– Я вижу собак, играющих в покер. Это карикатура или что-то в этом роде.

– Семь собак.

– Верно.

– И все держат карты на виду. Кроме бульдога.

– Точно.

– У приятеля, которому он незаметно для остальных передает карту, такой же ошейник, как у него.

– Как будто бы да.

– Но это не единственное, что их связывает.

– Вы про тузов?

– А?

– Про тузов?

– Кроме тузов, это еще фишки.

– То есть они единственные, кто выигрывает.

– Вот именно.

– Эти двое – шулера, а остальные – их жертвы.

– У них сговор.

– Забавно. Я видела эту картину, наверно, миллион раз, но…

– «Дружеская помощь».

– Теперь это звучит совсем по-другому.

– Их двое, и они самые маленькие из всех. И оба ставят на одно и то же число. Впрочем, остальные, похоже, что-то заподозрили. Видите, как они переглядываются?

– Да.

– На картине запечатлен только один конкретный момент; возможно, мгновение спустя произойдет трагедия.

– Колли разъярится и опрокинет стол.

– А доберман выхватит пистолет.

– Еще немного – и, кажется, я сама окажусь за этим столом.

– Кулидж.

– Что?

– Это фамилия художника.

– А-а.

– Возможно, он хотел сказать: все мы сидим за этим столом. Может случиться что угодно.

Хозяин бара вдруг просыпается, словно у него внутри звякнул колокольчик. «Чертовы нарики…» – ворчит он себе под нос, направляясь в туалет.

Незнакомец и я слезаем с табуретов и одновременно кладем на стойку деньги. «Я за вас заплачу», – предлагает он. Но я ухожу, оставив деньги на стойке.

Раньше Даниэле всегда говорил: будь он женщиной, из наших знакомых молодых людей предпочел бы Игоря. Теперь он перестал об этом говорить. С каждым днем он все комфортнее чувствует себя в роли пассивного наблюдателя, а ведь еще несколько месяцев назад никому не уступил бы амплуа главного героя. Он принимал продуманные решения, которые открывали путь к переменам. В том, что он говорил, было обаяние смелости – а ведь ради этого и стоит жить. Но теперь он замер в неподвижности, его как будто забыли посреди стоячего болота. «А где во всем этом я?» – спросил он сквозь зубы после одной из ссор. Он словно пешка, которая не может вспомнить не только, какого она цвета, но и где ее доска. Партия будет сыграна за чужим столом. Он не знает, как сказать о том, что чувствует, мне приходится все вытягивать из него клещами; жизнь, которую он не выбирал, надломила его. Лауру вызволили из клетки, но она заперла в клетку нас. Решетки кругом крепкие, тюремщики надежные, как собаки. Моя дочь нравится Даниэле. «Я нормальный», – говорит он с некоторым смущением. Нет ничего зазорного в том, чтобы быть как все, иметь самую что ни на есть банальную биографию. А еще он беспокоится за Джованни. По сути мы похищаем этого парнишку. Мы скрываем от него правду, а он не скрывает от нас ничего. В его годы искренность так привлекательна. Даниэле представляет, как на исходе вечера он переворачивает блюдечко с чаевыми и считает мелочь. «Этого хватит, чтобы пригласить куда-нибудь Лауру», – возможно, думает Джованни, пренебрегая красотами городского пейзажа. Лаура скользит на коньках по ледяному морю, а мы подо льдом задыхаемся, ловя оставшиеся кубические сантиметры воздуха. Это правильно, пускай все идет как идет. Она оплатила счет, который покрывает любые претензии. Ей невозможно отказать, даже если она попросит огнемет. Ее искалечили, поместили в круг, за пределы которого ей не вырваться. А значит, она права. Она живет, сообразуясь с определенным положением вещей, которое мы не вправе менять, чтобы не нарушить ее душевное равновесие. Лаура – плотина на неведомом океане. Который, несмотря на плотину, все же переворачивает и топит корабли. И прежде всего мой кораблик.

К ритму Лауры приходится приспосабливаться. Вначале она идет очень быстро, потом замедляет шаг. Держит перед глазами телефон, как вся молодежь в последнее время. Милан – идеальное место, чтобы отстраниться от всего ненужного; все, кто здесь живет, видят только себя; остальное воспринимается как картина разрушения. Образ Лауры идеально вписан в его горизонт: наклоненная голова, стремительная походка. Она в полном подчинении у своего айфона; бывают моменты, когда она идет через улицу, не глядя по сторонам, с риском для жизни. Потом вдруг достает блокнотик, прикладывает к стене дома и что-то записывает. Пишет с лихорадочной быстротой, как будто узнала какую-то важную новость. Иногда при этом улыбается. Едва шевеля губами, произносит несколько слов. Затем идет дальше.

Порой за ужином мы пытаемся обсудить ее будущее: чем ей хотелось бы заняться? Возможно, поступить в университет? Получить диплом? Это, конечно, всего лишь клочок бумаги, но он может оказаться полезным. «Я поняла это слишком поздно, когда мне было уже за тридцать», – говорю я. Она перестает жевать, на секунду устремляет взгляд в никуда. И мы втроем замираем, охваченные тревогой. Но, как правило, ей хватает двух слов, чтобы снять напряжение: «Хочу путешествовать». В ее устах это звучит как пушечный выстрел. В своей жизни она знала только Западную 167 улицу (о которой мы с ней никогда не говорим), железный ящик (о котором мы никогда не говорим) и хаос большого города. Мы снова принимаемся за еду. Но Даниэле пробует продолжить разговор. Есть много профессий, которые дают возможность повидать мир, и он называет десяток из них. Лаура слушает, аккуратно отрезая небольшие кусочки, отправляя их в рот, прожевывая и глотая. Ничто не вызывает у нее энтузиазма.

В постели, в темноте, я говорю Даниэле: «Она ни разу не спросила об отце». В этот момент мне кажется, что я падаю в пустоту, но Даниэле вдруг произносит: «Я ведь тоже о нем не спрашиваю». Это удар в спину. Он пользуется подобными средствами, чтобы показать: у него свое отношение к происходящему. Он предлагает заглянуть в прошлое. Много лет назад у меня был другой мужчина, которому я дала то, что сегодня просит у меня он. Я под разными предлогами отказывала, и это далось мне нелегко; возвращение Лауры стало доказательством того, что я лгала; но нельзя осуждать меня за это, ведь он представления не имеет, как я жила все предшествующие годы. Но Даниэле непреклонен. Он меня любит, он не хочет причинить мне боль, только вот… А что «только вот», он и сам не знает. На оборотной стороне моей медали – не грехи молодости, а драма национального масштаба.

У Лауры есть еще один рычаг давления: она знает, что так называемый папочка мне вовсе не папа. Ей было четыре года, когда моего отца положили в могилу рядом с его женой. Возможно, она помнит об этом. Его смерть стала для меня огромным горем, и я говорила ей (завязывая хвостики перед тем, как посадить в автобус и отправить в детский сад): «Если бы у меня не было тебя, я не смогла бы жить дальше. Но ты у меня есть». И крепко ее обнимала. У меня было чувство, что она – опора, которая помогает мне удержаться на ногах. Не будь у меня дочери, горе разорвало бы меня на части и разметало осколки. Но Лаура была со мной, называла меня мамой. Она восприняла кончину дедушки с удивительным смирением, какое обычно проявляют маленькие дети в печальных обстоятельствах. Сегодня или завтра человек, с которым она проводила все вечера, должен был исчезнуть, превратиться в надгробный камень. Это он помогал ей делать первые шаги. Учил произносить первые слова. Если моя дочь умеет завязывать бант, это заслуга моего отца. После десятичасового рабочего дня в гостинице я приходила домой и находила их на диване, перед телевизором. Она, уставшая, дремлющая в ожидании ужина. Он, неподвижный и горделивый, как гранитный лев на ступенях собора. Его лицо стало первым из образов мира, запечатленных ее памятью. Он рассказывал ей истории о своих друзьях-литейщиках, художниках по металлу. Они создавали из чугуна гигантские лошадиные головы; их работы еще и сегодня можно видеть на колокольне и на колоннах зданий нашего городка. Я доверила дочь заботам самого доброго человека в мире. Иногда они во время прогулки доходили до крытого рынка, покупали пиццу и съедали ее, сидя на ступеньках у церкви; если начинался дождь, они прятались под портиком. Лаура рассказывала мне о голубях, которым оставляла корочки своей пиццы. Одному из них, с больной лапкой, она даже дала имя. Кажется, Филиппо.

Мы были довольны жизнью. Две скромные зарплаты и одна пенсия: бывает и хуже. А потом были похороны. Но кто не привык к достатку, быстро утирает слезы – ему некогда сидеть в кресле и предаваться скорби. Со смертью моего отца мы лишились не только источника дохода, но и неоценимого помощника, который знал, что нужно маленькой девочке. И случилось это в начале лета, когда закрывался детский сад, лишая нас нескольких часов свободного времени (впрочем, мы все равно проводили его на работе). Глупо было вкалывать целыми днями, чтобы иметь возможность нанять няню. Марко так и сказал: «Это глупо». А так наша дочка, как минимум, не забывала, как выглядит мама.

Прощаясь с Даниэле, Лаура просто машет ему рукой. Ее желание соблюдать дистанцию он воспринимает как нечто естественное, как результат травмы, нанесенной многолетним заключением. Он соблюдает дистанцию и со мной: если и целует меня, то сдержанно, в щеку. Пока что сказочка о «потерянном и вновь обретенном отце» всех устраивает. Но этот карточный домик может рассыпаться от малейшего толчка, и тогда мой спутник жизни узнает правду, которую я скрывала с самого начала: долгое время я зарабатывала сексом по телефону. Это третья сторона медали.

Мы все заложники. Слова, которые Лаура произнесла однажды вечером, были для меня как резкий удар в темноте: «Мне бы хотелось увидеть наш старый дом». Даниэле опускает голову, перестает жевать. Я собираюсь произнести что-то вроде: «Мы над этим подумаем», но у меня не получается. А моя дочь продолжает: «Я хотела бы пойти туда одна».

Франческа говорит, что это важная веха: осознание дистанции, возвращение. Лауре хочется замкнуть круг. «Для нее это потребность, – заявляет гениальная психологиня. – Ваша дочь должна закрыть гештальт». Тем не менее, пока я смотрю, как она собирает вещи, во мне все переворачивается. И одновременно какая-то часть меня (наверно, я самая плохая мать в мире) без слов умоляет: «Да уберись ты ради бога, дай мне вздохнуть спокойно!» Даниэле уже несколько месяцев не прикасается ко мне (а когда это случается, мы проделываем все молча, как воры).

Я советую ей взять шесть пар носков: она берет две. Надо уложить футболки, куртки: нет, хватит того, что будет на ней. Ведь она едет не на вечность, а всего на несколько дней. Главное – не забыть зарядник для телефона за пятьдесят евро. Вслух я произношу: «Никогда заранее не знаешь, что понадобится». А мой взгляд говорит: «В прошлый раз ты меня не послушала – и исчезла на четырнадцать лет».

Когда она уже стоит на пороге, у меня возникает какая-то растерянность, смутное ощущение катастрофы. Возможно, так чувствуют себя матери астронавтов перед запуском. Лаура говорит: «Я пошла» и прижимается щекой к моей щеке, потом к щеке Даниэле. Мы ждем на площадке лифт. Машем рукой, пока закрывается дверь. И моя дочь исчезает в железной клетке.

Куклы

– Говорю тебе: я ее видела. Она стояла вот здесь, перед домом. – Ну ладно, ладно.

– Ты мне не веришь.

– А что ты хотела услышать?

– В смысле?

– Который раз ты это повторяешь…

– Она была здесь, на детской площадке.

– Как во все предыдущие разы.

– Забудь про предыдущие разы.

– Ну хорошо. Что мы сейчас должны делать?

– Ты мне не веришь.

– Верю: Лаура была здесь. Стояла и смотрела на дом. Что мы сейчас должны делать?

– Она так изменилась…

– Четырнадцать лет кошмара и еще пять после того, как она нашлась. Кто угодно изменился бы.

– У нее был рюкзак цвета фуксии.

– Прошлый раз был хаки.

– Прошлый раз это была какая-то другая девчонка, которая просто проходила мимо.

– А сегодня, значит…

– Видишь? Ты мне не веришь.

– Мартина, я знаю, все это нелегко.

– Что именно?

– Ну, вся эта история, и вообще… Живешь, как будто у тебя призрак за спиной. Я устал от этого.

– Я живу с мыслью о лучшей подруге, которая однажды исчезла неизвестно куда. Ее нашли, когда я собиралась получать диплом бакалавра.

– Бедняжка.

– Пять лет молчания, ни одного звонка. И вдруг она здесь, собственной персоной.

– Это была не она.

– Говорю тебе: это была она. В этот раз я не обозналась.

– Как прошлым летом, когда ты вернулась домой в слезах и сказала, что видела Лауру в супермаркете. Или в тот раз, когда…

– Перестань!

– Я только хочу сказать, что тебе надо избавиться от этой одержимости. Зачем портить себе жизнь? Ты постоянно на взводе.

– Иногда я ищу ее в соцсетях.

– Что?

– Знаешь, сколько там женщин по имени Лаура Преста?

– Нет.

– Очень много.

– Твоя Лаура Преста, скорее всего, понятия не имеет о соцсетях. Так или иначе, я на ее месте взял бы себе ник. Чтобы никто не догадался…

– Только что она была здесь.

– Опять начинается?

– Сидела на старых качелях, как мы с ней любили когда-то. И смотрела на дом.

– Послушай меня. В последний раз говорю: ты ни в чем не виновата.

– Если бы в тот день я не оставила ее одну…

– Прекрати наконец. Что случилось, то случилось.

– Может, ей что-то было нужно…

– Ну так она позвонила бы.

– Я вижу ее в окно, но, пока иду к двери, она исчезает.

– Во всех журналах и на всех сайтах пишут, что страхи матери передаются ребенку. Посмотрим фильм на эту тему?

– В первое время я разговаривала с ней по вечерам.

– Как это?

– Я внушила себе, что Лаура может слышать мои мысли. Где бы она ни находилась, живая или мертвая. В школе мы все утро строили догадки, куда она пропала. Вместе с учительницей и еще одной женщиной, у которой не сходила с лица улыбка. Мы ее боялись. Прошло уже несколько недель, но наши родители – они догадывались, что Лауру похитил маньяк, – все еще боялись, что она, возможно, только первая в его списке. Они с ума сходили от беспокойства и перед работой провожали нас до дверей школы, так что школьный автобус ходил полупустой. Некоторые матери, и моя в том числе, на переменах дежурили у ограды. Неважно, похитил Лауру какой-то психопат или она провалилась в незакрытый люк – детей нельзя оставлять без присмотра. Я была на особом положении: я последняя видела Лауру и говорила с ней. К нам приходили карабинеры и еще какие-то люди. Меня заставили сто раз повторить наш с ней разговор на вертушке в парке. И каждый раз, когда я рассказывала о нашей ссоре, о том, как я обиделась и ушла, у меня ныло под ложечкой. Мама при этом чуть не падала в обморок: подумать только, я была на волосок от несчастья! Успокойся, эти люди не собираются сажать тебя в тюрьму, твердили мои родители.

– Дорогая, ты ведь была еще ребенком…

– «Монстр с побережья задержан полицией» – так назывался экстренный выпуск теленовостей, который вышел четырнадцать лет спустя. Я слушала о том, как ее нашли. Все были потрясены, как и тогда. Нет, даже больше. Вспоминались рассказы о людях, похищенных инопланетянами: их разбирали на части для научных экспериментов, потом собирали заново и отправляли обратно на Землю. И неизвестно, правильно собрали или нет… О Лауре говорили, но не показывали ее лица. После ее исчезновения в нашем любимом уголке парка даже воздвигли алтарь. Поставили крест, положили цветы. Люди приходили, приносили кучу игрушек; потом стала приходить я одна. Убирала опавшие листья. Ее мать меняла вазочки для цветов, мыла пластиковых кукол… Иногда она заставала меня там, и я ей помогала. Но я так и не бросила эту дурацкую игру: я разговаривала с Лаурой. Рассказывала, как у меня прошел день. Со временем она переместилась в какое-то особое пространство, между памятью и сновидениями. Но сегодня вечером она была здесь, передо мной.

– Возможно, пора уже с кем-то посоветоваться по этому поводу.

– В смысле?

– Послушай, я не хочу, чтобы у меня родился сын с психическими отклонениями. Подумай о нем. Подумай о нас.

– Я об этом думаю.

– Тогда избавься от этих галлюцинаций. Прошу тебя. Ты ни в чем не виновата. Взгляни на ситуацию иначе: все хорошо, что хорошо кончается. Твоя подруга свободна, для нее началась новая жизнь. Если когда-нибудь она захочет навестить нас, мы будем рады.

– Иногда я вижу ее во сне.

– Ты мне не говорила.

– Это происходит волнами. Мне снится, что я заворачиваю за угол – а там она, такая, какой была двадцать лет назад. И говорит одно и то же, но не разжимая губ: «Это ты виновата». Когда тот мерзавец похитил Лауру, он забрал и частицу меня.

– Завтра я этим займусь. Найду кого-нибудь подходящего, мы встретимся и побеседуем.

– Или снится, что я сама в этом контейнере. Что Лаура – это я. С цепью на шее и всем прочим.

– Говорю тебе: с этим пора кончать. Я серьезно.

– Это я тогда заставила ее выйти из дому. Она не хотела…

– Ты видишь во сне контейнер и маленьких девочек, которые тебя обвиняют, хотя твоей вины в случившемся нет. Носишься со всем этим, как последняя дура. Потому тебе и мерещится твоя подруга перед домом…

– Она там была.

– Завтра мы пойдем к кому-нибудь и поговорим об этом.

– Это была она.

– Перестань, умоляю тебя.

– Во время расследования выяснилось, что у нее была кукла по имени Мартина. И она все время говорила с ней. Значит, она и правда могла меня слышать…

– Черт возьми.

– Андреа…

– Да?

– Если это будет девочка, давай назовем ее Лаура.

– Ты хочешь дать твоей дочери имя пропавшего ребенка?

– Я должна это сделать. Ведь она дала мое имя кукле, которая делила с ней одиночество четырнадцать лет.

– Мой отец наверняка порекомендует хорошего специалиста.

– Так мы поможем ей родиться заново или что-то в этом роде. Поможем жить дальше.

– Не надо помогать ей родиться заново. Твоя подруга в полном порядке, живет где-то там своей жизнью.

– Я просто предложила.

– Негодное предложение. Нам нужно обратиться к специалисту.

– Со мной все нормально.

– Ты видишь Лауру на каждом углу. Я не хочу, чтобы так было с моим сыном. Возможно, он вдруг начнет вести себя странно или бояться всего на свете. Сейчас ты заставляешь его жить в постоянном страхе, а это не может остаться без последствий. Эмбрионы способны чувствовать, они формируются не только физически, но и ментально. Это не моя фантазия, а общеизвестный факт.

– Со мной все нормально.

– Скажи мне, что это тебе приснилось.

– Что?

– Лаура, качели, площадка…

– Не могу. Она там была. Я видела ее своими глазами.

– Хочешь, чтобы у тебя родился сын с отклонениями?

– Нет, конечно.

– Который не сможет ездить в лифте или…

– Андреа, я знаю, что я видела…

– Превратится в маньяка, который придумывает себе болезни или стремится все контролировать? Хочешь такого сына?

– Она будет красавицей.

– Это будет мальчик, черт побери.

– Пускай будет мальчик.

– Наш ребенок не получит имя призрака.

– Нет.

– Завтра пойдем к специалисту.

– Ладно.

– И хватит этих причуд.

– Ладно.

Воздух дома

Здесь, в домике, есть все, даже выпивка. И книги. На столе – открытый ноутбук. Ты полчаса сидишь и смотришь на него. Каждая минута – это точка невозврата. Что ты собираешься делать?

Ни малейшего представления. Ты еще не успела совладать с накатившей волной ярости, все произошло в одно мгновение: лязг захлопнувшейся двери, щелчок стержней задвижки, вошедших в пазы. Ты даже не заметила, как прикоснулась к металлу, словно это сделала какая-то другая ты. Сердце все еще неистово бьется.

Нормальная реакция. Многие на твоем месте поступили бы хуже. Можешь рассуждать сколько угодно, но, если у человека украли жизнь, неизбежно возникает желание свести счеты. И теперь в клетке Лука. Ты удерживаешь человека в неволе, как когда-то поступил с тобой его отец. Стрелка отсчитывает секунды; с каждым ее движением ты становишься все больше похожей на монстра. Но открыть дверь ты не можешь: он тут же набросится на тебя. Откуда тебе знать, как он воспримет твою проделку… Но в каком-то смысле это справедливо: пусть узнает, что такое тюрьма. Интересно, как к этому отнесся бы высокочтимый Карло Мария Балестри? Его сын по другую сторону двери. Может, парню это будет даже полезно: он жаждал искупления? Вот оно. А теперь откроем шкаф для провизии. Там ее столько, что хватит накормить полк солдат.

Ты выглядываешь наружу: дождь льет как из ведра, стучит по железу, словно сотня барабанов. Кричи не кричи, никто тебя не услышит… Ты бегаешь вдоль стен ящика, потом останавливаешься. Под ногами – пластиковый желоб, в него уложены электрические кабели. Смотришь на отверстие, через которое они выходят наружу. Мгновение спустя возвращаешься, оставляя на плитках пола мокрые следы. Наклоняешься над розеткой, делаешь глубокий вдох. И выдергиваешь вилку.

Тебе известно, что здоровый человек старше тридцати может выдержать целую неделю без еды и питья. Однако тут многое зависит от пола и обмена веществ. Самое важное – не допустить определенного уровня обезвоживания: это приводит к артериальной гипотензии, приступам головокружения, галлюцинациям. Далее – глубокий обморок и смерть. Как при большой кровопотере. Приемлемый вариант – три дня. Если разблокировать дверь через три дня, у него не хватит сил, чтобы побежать за тобой. А еще там, внутри, темно. Ты ведь помнишь, как бывало, когда дверь ящика вдруг распахивалась: казалось, что яркий свет после кромешной тьмы тебя убьет. Что-то вроде внезапной слепоты, только наоборот. Это даст тебе дополнительное преимущество во времени. Тем не менее действовать придется быстро.

Это ты решила сразу: в его жилище все останется в точности таким, как ты застала. Когда Лука выползет из клетки, он не обнаружит дома никаких перемен, словно ничего и не было. Подумает, что его навестил призрак. И будет недалек от истины.

Почему ты вернулась? Если оглянуться, заметишь дорогу, которая ведет от прошлого к настоящему, а на середине этой дороги – туннель. Или мост. Гигантская эстакада, из тех, что теряются в тумане. На протяжении многих километров эта дорога пролегает через облака. В Китае есть мост высотой в пятьсот шестьдесят пять метров; любопытно, что испытывают те, кто по нему едет… Но сейчас ты по другую сторону. И тебе нужно понять, откуда ты пришла. Западная 167 улица, детская площадка. В твоем доме живут другие люди, но это неважно. Он здесь, он настоящий.

План простой: лишить его сил. Ни воды, ни еды. Есть шкаф для провизии, есть кухня. Но контейнер предназначен не для этого. У него есть мобильник? Но в этих железных стенах он бесполезен, иначе сюда уже прибыли бы спасатели. Он один, он знает, что отрезан от мира, особенно при такой погоде. Синоптики говорят, что она продержится еще несколько дней.

Отключить в контейнере электричество было не просто актом вандализма: у него может оказаться с собой еще один компьютер, зарядное устройство… Лучше не рисковать.

Ты не выключаешь в домике свет. Разве что из предосторожности закрываешь ставни. Достаешь из кармана маленький ключик, подходишь к ноутбуку, в два счета справляешься с паролем. Открывается черный экран. Через долю секунды ты входишь в компьютер и начинаешь копировать данные.

Если ты ошиблась, то тебе не удается понять, в чем дело. Без клетки ты ничто. Все придерживаются противоположного мнения, но истина в том, что ты из нее так и не вышла.

У Луки свои проблемы. Он славный парень. Ты таскала его за собой чуть ли не по всему городу, а однажды даже заговорила с ним. Приятно было ходить за ним по пятам, когда он переставал следить за тобой, давать ему иллюзию преимущества. Скармливать ему эти песни, фотографии улиц, луж, небоскребов. Стоять на каком-нибудь углу, чувствуя на себе его взгляд – это было похоже на объятие. Возможно, именно такое ощущение возникает, когда вдруг чувствуешь ветер, согревающий тебя изнутри: это воздух дома. И ты чувствуешь, что не можешь без него обойтись.

Ты проводишь ночь, лежа на кровати, одетая. Когда дождь перестает, слышно, как падают редкие капли. Снаружи слышатся глухие удары, чем-то похожие на крик. Вот чем ты была когда-то. Ты чувствуешь волнение. Возможно, это называется ностальгией.

Твоя мать – пленница в пятикомнатной квартире, среди хаоса большого города. Ты представляешь себе, как она стоит в отчаянии перед открытым шкафом и обувной коробкой, где хранились сбережения семьи. Эта пустая коробка может значить только одно: «Вы меня больше не увидите». Ты попыталась, но не смогла: видеть ее перед собой, во плоти – в этом была какая-то аномалия (не говоря о ее лжи, с этим так называемым папочкой…) Твоя мать реально существует только в твоем представлении, которое ты создавала все эти годы. А может быть, все как раз наоборот. Иногда расстояние, отделяющее тебя от человека, становится защитой: кто далеко, того уже нельзя предать. Поэтому, завернув за угол, ты выбрасываешь записную книжку.

Исчезнуть. Этому тебя научили быстро. Имя, канувшее в небытие; мгновенно рассеивающийся дымок, вроде того, который ты воображала в детстве, когда, играя в пустом доме, чувствовала, как тебе в ухо дышит шаловливое привидение. Назойливые покойники были ни при чем: это была ласка судьбы.

Бывают моменты, когда ярость приковывает тебя к стулу, заставляет стискивать зубы. Идея была простой: вернуться в ящик, а потом решить, что делать дальше. Если придется что-то делать. Контейнер оказался занят. Такое оскорбление стерпеть нелегко, и в первый момент тебе захотелось просто развернуться и уйти, оставив все как есть, оставив этого типа внутри, чтобы он обдирал себе ногти о железо. Но время идет, и в тебе все больше крепнет убеждение: если что-то и было ошибкой, то это газовая горелка, с помощью которой карабинеры однажды вскрыли контейнер.

Дождь то перестает, то принимается снова. В минуты затишья ты лежишь не двигаясь: тишина против тишины. Не слышно, как открывают кран, как поворачивается дверная ручка. Ты знаешь, что металл не пропускает звуки, но там, внутри, все иначе, там происходит какое-то чудо и все чувства обостряются. Отчаяние может творить чудеса. Если Лука еще не умер, он сейчас переживает это превращение: уши становятся радарами, способными уловить звук падающей булавки на расстоянии ста метров от клетки. Тем более – звук льющейся воды. Ты шевелишься, только когда лужи выплескиваются через край или ветер раскачивает иву, заглушая все звуки шелестом ее ветвей, похожим на шум прибоя. Я часто играла в эту игру. Закрываешь глаза – и воображаешь, что ты на пляже. А сейчас ты выходишь из домика, осторожно шагая по траве, и приближаешься к двери контейнера. И чувствуешь легкий толчок, когда прижимаешься виском к металлу.

Изнутри не доносится ни звука, ни стона. Потом ты замечаешь намокший листок бумаги, выглядывающий из-под двери. Это клочок миллиметровки с какой-то надписью, которую почти невозможно разобрать: писать при скудном свете, просачивающемся сквозь зазор под дверью, вообще нелегко, а на отсыревшей бумаге тем более. Ты не подбираешь листок, просто наклоняешься, чтобы прочесть расплывающиеся буквы: «Развлекайся!»

Ты знаешь о нем все, включая его ник в Сети. Тебе нравилось наблюдать за его попытками сближения. Он придумал себе занятную искусственную личность – трудоголик, всегда верный своим обязательствам. Зачем? Ты сто раз задавала себе этот вопрос, но так и не получила вразумительного ответа. А ведь в любой момент могла сдать его в полицию: шутка ли, за тобой шпионит сын человека, продержавшего тебя четырнадцать лет в плену, – однако не сделала этого. Он даже ходит к той же тетке-психотерапевту, которая помогает тебе заново интегрироваться в общество. Подбирает окурки, которые ты разбрасываешь на улице: он чего-то добивается. Между чувством вины и наследственной склонностью к безумию пролег целый океан. Ты дождалась, когда пена прибоя коснется твоих ног, – и ринулась вперед.

У тебя есть преимущество: Лука не подозревает, что ты его разоблачила. Ты знаешь даже номер машины, на которой он иногда разъезжает по городу.

Наверно, тебе следовало бы пожалеть Джованни, но когда ты пытаешься о нем думать, то не чувствуешь ничего, ни тени благодарности. Страшно признаться себе в этом, но ты даже не помнишь звук его голоса. А вот глаза ты видишь: они настолько откровенные, что в одном взгляде можно прочесть всю душу. Ты старалась, как могла, но дышать рядом с ним было все равно что сидеть в унылом ящике, где пыль сыплется с потолка. Вроде бы тебе дают всё: и тело, и тепло, и нежность. Но ты пожила тут сколько-то – и хватит. Пора двигаться к новым открытиям. Доиграть роль, которую тебе неожиданно поручили. А когда возвращаешься мыслью к этому парню, результат всегда один – широкий зевок.

«Развлекайся!» Пустая и безадресная угроза: помимо случайного порыва ветра, его мог запереть кто угодно. Ты тщательно осмотрела каждый угол, каждую розетку: в контейнере нет ни одной телекамеры. А если бы она даже и была, изнутри невозможно следить за тем, что происходит вокруг. Он просто блефует, чтобы пощекотать тебе нервы. Ты продолжаешь начатое. На следующем листке два слова: «Есть» и чуть пониже: «Пить». Когда ты наклоняешься к щели под дверью, уже чувствуешь скверный запах.

* * *

Четвертый день на исходе. Что-то не позволяет тебе его выпустить; хотя чем дольше ты тянешь с этим, тем больше рискуешь, что у тебя на совести будет труп. Но ты не двигаешься с места, для бегства все готово, а ты так и сидишь на стуле и всматриваешься в это жилье, как в зеркало. На постели ни единой морщинки; невозможно догадаться, что здесь побывал чужой. Ну разве что какой-нибудь чудак. Или псих с навязчивой идеей отомстить семье, причинившей людям столько горя. Или отец, брат, племянник неизвестной девочки, которую десятилетия назад по частям распихали по пластиковым пакетам и выбросили в залив.

Иногда тебе кажется, что над тобой проклятие: что из вас двоих узница на самом деле ты, хотя ничто не мешает тебе открыть дверь и сразу затеряться в лесу. А он – свободен.

Чтобы не оставлять следов, вместо обеда и ужина ты сосала сухие спагетти. Заплесневевшие фрукты в пищу больше не годились. Ты выпила две бутылки воды из уже вскрытой упаковки. Когда Лука выползет из клетки, он будет не в том состоянии, чтобы пересчитывать бутылки. Ты даже позволила себе выпить несколько глотков рома. Биологические отходы ты успела вынести и ликвидировать в те недолгие моменты, когда на помощь тебе приходило небо, обрушивая на землю двадцатиминутный ливень. Домик выглядит нежилым. Чтобы вернуть экран ноутбука в то положение, которое было у него вначале, пришлось провозиться несколько часов, ты снова и снова по миллиметру меняла его наклон, добиваясь точности. Пока не выбилась из сил и не заснула, сидя на стуле, опустив голову на стол. Когда ты снова открыла глаза, оказалось, что полночь пятого дня наступила час назад. И тут ты со всей ясностью поняла: «Я его убиваю».

Прообраз будущего

Звонок возвещает о конце перемены. Гэвин через щель в дверце следит за Брендой Коллинз: она последняя, кто остался во дворе, стоит посреди лужайки, рядом с качелями. И озирается вокруг. Выжидает еще секунду-другую, вид у нее хмурый. Наконец цедит сквозь зубы: «Ну и дурак». Мальчик хихикает. А она убегает.

Это было чистое везение: подловить мистера Паркера перед распределительным шкафом. Наверно, ему понадобилось проверить показания счетчиков. Гэвин видел, как он что-то записывает на листке бумаги, а затем запирает шкаф на один оборот ключа. Только вот шкафчик остался незапертым. Ребята в классе играют; Сибилла Рамос, повернувшись лицом к стене, бормочет считалку. Гэвин принимает решение мгновенно.

У него учащенно бьется сердце. И дыхание как будто свистит внутри. Гэвин представляет себе свою пустую парту и мисс Купер, которая уже начинает заводиться: она терпеть не может, когда ребята идут в туалет в конце перемены. Однажды она напустилась на Брайана Петерсона. Он опоздал и влетел в класс запыхавшийся, и за это она выставила его за дверь на целый час.

С начала урока прошло уже пять минут. Может, даже больше. Но Гэвин все еще тут. Сквозь горизонтальную щель в дверце он наблюдает за лужайкой. Гвалт прекратился, слышно только, как проезжают машины. Коди – городок тихий. Мальчик положил палец на металлический язычок замка, секунда – и он повернет его. Сейчас как раз время выйти из укрытия и нарваться на взбучку. Кроме шуток, он готов повернуть язычок.

Это похоже на сон.

Перед входом в школу возникает мистер Паркер собственной персоной. Поднимается на одну ступеньку, осматривается. складывает руки рупором. «Гэвин!» – грозно кричит он. Затем, пробормотав что-то невнятное, выходит на середину лужайки. «Эй, Гэвин!» У него начинается приступ кашля, он сплевывает в траву белый сгусток мокроты. «Чертова ребятня!» – цедит он сквозь зубы и идет вдоль школьного здания, начиная обход территории.

Минуты, которые за этим следуют, – прекрасны. И одновременно ужасны. В шкафчике жарко, воздух спертый. Гэвин видит, как мистер Паркер показывается из-за угла школы, и готов прыснуть со смеху, но сдерживается. В этот момент появляется взволнованная мисс Купер: «Альфред!» Сторож разводит руками. «О господи!» – восклицает мисс Купер и снова исчезает в дверях школы.

Гэвин ничего не предпринимает, просто следит за происходящим. Он знает, что пора уходить, что шутка затянулась. И все же не двигается с места.

Мисс Купер не намерена сдаваться. Когда она снова появляется на пороге, рядом с ней – мистер Кокс в своем неизменном спортивном костюме красного цвета. Среди учеников начальной школы Вэлли ходит легенда, будто во всем округе Парк никто и никогда не видел Кокса в джинсах. Его манера одеваться могла бы занять почетное место в списке причуд, задокументированных в штате Вайоминг с 1950 года по наши дни. У Кокса на шее – свисток, в который он свистит. После чего выкрикивает имя мальчика, и его голос гремит на всю округу: никакого сравнения с сиплым хрипом сторожа.

Появление директора заставляет учительницу пошатнуться. «Так что?» – строгим голосом спрашивает мистер Уэбер.

Она подносит руку к груди. Похоже, она задыхается.

«Не отзывается», – отвечает Кокс.

Уэбер озирается вокруг. «Он не мог уйти далеко. Калитка и ворота заперты. Давайте еще раз осмотрим туалеты и раздевалки. Заглянем всюду. А вы, мисс Купер, спросите у мальчиков, кто видел его последним».

А он здесь, в нескольких шагах от них. Прямо фокус какой-то: распределительный шкаф настолько у всех на виду, что становится невидимым. Его никто не замечает, как платан на лужайке и пластиковые кубы, вокруг которых играет на перемене малышня. Шутка шуткой, но любой мальчишка в радиусе пятидесяти метров, только услышав свое имя, сразу выскочил бы из укрытия. А Гэвин не двигается с места. Он в ловушке. Хотя нет: в ловушке те, кто остался снаружи.

Ему пришлось пригнуться, втянуть шею в плечи. Такое впечатление, что воздух душит его, с трудом проходя через гортань.

На пороге школы – парад учителей. Они появляются на секунду и тут же исчезают. Гэвин узнаёт миссис Дюшен из другого класса: она промелькнула, точно молния. За ней – преподавательница религии. Приходит даже Миранда Бойл из секретариата, которая вечно сидит на своем крутящемся стуле за стеклянной перегородкой, словно курица-несушка на яйцах.

Из шкафа Гэвину видны только лужайка, ступеньки и вход в школу, на фасаде которой красуется памятная табличка в честь Буффало Билла (чье настоящее имя было Уильям Фредерик Коди: это первое, что должен усвоить каждый житель городка).

Какое-то время ничего не происходит. Но Гэвину не по себе: он чувствует, что воздух внутри шкафа насыщен электричеством. Возможно, все дело в этих ящичках у него за спиной: они издают тихое, словно доносящееся откуда-то издалека гудение. Он не сдержался и намочил штаны.

Что-то стукнуло. Чуть погодя хлопнула калитка. В горизонтальную щель видны двое мужчин в форме, которые быстро шагают вдоль фасада. Полиция.

С мальчика вмиг слетает оцепенение. Что это на него нашло? То, что было шуткой, принимает серьезный оборот: если раньше ему угрожала только головомойка от мисс Купер, то теперь перед ним маячит перспектива оказаться в наручниках. Гэвин понимает: пора выходить из укрытия – спектакль окончен. Он и так зашел слишком далеко. Новость наверняка уже облетела школу, ее обсуждают в каждом классе. Веселая игра в прятки вот-вот обернется трагедией: с сегодняшнего дня его будут считать психом, способным на самые дикие поступки.

Он мог бы соврать, что не собирался никого пугать, что просто спрятался в этом шкафу, а потом заснул. С ним и вправду произошла похожая история: они ездили на экскурсию к гейзеру, а на обратном пути он задремал, и его чуть не забыли на заднем сиденье автобуса. Или он мог соврать, что упал в обморок, как было в тот раз, когда у него брали кровь на анализ. Или что его укусил паук. Короче, доказать, что он не сумасшедший.

Полицейские выходят из школьного здания. Их сопровождают мистер Уэбер и мисс Купер. С ними Бренда Коллинз. Она, похоже, напугана и держится за юбку учительницы. Компания останавливается перед кубами из пластика.

– Ну, рассказывай, – говорит девочке мисс Купер. – Тебе нечего бояться.

Бренда указывает на место возле ограды.

– Ты видела своего приятеля здесь? – спрашивает долговязый полицейский. Довольно-таки молодой. У него очень красивые солнечные очки с зеркальными стеклами, какие бывают у героев сериалов.

Второй полицейский – пожилой, из-под рубашки табачного цвета у него выпирает брюшко. Он направляется к месту, на которое указала девочка.

– Здесь?

Она кивает.

– А потом?

– Потом я пошла прятаться.

– Он не мог выйти за ограду, – вмешивается мисс Купер. – Калитка всегда заперта, ее нельзя открыть просто так. Ключи есть только у мисс Бойл. Если бы он полез через ограду, мы бы заметили… И потом, сами посмотрите: разве может восьмилетний мальчик забраться так высоко?

У молодого полицейского бесстрастное выражение лица, он просто фиксирует сказанное учительницей; пожилой возвращается к группе и снова оказывается в поле зрения Гэвина.

– Вы себе не представляете, на что способны мальчики в этом возрасте… – говорит он.

Затем оборачивается к директору:

– Вы известили родителей?

Уэбер откашливается:

– По правде говоря…

– Пора это сделать.

От этих слов директор вздрагивает.

– С вашего позволения… – бормочет он и возвращается в здание школы.

Молодой полицейский смотрит на мисс Купер:

– Спасибо. Можете увести девочку в класс.

Но учительница остается на месте. Она растеряна.

– Можете увести девочку, – повторяет полицейский.

В этот момент у мисс Купер сдают нервы.

– Клянусь вам, я была здесь! Я не из тех учителей, которые…

– Успокойтесь, пожалуйста. Мы никого ни в чем не обвиняем. А сейчас отведите девочку обратно в класс.

Учительница мгновенно замолкает. Кивнув в знак согласия, она берет Бренду за руку:

– Пойдем, дорогая.

Гэвину хорошо видны полицейские – они стоят прямо напротив него, уперев руки в бедра. Первым прерывает молчание молодой:

– Что ты об этом думаешь, Джордж?

Джордж отвечает не сразу.

– Надо предупредить Скотта, – произносит он наконец, не поднимая взгляда от своих ботинок.

Молодой вздыхает. Он поворачивается спиной к коллеге, наклоняет голову набок и включает портативный радиопередатчик, который висит у него через плечо.

– Шериф Стюард, это Джон…

Гэвин все это видит. Ему достаточно тронуть металлический язычок, распахнуть дверцу и, заливаясь слезами, броситься к одному из полицейских – пожалуй, к старшему, – обхватить его ноги, его пояс с пистолетом в кобуре, попросить прощения за свою выходку… Они уже докладывают шерифу. А дома…

На Гэвина надвинулась чья-то тень. Прямо у него перед глазами пуговицы на рубашке полицейского. Гэвин вжимается затылком в стену. Сквозь щель ему виден палец полицейского, постукивающий по твердому пластику.

– Эй, есть тут кто?

Гэвин не дышит. Его спасает неожиданное возвращение Уэбера. Директор сообщает, что известил мать мальчика, и она едет сюда.

– А это что такое? – Голос полицейского, раздавшийся над самым ухом Гэвина, кажется оглушительно громким.

– Это распределительный щиток.

Гэвин чувствует, как полицейский скребет ногтями по дверце, примерно на высоте его груди.

– Где ключ?

– Ключ в секретариате. Я сейчас же пошлю за ним.

Вмешивается молодой полицейский:

– Скотт говорит, надо продолжать поиски. Он сейчас приедет.

Затем он обращается к директору:

– Вы можете сказать точно, сколько времени прошло с момента исчезновения мальчика?

Уэбер в затруднении:

– Примерно час двадцать. Девочка говорит, что видела его в конце перемены, значит…

– Скотт уже выслал патруль, Торстена и Макклейна, – сообщает молодой полицейский пожилому. – Если мальчик выбрался за периметр, он не мог уйти далеко.

Директор пытается вернуть их к реальности:

– Это совершенно исключено. Как уже сказала мисс Купер, невозможно, чтобы… В общем, у нас тут начальная школа, а не парк. – Уэбер уже не в силах остановиться: – Всех посетителей мы знаем в лицо, каждый визит регистрируется, и…

– Вернемся к делу, – перебивает его пожилой полицейский. – Мы формируем поисковую группу.

Вся троица исчезает из поля зрения Гэвина. Сердце у него сильно бьется. Ему хочется пить, напоминает о себе мочевой пузырь, на сей раз всерьез. Он попытался расстегнуть штаны и справить нужду прямо в шкафу, но подумал – и отказался от этого. Он хорошо знает: если на включенные электрические приборы попадет жидкость, это может привести к пожару. Теперь его поддерживает только одна мысль – мысль о матери. Он решает, что выйдет из укрытия, когда она приедет. Тогда он бросится в ее объятия и ощутит себя в безопасности. «Это была просто шутка, – скажет он. – Но потом мне стало страшно».

* * *

Снова стук. И через несколько секунд хлопает калитка. В поле зрения Гэвина появляются двое в штатском. Одного он узнает сразу: это Крис Джонсон, детектив. В классе его знают все. Натан, его сын, без конца рассказывает о его захватывающих приключениях в разных концах округа. Однажды он даже сообщил им о находке загадочного предмета, по-видимому, корпуса инопланетного космического корабля небольшого размера. Сам он узнал эту новость совершенно случайно – тайком заглянув в секретные служебные документы отца, который ежедневно рискует жизнью при исполнении своих обязанностей. Это вам не бизонов пасти: погони, перестрелки, безымянные покойники, которых обнаружили на дне каньона или в подтаявших льдах Алкали-Лейк. Медведи, хулиганы, бродяги… Теперь в списке расследований детектива Джонсона появится еще одно дело: об исчезновении маленького мальчика, которого в последний раз видели на перемене.

Перед входом в школу внезапно возникает невообразимая суматоха. Вместе с двумя полицейскими в штатском приходят другие, в форме. Директор пробирается через эту маленькую толпу, перебрасывается с кем-то словами, которые Гэвину не удается расслышать. Лица у всех мрачные. Затем калитка открывается, Уэбер делает глубокий вдох, спускается по трем ступенькам. И останавливается у дорожки, разделяющей лужайку пополам. В поле зрения Гэвина появляется его мать.

– Добрый день, мэм, – говорит директор.

– Где мой сын? – запальчиво спрашивает она и вдруг застывает на месте. При виде полицейских у нее от ужаса подгибаются колени.

– Уверяю вас, мы делаем все возможное…

Не отвечая, женщина идет дальше и присоединяется к группе полицейских.

– Что с моим сыном?

Отец Натана Джонсона здоровается с ней и приглашает войти в здание.

Когда мальчик видит ее в таком состоянии, ему делается совсем не по себе. Он представлял себе ее приход как освобождение, но сейчас чувствует себя замурованным заживо. Палец Гэвина лежит на металлическом язычке, он готов открыть замок. Но не открывает. Что-то продолжает удерживать его. Проходят минуты, еще минуты, потом появляется шериф. Его встречает детектив Джонсон и быстро вводит в курс дела, после чего оба исчезают в здании школы. «Помогите, я здесь…» Впервые Гэвин осознает, что он теперь пленник. И это не его вина.

* * *

Опять, уже в который раз, хлопает калитка. Еще двое полицейских пробегают через лужайку в сторону школы. Одной рукой каждый придерживает шляпу, другой – кобуру. Наверняка это те самые Торстен и Макклейн, о которых говорил полицейский в зеркальных очках: они закончили патрулирование и присоединились к группе.

Гэвину жарко. Болят затекшие ноги, болит шея. Он забился в угол шкафа. Начались странные рези в животе. За его спиной нарастает шум: рокот моторов, говор толпы. Звуки приглушенные, как будто доносятся сквозь вату – слова, кашель, недовольные возгласы. Это родители учеников. Должно быть, они проезжали мимо и захотели узнать, почему перед школой, где учатся их дети, стоят три полицейские машины. И даже джип шерифа… Гэвин узнает шум двигателя школьного автобуса, который каждое утро забирает его с Биг-Хорн-авеню, на пересечении с Тридцать третьей улицей, напротив автомастерской.

Странно видеть, как миссис Дюшен выглядывает из дверей. За ее спиной стоят дети – притихшие, серьезные. В секретариате даже не звенит колокольчик. С появлением полицейских разговоры смолкают. Те, что в форме, выстраиваются по обеим сторонам дорожки. Снова хлопает калитка. По дорожке идет миссис Дюшен, за ней, построившись парами, ее ученики. Не слышно веселого гомона, который раздавался здесь всегда: эта безмолвная процессия напоминает шествие депортированных. Гэвин замечает, что ученики выглядят бодрее по мере приближения к калитке: наверняка сейчас они побегут к родителям.

Первыми увозят самых маленьких. Потом – второклассников. Их провожает мисс Купер. Рядом с ней – Бренда Коллинз, которая, понятное дело, очень расстроена и ждет не дождется, когда окажется дома.

Класс за классом, школа постепенно пустеет. Под конец остается только директор Уэбер. Вот проходит последняя стайка детей. Гомон на улице смолкает. «Леди и джентльмены, мне выпала обязанность информировать вас, что…»

Речь получилась краткая и выразительная. Услышав об исчезновении Гэвина, толпа дружно ахнула: «О господи! Быть того не может!» Гэвин явственно расслышал чье-то одинокое «черт возьми!» Тем не менее ситуация под контролем, и шериф Стюард делает все возможное. Скорее всего, речь идет о мальчишеской шалости, и все завершится благополучно. А сейчас родителей просят покинуть территорию школы, чтобы облегчить процесс поисков. Любая информация может оказаться полезной: если вам есть что сообщить, не стесняйтесь звонить в службу спасения. Желающие могут собраться в поисковую группу, при условии, что они не будут нарушать закон и мешать полиции. И да поможет нам Бог.

Гэвин смотрит на вход в здание: там стоит его мать, но ее не видно. Возможно, шериф с помощью детектива Джонсона выпытывает у нее: не было ли в последнее время в поведении мальчика каких-нибудь странностей? Не обижают ли его старшеклассники? Все ли нормально у них дома? Есть ли конкретные причины, которые могли бы побудить мальчика сбежать? Часто для ребенка это просто способ привлечь к себе внимание…

Эти разговоры все много раз слышали по телевидению. Гэвин затеял шутку – и оказался в западне, из которой не может выбраться. Он вне себя от ужаса и боится поднести руку к язычку замка, чтобы случайно не открыть дверцу и не оказаться на виду. Когда же это кончится? И как? Неужели ему придется сидеть тут до следующей проверки счетчиков? Однажды мистер Паркер откроет шкаф, и на него упадет и рассыплется грудой костей скелет примерного ученика.

Его уже не держат ноги. Шея болит, спина тоже. Он пытается пошевелить пальцами ног, но уже не понимает, чувствует он их или нет.

Шум позади шкафа постепенно стихает. Наконец наступает тишина. Полицейские возвращаются в здание школы. Директор Уэбер сделал это еще раньше.

Ночь. Вот как ему надо поступить: дождаться ночи. Только тогда он сможет выйти из шкафа незаметно. Правда, нелегко будет перелезть через ограду, не сломав ногу. Потом он пройдет пешком через городок до самого дома. Первым делом попросит прощения. Мальчик надеется, что после пережитого страха мать не станет его наказывать и не устроит истерику. Она даже найдет возможность похвалить его в разговоре с шерифом Стюардом. А потом настанет самый трудный момент. Она спросит: «Зачем ты это сделал?» Затеял глупую шутку, а потом ситуация вышла из-под контроля, скажет он. Но сейчас, сидя в шкафу, он знает, что правильный ответ: «Не знаю!»

Но, главное, что будет на следующий день? Гэвин пытается представить это себе. Новость распространится с быстротой молнии: мальчик нашелся! Что с ним случилось? Да ничего особенного – обыкновенная шалость. Как он заговорит с Брендой Коллинз? Как посмотрит в глаза каждому жителю городка? «С этим мальчиком что-то не так». На Гэвина поставят клеймо. Мальчик уже чувствует, как оно жжет ему кожу.