы в немногих из их бесчисленных проявлений. Оба хотели достаточного количества денег, чтобы уверенно стоять на ногах и иметь возможность покупать какие-то красивые вещи, но ничего безвкусного или вызывающего. Оба хотели получать удовольствие от своей работы и, конечно же, добиваться успехов в ней, уважения коллег и благодарности пациентов. И конечно, оба хотели быть уверены, что их таланты, упорная работа и бескорыстие идут на пользу и во благо другим. Не слишком амбициозная жизненная позиция. Лишенная… Ведя машину на север по Со-Милл-роуд в сгущающихся ранних зимних сумерках, Грейс пыталась подобрать верные слова. «Лишенная спеси и высокомерия».

Что же до семьи Джонатана, то они о ней много говорили. Грейс познакомилась с его родней во время довольно неловкого и натянутого обеда в китайском ресторане и последовавшей за ним прогулки вокруг Рокфеллер-центра. Джонатан практически не виделся с семьей с того дня, как уехал в Университет Джона Хопкинса, и, само собой разумеется, с момента поступления в колледж родители отказались оказывать ему финансовую или какую-либо другую помощь. Его обучение оплачивалось советом попечителей университета, средствами от его подработок, а чуть позже – и бездетной пожилой дамой из Балтимора, проявившей к нему интерес. Джонатан познакомился с ней, когда доставлял стулья на вечеринку, и в итоге последний год обучения в колледже прожил у нее в гостевой комнате. Грейс знала, что семья отказывалась принимать и любить Джонатана, не понимала его стремления стать врачом и открещивалась от любой ответственности за содержание сына. И все же свадьба есть свадьба, новая глава жизни, так что с некоторым дискомфортом пришлось смириться, а потому семейство Джонатана официально пригласили. Но те на приглашение не ответили, и лишь много позже, разглядывая полученные из фотоателье снимки, Грейс узнала, что один молодой человек – высокий и полноватый, с такими же темными вьющимися волосами, как у Джонатана, но без его всегдашней улыбки и добродушия – на самом деле был младшим братом Джонатана, Митчеллом. Он приехал, засвидетельствовал свое присутствие и отбыл восвояси, даже не поговорив с Грейс.

«Ну и семейка», – подумала она.

Как вообще Джонатан мог появиться на свет у таких родителей?

На свадьбу Грейс надела старомодное платье, которое нашла в бутике винтажной одежды рядом с Гарвард-сквер – времен короля Эдуарда Седьмого, как полагала продавщица, – туфли от Питера Фокса из Гринвич-Виллидж и ожерелье из маминого туалетного столика с зеркальными ящичками. А на свадебный прием пригласила лишь Виту, потому что не собиралась оценивать своих друзей и подруг по колледжу: троих, вместе с которыми жила в общежитии Киркленд-хаус, двоих, с которыми целое лето проработала официанткой в ресторане «Виноградник», девчонок с семинара по творчеству Вирджинии Вульф на предпоследнем курсе, с которыми так сблизилась, что они еще полтора года устраивали ежемесячные чаепития (с марихуаной). Позвала только Виту – самую близкую свою подругу с момента поступления в колледж.

Важнее Виты был только Джонатан.

Джонатан занял место выше лучшей подруги с того самого вечера на медицинском факультете – точнее говоря, под медицинским факультетом, – когда Грейс отправилась на поиски туалета, а вместо него наткнулась на студента-медика с взъерошенными волосами, улыбающегося, целеустремленного, с корзиной грязного белья и книжкой про Клондайк.

«Вот и хорошо. Теперь можно перестать ходить на свидания».

Грейс и Джонатан вдвоем едва прошли коридор, разве что он сдал в стирку белье, а она заскочила в туалет, который оказался прямо за углом, но даже в этом случае просто невероятно, сколько они успели узнать друг о друге. За полчаса, а может, даже меньше, она разузнала не только основные факты из его жизни – где он вырос и учился, из какой он семьи, информацию о специализации и стипендии, – но и его мировоззрение и то, какое место он собирается занять в жизни. И это оказалось легко: никаких туманных намеков, никакого притворства. Он же не побоялся напрямик спросить ее, кто она и чего хочет. А потом, когда она ему ответила, он также без малейшего страха сказал, что хочет того же.

Когда примерно через полчаса появилась встревоженная ее долгим отсутствием Вита, Грейс повернулась к подруге с восторженной улыбкой на лице и сказала:

– Вита! Это Джонатан Сакс.

Грейс не стала уточнять – этого не требовалось – лучшей подруге, которая раньше видела ее с незначительным, но в какой-то мере неизбежным количеством менее достойных кавалеров: «Посмотри, кто здесь. Это тот самый мужчина».

Ее мужчина.

Естественно, представленная Джонатану Саксу – взъерошенному, но очаровательному, находчивому и проницательному, явно самолюбивому, понимающему и чуткому, уже специализирующемуся на педиатрии (в онкологию он углубится позже), – Вита продемонстрировала свои самые лучшие манеры. Грейс прекрасно знала и понимала эти манеры – их Вита пускала в ход при общении с самыми ненавистными преподавателями в Рирдене, со своим отцом, которого она едва выносила, и с родителями парня, с которым встречалась с прошлой зимы. Тогда тот парень был наверху на вечеринке и ждал, пока Вита вернется. И все они думали, что делают Грейс одолжение, не выражая напрямую свой явный антисемитизм. Вежливая, очень вежливая, чрезвычайно вежливая… ненависть и отвращение. Это обидно, но со временем пройдет, думала Грейс. Так должно быть, и так будет, потому что она не собиралась бросать свою самую старую и лучшую подругу, но и не намеревалась расставаться с этим красивым, добрым, замечательным и очаровательным мужчиной. Она пыталась заставить себя дождаться, пока случится неизбежное, но ждать становилось все труднее и труднее, и Грейс начала испытывать легкое раздражение. А поскольку их отношения только начинались, а любовь – только расцветала, Грейс и Джонатан не сильно искали чьей-то компании. К тому же он был под завязку занят учебой, больничной практикой и написанием диплома. И так вышло, что с Витой они виделись редко, предпочитая почаще уединяться подальше от посторонних глаз. Однако несколько раз им удавалось собраться вместе по вечерам, и общение получалось напряженным. Хотя Джонатан пытался – Грейс подмечала эти его настойчивые попытки – вывести Виту на разговор о ней, о ее интересах, о ее целях в жизни, внимательно смотрел на нее при беседе, Вита никогда с ним не откровенничала.

– А тебе не кажется, что она завидует? – спросил ее Джонатан той осенью.

– Не глупи, – отмахнулась Грейс.

Начиная с седьмого класса, Вита одобряла или не одобряла каждого мальчика, с которым встречалась Грейс. Каких-то она превозносила с диким восторгом, каких-то считала в каком-то смысле (или во всех смыслах) недостойными. Но с того вечера в подвале медицинского факультета в их отношениях появился лед, и со временем все становилось только хуже. И года не прошло, как Вита просто уехала, и их пути разошлись. Судя по всему, окончательно и необратимо.

Машина, кажется, называлась «Хонда». Грейс не обратила внимания, она просто указала на желтый список, затянутый в прозрачную пленку, и подумала: «Машина». Она не разбиралась в автомобилях, да они ее и не волновали. Одно время у них был свой «Сааб», который Джонатан купил – кто бы мог подумать – у отца одного из своих пациентов, но гараж обходился так безумно дорого, что они ездили на машине только летом. Два года назад Грейс заключила долгосрочное лизинговое соглашение с агентством в Вест-Сайде, но в данной ситуации не решилась ехать так далеко, да и все равно не могла себя заставить обратиться к кому-то, кто знал ее хотя бы как имя в ежегодном арендном договоре с 1 июля по 31 августа.

Грейс стала наугад нажимать на кнопки управления, пока не опустилось стекло, после чего жадно принялась глотать холодный воздух.

Уже совсем стемнело, когда они доехали до шоссе 22, начинавшееся там, где в Брустере кончалась федеральная трасса 684. Можно было добраться и быстрее. За многие годы Грейс перепробовала различные маршруты, но именно этот ее успокаивал. Здесь время от времени мелькали знакомые названия: Уингдейл, Онионтаун, Довер-Плейнс. После Амении она свернула в штат Коннектикут. Генри, прежде дремавший с книгой в руках, сел прямо и поправил ремень безопасности.

– Есть хочешь? – спросила его Грейс.

Он ответил, что нет, но она знала, что в доме нет еды, а потом ей не захочется куда-то ехать, так что они остановились в Лейквилле, зашли в пиццерию и сели за единственный столик, не занятый старшеклассниками из школы Хочкис. Пицца блестела от жира, а в салате, который Грейс заказала себе, оказалось так много майонеза, что он словно растекался прямо у нее на глазах. Они ели молча. Перед отъездом зашли в местный магазинчик и купили молока и яблок. Шагая вдоль витрины, Грейс пыталась найти что-то еще, что смогла бы съесть, но так ничего и не выбрала. Она представила, как скажет Генри: теперь нам придется жить на молоке и яблоках. Спросила, найдется ли в магазине пол-литровая бутылка шоколадного йогурта или шоколадное печенье, но ей предложили только простой шоколад.

– А долго мы там пробудем? – спросил Генри.

– А долго пряжа прядется? – Именно так она отвечала на вопросы, на которые нет ответа.

От шоссе к дому вела подъездная дорожка, круто спускавшаяся к самому крыльцу, и Грейс прекрасно помнила, каково ездить по ней в декабре. Дотащив вещи до заднего крыльца, она продрогла до костей и хотела побыстрее провести Генри в дом, но там было ничуть не теплее. Генри включил верхний свет и растерянно остановился посреди комнаты.

– Все понимаю, – сказала Грейс. – Давай разожжем огонь.

Но дров не нашлось: последние они израсходовали в начале сентября, когда запирали дом на зиму. А одеяла в спальнях наверху могли согреть лишь летними ночами или в прохладные дождливые дни, но были бесполезны в такой пробиравший до костей холод, проникающий во все щели старого дома. Его не утеплили. Об этом Грейс старалась не думать.

– Завтра, – сказала она сыну, – мы раздобудем пару обогревателей. И разживемся дровами.

Тут она умолкла. Ей хотелось добавить, что это вроде как приключение, испытание характера на прочность, но всего лишь за последние несколько часов Генри перестал быть мальчишкой, который бы в это поверил. Теперь он превратился в мальчика, который без единого слова уселся на заднее сиденье взятой напрокат машины, нагруженной их второпях кое-как упакованными вещами, и в спешке отправился куда-то в неизвестность. Он бежал от чужих преступлений. На самом деле от этих преступлений бежали они оба.

– Генри?

– Да?

Он стоял не двигаясь, засунув руки в карманы пуховика и выдыхая легкие клубы пара.

– Я все улажу, – пообещала Грейс.

И удивилась своему столь уверенному тону. Ведь до сих пор она думала только о том, как «убраться из города», в голове не нашлось места мыслям о завтрашнем утре или тем более следующей неделе. До каникул в Рирдене еще семь учебных дней. У нее оставались пациенты. А еще взятая на прокат машина, которую нельзя держать вечно. Потом книга, которую, как предполагалось, опубликуют. Существовала очень даже реальная вероятность, что ее имя – и, господи, ее лицо – уже фигурировали в местных сводках новостей или на веб-сайтах, и их мог увидеть любой из ее коллег, любой из пациентов, любой родитель учеников Рирдена, любой человек, знавший ее мужа лучше, чем она сама. Но прямо сейчас весь кошмар казался слишком абстрактным, чтобы тратить на него скудные остатки рассудка или силы воли. В данный момент Грейс окружал крошечный мирок, простирающийся на расстояние выдоха, не дальше.

– Все у нас образуется, – сказала она сыну, и затем в слабой надежде на то, что хотя бы он ей верит, снова повторила эти слова.

Глава семнадцатая

Неопределенность и недоверие

Уже позже Грейс поражалась тому, насколько легко оказалось разбить свою жизнь на куски. Жизнь – постоянно напоминала она себе – настолько размеренную и стабильную, что даже ее адрес, несмотря на некоторые кратковременные перемещения, не поменялся с самого ее рождения. Детские ясли и садик, куда ходила она, а затем ее сын, приятные прогулки по Мэдисон-авеню, где менялись лишь названия магазинов и виды чрезвычайно дорогих товаров в витринах, кофейни, автобусные остановки, гувернантки со всех концов света, водившие или возившие в колясках своих подопечных на игровую площадку на Восемьдесят пятой улице… Все это стремительно исчезает. Останется лишь неодолимое стремление согреться и добыть средства к существованию, а спокойствие сменяется состоянием неопределенности и недоверия.

На следующий день она перегнала машину через границу штата Коннектикут в город Питтсфилд, штат Массачусетс, где, как ни странно, без лишних разговоров, купила одну из подержанных машин автопрокатной компании – ничем не примечательную «Хонду». Затем они с Генри отправились в оптовый торговый центр недалеко от Грейт-Баррингтона, чтобы купить пуховые одеяла, зимние сапоги и термобелье (такое, как ей казалось, надевали лыжники). В большом хозяйственном магазине Грейс нашла комнатный электрообогреватель, который продавец расхваливал как совершенно безопасный, и пистолет для работы с герметиком – Грейс не была уверена, что знает, как им пользоваться, к тому же вообще сомневалась в его нужности, но все равно купила – скорее для самоуспокоения. Потом они отправились в супермаркет. На обратном пути Грейс свернула по дорожному указателю на длинную боковую дорогу к домику с острой деревянной крышей, где торговали древесиной, и договорилась с пришедшим в изумление мужчиной в промасленной куртке, чтобы тот доставил им три с половиной кубометра напиленных дров. Она привыкла покупать дрова небольшими охапками, завернутыми в пластик, и была не совсем уверена, что собой представляют эти три с половиной кубометра, но он обещал привезти ей весь груз к утру, так что это было хоть что-то. Генри, обычно не отличавшийся тягой к покупкам, за весь день попросил для себя лишь одно, кроме шоколадного батончика с орехами, – антологию статей о спорте, которую увидел в супермаркете. Грейс купила ее сразу, ни секунды не раздумывая.

Вернувшись домой, они постелили одеяла на большую кровать и залезли под них. Генри – с книгой о спорте, которую начал читать еще в машине, а Грейс – с большим блокнотом, пытаясь восстановить список пациентов, в первую очередь тех, сеансы с которыми были назначены на ближайшие дни. Всем им необходимо, по крайней мере, написать уведомления по электронной почте. А большинству потом придется и позвонить. Сейчас она об этом думать не собиралась. Комната, не та, где она спала летом с детского возраста, а та, которую по-прежнему считала «родительской», в лучах скудного зимнего солнца казалась какой-то чужой, унылой и безрадостной. Стены из старых сучковатых сосновых досок выглядели иссохшими, словно из них исчезло что-то такое, что ощущалось лишь в теплую погоду. Старые картины – какие-то еще со времени бабушки и дедушки, какие-то купленные ею на блошином рынке у шоссе 7 – словно подернулись пеленой и поблекли.

Осмотревшись как следует, Грейс поразилась, что тут нет ни одного предмета, имеющего какое-либо отношение к ее жизни. Ни единого. В нью-йоркской квартире она внимательно оценивала каждую вещь, что попробовала сделать и здесь. Старые фотографии, четыре поколения ее семьи, на законных основаниях владевших этим домом, казались лишенными смысла, а их совместные фото с Джонатаном выглядели особенно оскорбительными. Детские поделки (ее и Генри), занятные находки, принесенные из леса или с берега озера, книги, привезенные из города и оставленные здесь на полках, вырванные из журнала «Нью-Йоркер» статьи, старые номера трех-четырех научных журналов, за публикациями в которых она следила, – какое отношение все это имело к ней теперь, тут, где они с сыном свернулись под совершенно новыми пуховыми одеялами на старой родительской кровати? И как долго это продлится? До конца вечера? Или до окончания новостного цикла? Или целый год?

Или до окончания ядерной зимы, когда кто-то (кто именно?) даст сигнал отбоя?

Даже думать об этом было невыносимо, так что Грейс решила отвлечься на дела, запланированные на утро понедельника. Первым делом составила текст письма пациентам: «Ввиду важных и непредвиденных обстоятельств мне необходимо взять отпуск и временно приостановить практику. Я не могу должным образом передать мое самое искреннее сожаление, что придется прервать нашу совместную работу на неопределенный срок. Я, разумеется, с удовольствием помогу вам найти временную замену в лице другого психоаналитика, так что если вам нужны рекомендации, или вы бы хотели обсудить альтернативные варианты, пожалуйста, в любое время пишите мне на электронную почту…»

Последнее было не только жестом вежливости, хотя в данный момент Грейс не могла просматривать свою электронную почту. Прошлым летом она заплатила местной провайдерской компании за установку вай-фай роутера, и тот работал, пусть и медленно, однако теперь ни она, ни Генри – что куда существеннее – не смогли заставить его заработать снова. Так что Грейс направилась – движимая необходимостью, осторожно и в полном ужасе – к деревенской библиотеке Дэвида М. Ханта, старинному кирпичному зданию, мрачный вид которого идеально соответствовал ее состоянию. Потратив полчаса на регистрацию, она словно воздвигла невидимый барьер между собой и всеми своими пациентами. Сеансы им больше не потребуются, твердила она себе, раз за разом нажимая «отправить», простым движением перерезая ниточку доверия, которым пациенты по неосторожности к ней прониклись. Грейс отказалась сделать массовую рассылку и отправляла одно и то же письмо всем пациентам индивидуально – каждая такая отправка причиняла боль, словно очередная щепотка соли на ране.

После она откинулась на спинку стула, глядя в бездушный монитор на небольшой подставке в тихом, устланном коврами библиотечном зале, и отметила про себя, как же тихо и спокойно это все завершилось. Или нет, не совсем тихо и спокойно. Это напоминало шепот, раздавшийся в полном безмолвии пещеры – прокатившийся с оглушительным эхом и исчезнувший навсегда. Почти никто не счел нужным ей ответить. Одна женщина, наведывавшаяся к Грейс только в периоды обострения, прислала письмо с просьбой о рекомендации. Лиза, брошенная жена, муж которой жил сейчас с другим мужчиной в квартире с картиной Марка Ротко, прислала очень доброе, прекрасно написанное письмо, выражая надежду, что у Грейс «все-все» образуется. (Грейс даже думать не хотела, сколько из этого «всего-всего» известно Лизе.) А Стивен, вечно разъяренный сценарист, выкроил минутку в своем напряженном графике и обозвал Грейс «двинутой дырищей».

Эта фраза почти заставила ее улыбнуться. Почти.

Странно, но единственным человеком, выразившим искреннее негодование ее отъездом, оказался не один из пациентов, не директор школы, где учился Генри (Роберт лишь коротко написал, что Генри с радостью примут обратно в любое время, и Грейс оставалось только надеяться, что так оно и будет), и даже не отец (который обрадовался ее звонку, но задал столько жутких вопросов, что Грейс, сославшись на плохую связь, сбросила вызов). Это был Виталий Розенбаум. Он постарался ей объяснить, какое огромное неудобство доставляет ему внезапное прекращение занятий с его учеником и какими пагубными последствиями чреваты любые пробелы в музыкальном образовании Генри. Грейс прочла его письмо с какой-то сладкой ностальгией по временам блаженного неведения. Учитель музыки обычно не пользовался электронной почтой и сдался лишь тогда, когда один из учеников привез ему старый компьютер, установил операционную систему, доходчиво и тщательно объяснил (и даже распечатал инструкции), что нужно пошагово сделать, чтобы написать, отправить и получить электронное письмо. И Виталий Розенбаум пользовался электронной почтой в исключительных случаях, когда был лишен более приятных и привычных форм общения. Но все же ему удалось передать (в трех сжатых и неточно составленных сообщениях) всю полноту своего неудовольствия отсутствием Генри, он даже дерзнул высказать предположение, что Грейс пренебрегает материнскими обязанностями, поскольку по неким эгоистическим соображениям увезла сына из города.

Виталий Розенбаум, по крайней мере, явно был не из числа тех, кого интересуют новости. Он не читал ни «Нью-Йорк пост», ни «Нью-Йорк таймс», ни журнал «Нью-Йорк». Не смотрел шестичасовые новости. Не зависал на сайте NY1.com. Старик настолько замкнулся в своем не особо счастливом мирке, что понятия не имел о причинах отсутствия Генри Сакса.

Как же Грейс жалела, что остальные люди не такие.

Выделенного ей времени оказалось недостаточно, и Грейс продлевала сеанс снова и снова, чтобы отменить очередную встречу, сообщить новости очередному человеку, постепенно разрывая связи со своей прошлой жизнью. В деревенской библиотеке мирно шептались посетители, а где-то на юге, всего в нескольких часах езды отсюда, воцарился хаос, и постукивание по клавишам клавиатуры стало для Грейс своеобразной границей между этими мирами. Сидя на вращающемся кресле перед компьютером, она разрывалась между двумя противоположными желаниями – знать и не знать, как изменилась ситуация. И в итоге победило последнее.

Потом она выйдет из системы, встанет и отправится на поиски Генри, который уже прочел антологию статей о спорте и приступил к биографии Лу Герига. Грейс отвезет сына домой в промерзлое здание на берегу покрытого тонкой коркой льда озера по крайней мере еще на день. В камине она разведет огонь (и этому придется научиться), уложит Генри на диван и укроет одеялами, включит свет, чтобы он мог читать, а сама приготовит что-нибудь горячее. А затем, когда прохладный дневной воздух постепенно сменится ночным морозом, Грейс, вероятно, предпримет осторожную попытку обдумать сложившиеся обстоятельства.

Наверняка она знала только одно: где бы ни находился Джонатан, он все еще был вне пределов досягаемости Мендозы, О’Рурка, Полицейского управления Нью-Йорка и, насколько ей было известно, ФБР и Интерпола. В противном случае Мендоза сразу бы ей позвонил. Вообще-то Мендоза и вправду звонил раз в несколько дней, не только чтобы выяснить, общалась ли она с Джонатаном, но и узнать, как дела у нее и у Генри. (Она считала себя обязанной отвечать на эти звонки, потому что Мендоза никак не препятствовал ее отъезду.) Грейс никогда не брала трубку, если звонил не Мендоза или не отец, но поскольку ее мобильник прослушивался, выключить его она не могла. Телефон же, номер которого указан во всех справочниках по нью-йоркским психоаналитикам (узкая специализация: семейные пары), трезвонил постоянно, и пришлось отключить звук. Голосовые сообщения Грейс слушала только от знакомых людей, все остальные сразу же удаляла. Но вдруг, за несколько дней до Рождества, зазвонил старый телефон, висевший на кухне, его архаичный треск она слышала разве что в сериалах середины XX века. Телефон бренчал беспрерывно, начиная примерно с двух часов дня и до самого позднего вечера. Определителя номера в нем, конечно, не было – Грейс вообще сомневалась, что этот телефон возможно так модернизировать. Все еще колеблясь, она положила руку на трубку.

Сняв ее и не сказав ни слова, Грейс после некоторой паузы услышала возбужденный и взволнованный женский голос:

– Это Грейс?

Грейс очень, очень аккуратно повесила трубку, словно стараясь не напугать женщину на другом конце провода. Потертый шнур, соединяющий телефон с розеткой над плинтусом, вдруг показался ей жутким, и она выдернула штекер.

Значит, кто-то уже знает, где спряталась Грейс, но никто пока не приехал. Это хорошо. Ведь ради этого она сюда и прибыла, верно? Чтобы убежать подальше из города, где все ее ищут? И, очевидно, журналистам не очень-то хотелось мчаться за ней в какую-то деревню в Коннектикуте. Всего лишь соседний штат, но Грейс – а значит, и вся история тоже – больше не представляла собой такой важности, чтобы за ней гнаться. Эта мысль обнадежила Грейс, вселила крупицу уверенности.

Но тут она вспомнила, что кого-то действительно убили и двое детей остались сиротами. Весь оптимизм сразу пропал.

Грейс оказалось легко оборвать все связи со своей прежней жизнью. Но она понимала, что не заслужила этой привилегии, стоило только вспомнить о «забрызганной кровью квартире» и о том, что пришлось увидеть Мигелю Альвесу.

Проведя целый час за унизительным телефонным разговором с незнакомым служащим банка «Морган Стэнли», Грейс узнала, что деньги с ее счетов никуда не исчезли. По крайней мере, не все – 16 декабря, в день убийства Малаги Альвес, с ее счета были сняты и обналичены двадцать тысяч долларов.

«С пачкой наличных и пригоршней драгоценностей ты можешь податься куда угодно», – с горечью подумала Грейс.

В обстоятельствах, в которых оказалась она с сыном, можно было считать привилегией даже возможность убежать в старинный дом, пусть промерзший и отапливаемый дровами. Ведь у нее были деньги и на эти самые дрова, и на еду. Но тот факт, что всю недвижимость, в том числе и на Манхэттене, она получила в наследство, сейчас вызывал некое чувство вины. Хотя нет, не вины. На самом деле Грейс всегда гордилась тем, что не заботилась о деньгах и не гонялась за экстравагантными вещами. Но опять же – она могла себе это позволить.

Теперь же, коченея от холода в родительской кровати, где лежала рядом с сыном (целиком погрузившимся в биографию Лу Герига), в домике, который четыре поколения ее семьи называли «домом» (по крайней мере, на теплые летние месяцы), с холодильником, полным продуктов, беспечно купленных на кредитную карту, с новой (пусть и далеко не роскошной) машиной, бездумно купленной на средства с той же кредитной карты, Грейс с яростью подумала: «Мне не в чем себя винить».

Однако эта ярость длилась недолго.

Иногда поздними вечерами, когда Генри уже спал, она, надев куртку, выходила из дома с пачкой сигарет, найденной в одном из кухонных ящиков. Она понятия не имела, чьи они и как сюда попали. Грейс спускалась к воде, ложилась на покрытый инеем причал и закуривала. И шальная радость возвращалась, обжигая горло, широкой струей заполняя легкие и разносясь с кровью по всему телу. Она наблюдала, как белое облачко дыма ускользает в ночную тьму – явственное доказательство того, что по крайней мере в эту минуту она жива, пребывает в здравом уме и более-менее способна действовать. Ей подумалось, что именно это и вызывает зависимость – яркое подтверждение собственного существования. Это опьяняло. Это вселяло необходимую уверенность и придавало сил.

Она не курила восемнадцать лет, с того самого вечера, как повстречала будущего онколога, но не помнила, чтобы когда-то раньше курение вызывало у нее такой шквал эмоций. Теперь, затянувшись, Грейс ощутила, что в миг, когда в ее жизни появился Джонатан, кто-то будто нажал огромную клавишу «пауза», которую отпустил только сейчас. Внезапно она словно вернулась в те студенческие годы, когда все большие решения и события еще ждали ее впереди. Вот только теперь у нее появился ребенок и некая символическая профессия.

А еще книга, которую вот-вот напечатают. Во всяком случае, ее готовили к печати, когда Грейс покидала Нью-Йорк. На экране телефона то и дело мелькали имена: Сарабет, Мод, Дж. Колтон. Грейс не ответила ни на один из их звонков. А сообщения даже не открывала. Почти развлечения ради она гадала, что они сочли нужным ей сказать. Статья в «Вог» так и не появится. Издание «Тудэй» вряд ли захочет снова взять у нее интервью, разве что, наверное, в связи с гибелью Малаги Альвес. Что же до самой книги… «Кто, – Грейс намеренно заставила себя закончить эту мысль, – сознательно обратится за консультацией к эксперту по семейным отношениям, чей муж завел роман с другой женщиной? Или имел ребенка от своей любовницы? Или вообще убил эту женщину? Или обворовал жену, наврал ей и бросил ее на выжженной земле неопределенности и неизвестности…»

Нет, это не боль. Что бы Грейс ни чувствовала в этот момент, лежа на спине и окоченев от холода, пуская дым в морозный ночной воздух, но это точно не боль. Однако боль не заставит себя ждать. Она была близко, очень близко. По ту сторону стены, и никто не знает, как долго эта стена продержится.

Грейс снова затянулась и выдохнула дым, глядя, как он поднимается вверх. Когда-то ей нравилось курить – но не потому, что она сомневалась во вреде курения или хотела умереть. Она не была ни невеждой, ни мазохисткой. Но тем памятным вечером она, вернувшись в квартиру, которую снимала вместе с Витой на Центральной площади, прикончила последнюю пачку сигарет, сидя на пожарной лестнице, думая о Джонатане и о его планах на жизнь. Ему она никогда не говорила, что курила. Просто больше этот факт не имел для нее значения, ведь самое важное тогда только начиналось. Но ведь это значит, что Грейс врунья, да?

В подвале переплеталось столько коридоров, и как так вышло, что она очутилась именно в том? И разве важно, что по этому коридору просто ходили чаще, чем по другим? Теперь Грейс думала, что все это уже не имело значения. Самое главное: она совершила ошибку и слишком долго не видела правды. Так она оказалась на краю причала зимней ночью, объятая и парализованная ужасом. А ее сын, почти подросток, только что лишившийся отца, свернулся калачиком, чтобы согреться в нетопленом доме, вырванный из своей привычной жизни и отчаянно нуждающийся в мудром совете, а она даже объяснить ничего ему не могла.

«Я с этим справлюсь», – подумала Грейс, выдыхая дым.

Дым утекал в застывшее небо, иссиня-черное, усыпанное сверкавшими звездами. Они и луна служили единственными источниками света, кроме лампы в гостиной и старого фонаря над крыльцом, в котором горела лишь одна лампочка из трех. В деревне пустовали почти все дома, кроме еще одного – каменного коттеджа у дальнего конца озера. Из трубы вилась тонкая струйка дыма. Вокруг было тихо. Очень, очень тихо. Разве что иногда ветер приносил откуда-то обрывки музыки, причем очень необычной. Грейс показалось, что музыка эта похожа на звуки какой-то скрипки, но не той, которую оценил бы Виталий Розенбаум. Эти звуки навеивали мысли о южных горах, где люди рядком сидели на крылечках и смотрели на деревья. Иногда по ночам она слышала один инструмент, иногда больше: вторую скрипку и, возможно, гитару. Однажды Грейс показалось, что она услышала человеческие голоса и смех, и тогда заставила себя сосредоточиться на этих звуках, словно могла смутно припомнить, на что же они походили.

Но по большей части слышалось лишь потрескивание дров в очаге и шелест переворачиваемых страниц.

Приближалось Рождество – день, о котором она вообще не думала, – и утром Рождественского сочельника Грейс повела себя как ни к чему не готовый муж. Впервые оставила Генри одного дома и поехала на север в Грейт-Баррингтон, чтобы купить ему какой-нибудь подарок. Но когда наконец добралась до торгового центра, то обнаружила, что некоторые магазины уже закрываются, и побежала вдоль витрин, в отчаянии глядя на бесполезные, непонятные, неуместные и ненужные вещи. Слоняясь между стеллажами в книжном, Грейс искала книгу, которая заинтересовала бы Генри, но вскоре пришлось убедиться, что здесь ей ничего подобного не найти. На такой подарок сын просто сказал бы «спасибо», потому что его приучили благодарить всех, сделавших что-то из вежливости. Грейс знала, что такого ему будет недостаточно. Во всяком случае, в этом году.

Поэтому она отправилась в спортивный отдел, заставив себя пролистывать книгу за книгой. История клуба «Янкиз». Хорошо. Книга о Негритянской бейсбольной лиге – это хотя бы история. И что-то о Национальной футбольной лиге – она выбрала эту книгу потому, что открыла ее наугад и прочла вполне пристойное по стилю предложение. Еще одну книгу, про баскетбол, взяла, даже не открывая, потому что уже чувствовала себя ужасно оттого, что проявляла высокомерие и снобизм. И еще набор дивиди-дисков с документальными фильмами о бейсболе Кена Бёрнса и Линн Новик – это она, возможно, даже посмотрит вместе с сыном. В подарочную упаковку все завернули прямо на кассе.

По пути к выходу Грейс заметила книги о браке и семейной жизни и почувствовала, как замедляет шаг. Она заставила себя посмотреть на них внимательнее. Несколькими годами ранее Грейс остановилась у такого же стеллажа в Верхнем Ист-Сайде, чтобы подыскать нечто полезное для своих пациентов и не только. Книги о том, как пробудить страсть у желанного мужчины. Вытянуть у него приглашение на свидание, привязать к себе и склонить к свадьбе. То есть нагородить массу преград на пути к собственному счастью. Сколько заблуждений. Сколько вредных советов. Где же холодный рассудок, с помощью которого женщина выбирает себе, например, бюстгальтер («нигде не жмет, сидит хорошо») или собаку («вот эта порода моему стилю и ритму жизни подходит лучше всего»)? Разве к выбору будущего спутника жизни не стоит подходить столь же практично? Разве при выборе мужа нужно не считывать то, что написано открытым текстом, а выдумывать какие-то радужно-туманные толкования?

И раз за разом читательницы всех этих книжек о том, как заполучить и привязать к себе кого-то, приходили к ней в кабинет и признавались в своих провальных ошибках, сетуя на разбитую жизнь. Им казалось, что они неверно заполучали и неправильно привязывали. Муж, скорее всего, флиртует с другими женщинами оттого, что она потолстела. Холодность мужчины по отношению к своему маленькому ребенку (к родным жены, ко всем ее подругам и, в конечном счете, к ней самой) вызвана тем, что она отказалась от заманчивого повышения на работе и, наверное, перестанет быть достойной женой, если они заведут второго ребенка. Женщины сами виноваты во всем. В преступлениях, реальных или мнимых. Это они недостаточно задумывались, недостаточно старались и слишком мало от себя требовали. Словно самолет рухнул на землю лишь потому, что сидевшие в салоне женщины перестали махать руками.

И самое худшее, размышляла Грейс, стоя в отделе «Семья и семейные отношения», состоит в том, что они действительно виноваты – только вот истинную причину этой вины не видят. Они не неверно заполучали и не неверно привязывали. Причина в том, что они изначально выбрали неверный путь. Вот в чем главное. И в какой же книге об этом говорится?

Свои заметки (которые потом лягут в основу книги) Грейс начала записывать довольно осторожно и неуверенно. Как-то раз, когда назначенный пациент не смог явиться на сеанс, у нее вдруг появился незапланированный час свободного времени. Предыдущая пара ушла разъяренной, и кабинет еще продолжал дрожать от напряжения и полной бесполезности высказанных увещеваний. В этот внезапно выпавший ей час передышки Грейс села за стол и написала нечто вроде манифеста о состоянии своей профессии, очень сожалея, что психоаналитики, казалось, не желали вслух заявлять об очевидном (или вообще не видели очевидного). Сколько раз они выслушивали бесконечные потоки жалоб мужей или жен на их повседневную жизнь и при этом думали: «Но вы же об этом давно знали». Знали, уже когда познакомились или начали встречаться. По крайней мере, ко времени помолвки – абсолютно точно. Вы знали, что он в долгах: это вы оплатили его задолженность по кредитной карте! Вы знали, что, выходя вечерами из дома, он всегда напивается. Вы знали, что он считает вас ниже себя по интеллекту, потому что он окончил Йельский университет, а вы – всего лишь Массачусетский. А если вы не знали, то надо было разузнать и задуматься, потому что все было яснее ясного даже в самом начале ваших отношений.

Для пациентов Грейс поезд давно ушел: когда доходило до обсуждения в кабинете психоаналитика, то взаимоотношения оставалось уже только принять как данность. Но у ее читательниц еще был шанс осмотреться и призадуматься. Вы сможете узнать и разглядеть все с самого начала, если будете внимательны, если станете приглядываться, прислушиваться и анализировать. Вы сможете это узнать, а затем критически использовать свои знания, даже если он вас любит (или ему так кажется), даже если он называет вас своей избранницей, даже если обещает сделать вас счастливой (чего, наверное, не может ни один человек в мире).

И Грейс сама хотела поведать эту истину женщинам.

«Потому что я такая компетентная и знающая», – пожурила она себя.

Как любой из принадлежащих к пишущей братии, страстно желающий и стремящийся подняться над толпой простых смертных и громогласно донести свои идеи до благодарного народа, Грейс думала: «Да здравствуем мы! Да здравствую я!»

Ну вот, все и кончилось.

По дороге домой с пакетом продуктов для праздничного стола и подарками для Генри, Грейс так крепко вцепилась в руль, что заныла спина. На улице стало еще холоднее, и она напряженно следила за дорогой, высматривая смертельно опасные полосы наледи. Лед сплошным слоем покрыл дорогу сразу за поворотом на Чайлд-Ридж, связывавшую почти все расположенные на берегу озера дома. Одолев ее почти на черепашьей скорости, Грейс подняла глаза и увидела стоявшего у почтового ящика мужчину. Позади него был каменный коттедж, скорее всего, тот самый единственный обитаемый в это время года дом у озера, и даже желание Грейс побыть в полном одиночестве не устояло перед чисто практическим соображением. Наверное, очень даже неплохо установить соседские отношения с единственным человеком в округе, обитавшим в разгар зимы в здешней глуши.

Он поднял руку, Грейс осторожно затормозила.

– Здравствуйте! – поприветствовал он ее. – Я так и думал, что это вы.

Грейс опустила стекло на пассажирской двери.

– Здравствуйте, – ответила она. Голос ее прозвучал как-то неестественно радостно. – Я – Грейс.

– О, я знаю, – отозвался он. На нем был длинный пуховик, очень поношенный, в нескольких местах из дырочек торчали перья. Мужчина казался ее ровесником, может, чуть постарше, его очень короткие волосы уже поседели. В руках он держал почту: газеты, рекламные листовки, письма. – Лео Холланд. Мы вашу маму с ума сводили.

Грейс рассмеялась, удивившись своему смеху.

– О господи, вот уж точно. Простите меня, бога ради.

Надо же – она извинялась за свою маму через несколько десятков лет после тех событий. Марджори Рейнхарт так и не забыла те летние месяцы, когда домик ее родителей был единственным на побережье. Мальчишки с дальней окраины своими моторными лодками и водными лыжами так ее доводили, что она регулярно разносила послания с просьбой не шуметь. Возможно, опускала их именно в этот почтовый ящик, подумала Грейс.

– Ах, оставьте, – добродушно произнес он. – С тех пор столько воды утекло, и в озере тоже!

– Ну ладно, – кивнула Грейс. – Вы здесь все время живете?

– Нет, не совсем. – Он переложил почту в другую руку, а освободившуюся сунул в карман пуховика. – Я тут в творческом отпуске. Сидел дома, пытался закончить книгу, и тут мне стали названивать. Расширенное совещание в отделе, пересмотр темы. Даже дисциплинарные вопросы. Так что я решил сбежать до самого окончания отпуска. У вас ведь неутепленный дом, верно? Извините, это не очень личный вопрос?

Он улыбался. Хотя это больше походило на насмешку.

– Неутепленный. А у вас?

– Более или менее. Там не то чтобы по-настоящему тепло, но пуховик снять можно. Ну а вы-то как выходите из положения?

– Ой, – пожала она плечами, – сами знаете. Электрообогреватели, одеяло на одеяле. Ничего, держимся.

– Держитесь? – нахмурился Лео Холланд.

– Я тут с сыном. Ему двенадцать. Вообще-то мне уже пора. Я впервые оставила его там одного.

– Ну, если он там, то уже не один, – заметил Лео. – Возле дома на дороге машина припаркована. Я только что мимо проходил.

Грейс попыталась дышать ровнее. Сколько она отсутствовала? Часа два? Или три? Ее объял ужас.

Соседний штат – это, в конце концов, не так уж и далеко. Или же она… или же вся эта история… не столь уж и незначительная, как ей хотелось верить.

– Помощь нужна? – спросил Лео Холланд, внезапно посерьезнев.

– Нет. Мне… пора.

– Разумеется. Однако приходите ко мне на ужин. Вдвоем. Может, как-нибудь после Нового года?