– Но остальные участники тоже выздоровели, – возразил дядя Коля, но после паузы прибавил уже куда тише: – Правда, потом сразу умерли.

– Не стану сейчас это обсуждать. Меня это свойство разработанного мной препарата никогда не интересовало. Мне не нужны были просто здоровые люди. Таких людей можно найти великое множество, мне они были не нужны.

– А какие же вам нужны?

– Я всегда считал, что возможности человеческого организма безграничны и мы используем отпущенные нам ресурсы меньше чем на сотую долю процента.

– Но другие тоже выздоровели! Получается, они тоже себя убедили?

– Вот только они оказались не настолько способными к самовнушению. Да, убедили, но надолго их не хватило. Они стали сомневаться, терзаться страхами, что болезнь снова вернется. И она вернулась. Болезнь у человека в голове, я всегда так считал и рад, что эксперимент подтвердил мое мнение. Повторяю, такие мне были не нужны.

– Но если вы не собирались на нас изобретать таблетку от всех болезней, что же вы испытывали на нас?

– И что вы хотели получить на выходе?

Прохор Степанович улыбнулся. О, как же он был доволен! Прямо сиял! И все поежились, до чего недоброй была улыбка у этого человека. Впрочем, таков был и он сам.

– Вот тут мы с вами и подходим к самой сути затеянной мной научной работы. Возможно, она займет годы, возможно, десятилетия. Но лично я уверен, что уже совсем скоро мы получим первые обнадеживающие результаты, которые сможем использовать на благо нашей страны.

– Но что именно?

– Не что, а кого!

– И кого?

– В вас двоих, мои дорогие выжившие испытуемые, в ваших генах есть крохотное зернышко той будущей идеальной личности, которую я мечтаю воспитать из каждого юноши и девушки. Вы как закваска, которую я стану добавлять к тем, кто доселе даже мечтать не мог о том, чтобы стать кем-то большим, чем просто человеком.

– Большим? Кем большим? Большим, чем кто?

– Я объясню вам, мои дорогие. Я все вам объясню.

И Прохор Степанович снова улыбнулся. И снова от его улыбки у остальных пробежал мороз по коже.

– Вся суть эксперимента заключалась вовсе не в том, чтобы сделать вас здоровыми. Введенный вам препарат должен был пробудить в вас экстрасенсорные способности, в вас должна была проявиться способность к свободному и невозбранному контакту с энергетически-информационной сущностью, иначе именуемой еще высшим разумом.

– Что еще за энергетически-информационная сущность? Чья сущность?

– Да чья угодно, – весело произнес Прохор. – Вас, меня, любого живого организма или даже всей планеты в целом. В дальнейшем можно будет попытаться проникнуть и дальше, глубже в космос.

– Я ничего не понимаю. Как это может работать?

– Да очень просто. Вся наша планета, включая людей, окутана тончайшими и пока что невидимыми человеческому глазу энергетическими нитями. Наши грубые измерительные инструменты тоже не в состоянии зафиксировать все виды энергии, которыми проникнут наш мир. Мы знаем электромагнитное излучение, радиоактивное, но это все не то. Энергий гораздо больше. И некоторые из них отвечают только за сохранение информации. Поток такой энергии проникает через каждого из нас, тщательно фиксируя каждое слово и дело человеческое. Все случившееся когда-то никуда не исчезает, оно пишется на биополе нашей планеты. И при желании и умении туда можно заглянуть и почерпнуть всю нужную информацию.

– Нужную кому? Вам?

– Сам я, увы, лишен таких способностей. Поэтому мне и понадобилось провести эксперимент, который позволил найти людей, способных к такому способу общения.

Лиственница ущипнула Германа, стоящего рядом с ней.

– Ты почему нам соврал? – громко прошептала она, так что даже Саша услышал.

– Я не врал. Я сам не знал.

– Как ты мог не знать? Ты же работал тут!

– Но я же простой ученый, не руководитель, не заведующий. Мне определили фронт работы, я ее и делал. И у каждого был свой участок работы, строго засекреченный от остальных. Общаться на рабочие темы нам между собой было запрещено. Наверное, наши руководители знали, но мы нет. Нам объяснили, что ищем лекарство от всех болезней, мы в это поверили.

– Смотри мне, – прошептала Лиственница. – Если ты врешь…

– Клянусь, это правда. Ты мне веришь?

– Верю.

И они обменялись нежными взглядами.

А Прохор Степанович, не обращая ни на кого внимания, продолжал разглагольствовать:

– Из всех наших испытуемых мы выделили тех, кто оказался способен к такому контакту с энергетически-информационной системой. Именно они и сумели самих себя вылечить от своих болезней. И не только вылечить, но и уберечь себя во многих, очень многих опасных ситуациях, которые я и мои люди без устали моделировали для вас.

– То есть как моделировали? – встрепенулся Барчуков. – Это что же? Вы их нам подстраивали?

– Так вы еще и пытались нас убить?! – закричал дядя Коля.

Но Прохор был невозмутим:

– Это входило в испытательную программу, разработанную мной специально для вашей группы. Сначала отсеялись из вас те, кто не мог поддерживать нужный мне контакт на достаточно надежном уровне. Их болезни вновь вернулись к ним. Осталось всего шесть человек. Шесть человек, которых мы должны были проверить на способность к экстренному подключению к энергетически-информационной системе. Мы должны были выбрать среди вас тех, кто годится для продолжения эксперимента.

– И вы стали нас убивать!

– Пытаться убить. Те, кто должен был остаться жив, те и остались.

– А остальные? – произнес дядя Коля. – Получается, что всех их вы убили!

Прохор даже не стал ему отвечать. Вообще внимания не обратил. Мол, что там жизнь четырех жалких людишек, когда на кону счастье всего человечества.

– И я очень рад, – продолжил он, – что у нас оказалось сразу двое успешно прошедших испытания. В прошлые разы редко удавалось отобрать больше одного, иногда и вовсе эксперимент заканчивался пшиком. Но мы развивали препарат, и вот результат! Сразу два идеально подходящих для наших целей объекта.

Но дядя Коля никак не мог успокоиться:

– Все несчастные случаи подстраивали ваши люди! И это они делали исключительно для того, чтобы пробудить в нас сверхъестественные способности, которые уже заранее активизировал ваш препарат?

– Очень точное и емкое определение того, что мы делали. Убедившись, что вы достаточно контакты, чтобы поправить свое здоровье, мы перешли к следующему этапу. Стали формировать для вас потенциально опасные ситуации и наблюдали за тем, как вы их преодолеете. Увы, к сожалению, я вынужден констатировать, что на этом этапе отсеялось больше всего народу.

– Вы их просто убили!

На этот раз Прохор ответил.

– Они погибли, потому что были несовершенны, – пожал он плечами. – Они не годились для дальнейшей работы. Что толку о них жалеть? Генетический мусор. Шлак.

– Это были живые люди! И вы их убили!

– Такова суть эксперимента. Тут уж ничего не поделаешь. Но я рад, что вы двое уцелели.

– Видим, как вы рады! – буркнул дядя Коля. – Зачем вы нас посадили в эти клетки? Зачем притащили в виварий?

– Это ненадолго. Совсем скоро, уже сегодня, как только мы закончим наше с вами приятное и продуктивное общение, вы двое отправитесь в лабораторию, где вас уже ждут специалисты, которые смогут извлечь из вашего ДНК тот заветный кусочек, который послужит для дальнейшего совершенствования нашего препарата. А почему я вам все это рассказываю? Так ведь должны же вы знать, ради какой великой цели вы отдадите сегодня свои прежде жалкие и никчемные жизни.

При этих его словах Барчуков засуетился:

– Погодите, как это отдадим свои жизни? Мы так с вами не договаривались!

– Поверьте, я человек совсем не жестокий, никого специально убивать не планирую. Но так уж получилось, что извлечь требуемую нам субстанцию мы можем лишь в тот момент, когда ваша душа будет прощаться с вашим телом. Иначе никак. Мы уже пробовали, не получается.

– Вы что, хотите нас убить?

– Собираетесь принести нас в жертву науке?

– Я вам все объяснил. Я не испытываю к вам никакой злобы. Напротив, я вам очень благодарен. Вы поможете нам продвинуть нашу работу. В будущем нас ждет успех, а вас слава. Это я вам гарантирую. Ваши имена будут внесены во все учебники истории. Уж такую-то малость я могу сделать для своих первенцев.

– Но что толку, мы-то к этому времени уже умрем и не увидим своих имен в учебниках!

– Пусть вы и умрете, но я торжественно обещаю вам, что ваша жертва не будет забыта. Ваши имена украсят собой памятную стелу, которую я возведу со временем. Вы станете героями, отдавшими свои жизни во имя счастья всех людей на планете!

Прохор Степанович еще долго распространялся в том же духе, упиваясь звуками собственного голоса. Но ни Саша, ни Герман, ни Лиственница его уже не слушали. Они поняли достаточно, чтобы перестать обращать внимание на этого типа.

– У него мания величия, – сказал Герман.

– В чистом виде, – подтвердил Саша.

А Лиственница выразилась еще короче:

– Псих!

Но постановка диагноза больному ничуть не облегчала их состояния. Они все находились в руках безумца, который вознамерился подвергнуть научным испытаниям двоих из их компании. И нетрудно догадаться, что оставлять в живых свидетелей этот человек тоже не привык. И так как Саша понимал, что живы они только до тех пор, пока сумасшедший ученый болтает с ними, он решил еще немного потянуть время.

– А зачем вы подстроили арест вашего брата? Он догадался, чем вы тут занимаетесь? Понял, что вы опасный безумец, и попытался вас остановить?

– Остановить! – воскликнул Прохор. – Да, он потребовал, чтобы я прекратил свои эксперименты! Узнал, что я продолжаю работать над своей сверхвакциной, мне стоило огромного труда убедить его, что ничего подобного я не делаю. Но он бы продолжал следить за мной. И рано или поздно он бы понял, что я его обманываю. И тогда…

– Всей вашей деятельности пришел бы каюк!

– Я не мог этого допустить!

– Но как вы его победили?

– Брат всегда был доверчив. Мне было легко использовать это его качество. Кое-какие документы из его сейфа исчезли, другие на их месте появились. И вот уже готовы материалы для уголовного дела, которое грозит погрести братца под собой. Если в нем есть хоть капля чести, он попросту застрелится.

– Вам бы этого так хотелось!

– Это бы многое упростило. Но если нет, то все равно в ближайшее время ему будет не до меня. А потом тоже никто не станет слушать его. Его лишат всех званий, всех регалий. И кто станет слушать такого отщепенца? Это пока он был при погонах, то был важной шишкой. А в тюрьме он будет никем, никому и в голову не придет прислушиваться к его болтовне.

– Вы хорошо постарались. Все учли.

– Да, я такой.

– Признайтесь, вы тоже принимали свой препарат?

Прохор Степанович надулся.

– Мне он и не нужен. Я и без препарата сверхгениален! А как, по-вашему, иначе я мог бы придумать этот план?

Безумие буквально плескалось и булькало у него в носу, в горле, в глазах. Саше даже стало страшновато, а вдруг этот тип сейчас на него кинется? Ведь совершенно же больной человек. И как такого в науке держат? Неужели у них нет регулярного медицинского освидетельствования? Давно уже медицинская комиссия должна была установить болезнь этого несчастного безумца. Или там в комиссии тоже сидят люди, верные этому ненормальному или подкупленные им?

И все же Саша не сдавался. А вдруг что-нибудь да изменится. Никогда нельзя сдаваться раньше, чем закончатся последние силы. И даже тогда надо пытаться что-нибудь изменить. Путь осилит идущий, а опасность преодолеет тот, кто верит в такую возможность. Что там говорил этот тип? Все у самого человека в голове? И болезнь, и выздоровление? И неудача, и успех? И жизнь, и смерть?

Неожиданно Саше пришла в голову дикая мысль.

– А вот я сейчас ка-а-ак подумаю, что вы, уважаемый Прохор Степанович, уже находитесь в тюрьме за надежной железной решеткой, а мы все спасены из ваших рук.

– Что? – изумился Прохор. – Ты что затеял, сопляк?

– Подключусь к этой вашей энергетически-информационной системе, попрошу у нее помощи и защиты.

– У тебя ничего не получится. Я пытался, не смог.

– А я все-таки родной племянник дяди Коли, а тот показал неплохие результаты в эксперименте. Пусть и при помощи вашего препарата, но другие и с ним ничего не смогли. А он смог! Значит, изначально у него уже были необходимые для такой работы задатки. Он смог, и я смогу!

Саша закрыл глаза, напрягся и попытался представить желаемую картину. Это оказалось труднее, чем ему представлялось. Сашу даже в пот кинуло, словно он не просто стоял, а все это время перетаскивал тяжелые камни с места на место.

– Еще понять бы, как он это делал! – пробормотал он. – Чтобы все правильно получилось!

Саша пытался визуализировать картинку, когда преступник окажется в руках закона, а они – невиновные – на свободе, в целости, сохранности и полной безопасности. Но все время что-то мешало. То рябь какая-то шла, словно по экрану телевизора, если неудачно пошевелить антенну. То полоски мелькали, то вовсе изображение пропадало. Саша прямо измучился с этим подключением. Не такое уж это простое дело, оказывается. А когда у него в голове пошли еще и помехи со звуком, он почувствовал, что близок к провалу, и открыл глаза.

Удивительное дело, звук, который помешал ему, никуда от этого не делся. Он даже еще больше усилился. Топот ног и человеческие крики раздавались по-прежнему. А вот обе клетки, в которых сидели дядя Коля с дядей Сеней, были пусты. Пока Саша пытался переформатировать будущее, обоих пленников уже увели. Они отправились на последний в их жизни эксперимент, пути назад из которого им не было.

Но внимание Саши привлекли крики, которые доносились из-за двери.

– Почему они там так кричат?

– Что-то у них явно не заладилось, – сказал Герман, прислушивающийся к шуму, доносящемуся до них гораздо дольше, чем до Саши.

– Точно, – подтвердила Лиственница. – Иначе с чего бы им так бегать и кричать?

К сожалению, суть происходящего за стеной трое друзей уразуметь полностью не могли. К ним доносился лишь отдаленный шум, но никаких отдельных слов они разобрать не могли.

– Может, наши дяди пытались бежать?

– Куда тут убежишь! Все под наблюдением.

– А вдруг им это все же удалось? Не будем забывать, что они обладают некими сверхспособностями.

– Хорошо бы, чтобы удалось, но…

Договорить Герман не успел, потому что за дверью раздался звук автоматной очереди.

– Твою же!.. Ложитесь! – крикнул Герман. – На пол!

И все трое дружно плюхнулись животами на пол. Никто и не думал спорить. Все понимали, что так будет меньше риск схлопотать пулю.

– Не хватало еще, чтобы нас после всех мучений случайно подстрелили.

Автоматные очереди не стихали. Теперь стрельба велась сразу в нескольких местах, потому что выстрелы слышались отовсюду.

– Ого! Горячо там у них!

– Как думаешь, что там происходит?

Герман подумал и изрек:

– Если бы дело было только в ваших дядях, то их бы уже давно скрутили.

– Значит…

– Подождем.

Никто из них троих не сказал вслух то, о чем все они подумали. А вдруг в этой стрельбе их враги перебьют друг друга? Как было бы хорошо! Тогда у пленников появится шанс. Так они и лежали, пока выстрелы не сделались сначала тише, а потом перестали звучать вовсе.

– Кажется, закончилось.

Герман поднялся на ноги, вслед за ним встали и Саша с Лиственницей. И тут они услышали, как открывается их дверь. Предпринять никто из них ничего не успел, потому что дверь открылась и на пороге возникла знакомая фигура. Но на этот раз вместо ужаса Саша испытал самую чистую и неприкрытую радость.

Глава 14

В дверях их темницы стоял не кто иной, как Грибков. Никогда еще раньше в своей жизни Саша так не радовался при виде друга.

– Серега!

От удивления и обилия всех прочих чувств, испытываемых им в эту минуту, у Саши даже речь отнялась. Он еле мог говорить. Оставалось лишь объясняться с помощью языка жестов. Саша не стал долго думать, он раскрыл объятия и кинулся к своему другу. Грибков его тоже обнял. Он был в бронежилете и каске, в руках он держал табельный пистолет и выглядел при этом очень внушительно.

– Почему я от других людей узнаю, что ты затеял? – укоризненно произнес он, глядя на Сашу. – Почему мне ничего не сказал?

– Не хотел тебя впутывать. Боялся навлечь беду на твою голову.

– Ну и дурак!

Больше Грибков ничего не сказал, потому что к нему кинулась Лиственница.

– Как мой дядя? – воскликнула она. – Он жив?

– Живехонек. Оба ваших дяди целы и невредимы. Сейчас с ними работают психологи. Не каждый день людям доводится побывать на электрическом стуле. От такого переживания не сразу в себя придешь.

– Но вы их спасли!

– Скажу вам честно, мы подоспели как раз вовремя, чтобы застать эксперимент в самом разгаре. Как раз их главный шизофреник собирался пустить ток к креслу. Уже руку на рубильник положил. Кричим ему: руки вверх, а он вниз рубильник жмет. Пришлось пристрелить.

– Главного шизофреника? – повторил Саша. – Это кого же? Уж не Прохора ли Степановича?

– Его самого.

– Вы его убили?

– Застрелили при задержании. Но так даже проще. А его помощники теперь не отвертятся от ответственности. Прикрывать их больше некому. А дело обещает получиться громким.

Но не это было самым удивительным. Когда друзья в сопровождении Грибкова вышли из помещения бывшего вивария, то нос к носу столкнулись с тем самым следователем, который допрашивал их после похищения дяди Коли из больницы.

– Осторожней! – воскликнула Лиственница, прячась за спину Грибкова и уже оттуда указывая на следователя. – Он один из них! Работал на Прохора!

Следователь посмотрел на нее и покачал головой.

– Вы ошибаетесь, девушка, – совершенно спокойным голосом произнес он.

– Но как же так… Вы же нас похитили!

– Я?

– Ну, не вы лично, но ваши сотрудники!

– Они вас не похищали, они вас доставили ко мне.

– На допрос!

– Для разговора. Мы с вами поговорили, а потом вас троих доставили туда, куда вы и хотели попасть, не причинив вам ни малейшего вреда. Разве это похоже на похищение? И в любом случае я действовал в рамках данных мне полномочий. Порученное мне для расследования дело касалось лица столь высокопоставленного, что иначе как в обстановке строжайшей секретности действовать было невозможно. Один неверный наш шаг, и враг бы успел нанести упреждающий удар. Это дело было бы тут же закрыто, а меня в лучшем случае отправили бы в отставку. Уверяю вас, возможности у него для этого были.

– А где Прохор Степанович? – спросила Лиственница. – Покажите мне его тело!

Саша с Германом ее отлично понимали. Сумасшедший ученый нагнал на всех троих такого страху, что они долго еще будут его помнить.

– Мы все хотим лично убедиться, что он мертв!

Следователь посторонился, и друзья увидели прикрытое белой простыней тело. Из-под простыни натекла уже приличных размеров лужа, и несколько пятен проступило на простыне.

– Вы его хорошо застрелили? Насмерть?

– Пришлось. Он никак не хотел выполнять наш приказ. Мы требовали, чтобы он сдался, а он продолжал давить на рубильник. Если бы мы заранее не позаботились о том, чтобы отключить ток, то ваши дяди встретили бы вас в виде хорошо прожаренных антрекотов.

– Какой ужас! Так Прохору и надо! Больной на голову тип!

– А где наши дядечки? – воскликнула Лиственница. – Отведите нас к ним! Я хочу лично убедиться, что с ними все в порядке.

Ну, до «в порядке» было еще очень далеко. Дядя Коля держался еще более или менее неплохо, он был бледен, его потряхивало, и он стал заикаться, но по крайней мере он мог говорить и узнал своего племянника. А вот Барчуков был совсем плох. Он смотрел в одну точку, видимую ему одному, потому что глаза у него сошлись где-то под переносицей.

– Это с ним что? – прошептала Лиственница.

– Последствия перенесенного стресса. Они оба чуть было не простились с жизнью.

– И что? Дядя Сеня на себя не похож! Он так теперь навсегда и останется?

– Нет, пройдет время, и он поправится.

– И как нам его лечить? У него очень серьезная проблема. Мы с родителями не справимся. Одними травками тут не поможешь.

– Никто и не говорит, что его можно вылечить травами. Опять же никто не говорит, что исцеление случится прямо сегодня. Мы заберем его в стационар, будем там за ним наблюдать. Но я вам обещаю, что со временем он полностью поправится. Современная психиатрия творит чудеса.

Так и получилось, что Барчуков оказался в том самом месте, куда совсем недавно упрятал дядю Колю. И, забегая вперед, можно сразу сказать, что полежать ему там пришлось гораздо дольше, чем его другу. Лишь спустя месяц врачи сочли состояние Барчукова настолько удовлетворительным, чтобы выписать его из больницы, да и то отдали его исключительно под присмотр близких родственников и с условием, что он будет принимать прописанные ему препараты по меньшей мере еще полгода.

Дома Лиственница с родными тут же принялись отпаивать больного травяными чаями, от которых он чихал, пукал и почему-то постоянно требовал себе сала и водки. Все сочувствовали Барчукову, один дядя Коля находился в оппозиции к мнению большинства.

– Это же такой хитрый жук! – заявил он. – Он наперед все свои ходы продумал!

– О чем ты, дядя?

– Нас же с ним по очереди должны были поджаривать. Первым шел я. Думаете, не страшно мне было сидеть в том кресле и видеть, как полоумный ученый готовится пустить по моим жилам ток? По логике вещей, это мне нужно было бы ехать в психушку и целый месяц изображать там из себя жертву. Но нет, как видите, я бодр и здоров. А этот жук просто смекнул, что ему грозит за сообщничество с безумцем ученым. Как ни крути, а проводить эксперимент в Н…ске помогал именно Барчуков. Конечно, тогда Барчукова прикрывал Прохор. А теперь кто встанет на защиту Семена? Нет, что хотите со мной делайте, но я уверен, Барчуков понял, что раз Прохор мертв, то все шишки должны посыпаться на его ближайших помощников. Вот и придумал, как ему ускользнуть от ответственности за свои делишки. Прикинулся бедным больным, а на самом деле здоров, словно бык.

– Так Барчуков все это время был заодно с Прохором?

– Ты этого еще не понял? – поразился дядя Коля наивности своего племянника. – Даже после того, как узнал, что это именно он увез меня из психушки?

– Я думал, что он тебя спасал!

– Спасал! Как же! Что у тебя в голове? Каша или кисель? Чем ты думаешь? Мозгами или опилками? Как ты себе это представляешь? Барчуков сам подстроил дело так, чтобы выставить меня сумасшедшим и упечь в дурку. А потом стал бы меня оттуда спасать?

– Ну, я думал, что он раскаялся.

– Он-то? Да никогда в жизни! Отвез меня прямехонько к Прохору в лапы! Сказал, что поступил так, потому что ОНИ угрожают жизни его семьи.

– Значит, таинственные ОНИ, которых ты так опасался, это люди Прохора?

– И я, и Барчуков, мы оба ИХ опасались. Только я просто боялся, а Барчуков со страху последнюю совесть потерял и решил снова выслужиться перед Прохором. Врал, что действует в интересах своей семьи, но по факту, я в этом просто уверен, он надеялся, что Прохор его поощрит. А Прохор возьми да и засунь нас обоих в одну клетку. Вот тогда Барчуков смекнул, что дело плохо. Да только поделать уже ничего не мог. Не приди твои друзья нам на помощь, поджарил бы нас сумасшедший Прошка. Одни угольки бы остались.

– Ну, Барчуков! Ну, дядя Сеня! А как заливал о своей любви к племяннице и ее семье!

– Он такой. Всю жизнь только о себе, любимом, и думает! Гад ползучий! Никогда ему не прощу, что он втянул меня в эту историю.

– Но он и сам мог пострадать.

– Мог! Но пострадал в итоге я один! Это меня хотели живьем поджарить на электрическом стуле. А он просто стоял рядом.

– И ждал, когда придет его очередь.

– Да ведь не пришла.

– Но могла же!

Дядя Коля все равно считал, что история сослагательного наклонения не знает, абы да кабы в ней не работают. И раз уж вышло так, что прямой угрозы жизни Барчукова не было, так нечего и изображать из себя жертву.

– Все эту историю со своим умственным помешательством он затеял с одной-единственной целью, чтобы его не отправили под суд, – упрямо твердил он. – А теперь у него и справочка из психушки имеется, что судить его нельзя, а нужно, наоборот, жалеть и лечить. Уверен, что он там сунул на лапу врачам, чтобы они нужный диагноз бы ему накатали!

Возможно, в словах дяди Коли была своя правда. Все-таки он лучше всех прочих участников этой истории знал особенности характера Барчукова. И, наверное, мог судить о нем лучше, чем кто-либо другой. Ведь во многом дядя Коля был прав. И Барчуков оказался единственным из всех тех, кто сотрудничал с безумным ученым, кому удалось избежать судебной ответственности и тюрьмы. Вместо того чтобы отправиться в места не столь отдаленные годиков этак на «дцать», как отправились все прочие, Барчуков провел месяц в относительно комфортных условиях городской психиатрической клиники, где ему было предоставлено трехразовое горячее питание, удобная чистая постель и медицинское обслуживание по лучшему разряду.

Да, впору было согласиться, что Барчуков – это хитрый жук, который заранее все просчитал и умело использовал ситуацию в свою пользу. За свое коварство и подлость он не получил даже минимального наказания, отделавшись тем страхом, который ему довелось пережить, пока он стоял вторым в очереди на «эксперимент».

И все же многое было в этой истории Саше непонятно. Он считал, что это неправильно. И Герман с Лиственницей тоже так считали. Эти двое вообще в мнениях не разделялись, как все влюбленные, они повторяли друг за другом. Ходили, держась за руки. Заглядывали друг другу в глаза. И выглядели просто непозволительно счастливыми. Так что к их мнению можно было бы и не прислушиваться. Как известно, счастливый человек глупеет от своего счастья.

Но тут и без влюбленных любому даже со стороны было ясно, что не для того они все трое рисковали своими жизнями, чтобы теперь остаться не у дел и с кучей вопросов.

– Грибков точно нам расскажет. Он же твой друг.

Вот только, чтобы ответить на все их вопросы, одного Грибкова оказалось мало. Потребовалось еще присутствие дяди Коли. А также их знакомого следователя из особого отдела, чье настоящее имя никому из участников этой истории так и не стало известно. Следователь велел им называть себя Кондратием, но всем было ясно, что это только для них он Кондратий. И вздумай они разыскивать следователя с таким именем, им попросту укажут на дверь или поднимут на смех.

И, как ни странно, для полной ясности всем потребовались показания самого Барчукова. Этот хитрый тип в очередной раз переметнулся на сторону тех, кого раньше помогал обманывать и преследовать. Теперь он прекратил симулировать помешательство, «выздоровел» и вовсю давал показания против своего бывшего куратора и покровителя, не стесняясь поливать его грязью. Барчуков сообразил, что смерть Прохора дает ему отличный шанс спихнуть на того все совершенные злодеяния. И радовался он этому, словно дитя. Да и добытая справка из психушки гарантировала Барчукову, что его лично карающий меч правосудия не коснется.

– Я ни в чем не виноват! – утверждал он и тут же совершенно нелогично добавлял: – Простите меня!

Однако, каковы бы ни были их намерения, а без самого главного участника этой истории было бы невозможно такое многочисленное собрание людей, во многом очень разных. Именно Федор Степанович после разоблачения своего младшего брата, освобожденный и оправданный, добился того, чтобы все, кто помогал в этом деле, собрались в доме у его матери для торжественного приема по случаю окончания расследования.

– Заодно и маму мою помянем, – сказал он. – Не такого она заслуживала сына. Ох не такого!

Собрались быстро. Во дворе у генерала по утоптанному снежку весело бегал Мишка, который уже почти полностью выздоровел. О полученном им ранении напоминала разве что легкая хромота и слишком короткая шерсть на задней лапе. Но Герман уверял, что с собакой все будет в полном порядке. Шерсть отрастет, и хромота пройдет. И останутся лишь рубцы на теле от попавших пуль, кто захочет, тот найдет.

Катерина встречала всех на крыльце своего дома.

– Милости просим, гости дорогие. Все уже готово. С утра ждем. Федор Степанович, пока вас ждал, литр уже уговорил.

– Ого!

– Мог бы и больше, да скучно ему пить в одиночестве-то.

Катерина всем улыбалась. А при виде Лиственницы, шествующей в обнимку с Германом, заулыбалась еще шире. Валечки не было видно. И его мать радовалась тому, что неприятная ей рыжая девчонка отныне занята другим беднягой мужского пола и не станет больше цепляться к ее драгоценному сыночку и нервировать его мамочку.

Генерал сидел за накрытым белой скатертью столом. Впрочем, самой скатерти было почти не видно под различными деликатесами, выставленными на ней в два этажа. И чего только тут не было! У вошедших с мороза друзей даже глаза разбежались. Грибы, рыба, мясо! Соленые белые грузди с прозрачной слезой лежали в хрустальной вазочке, украшенные кольцами репчатого лука. Да они одни сами по себе были бы украшением стола. И в пару к ним горячая отварная картошечка, которую как раз в этот момент Катерина поставила на стол и от которой еще поднимались клубы пара.

– Домашняя! Сами растим! Вкусней ничего не пробовала!

Эта картошка сама была настоящей поэмой. Желтая, рассыпчатая, прямо родом из бабушкиного детства, когда овощи еще растили на собственных огородах, а не привозили откуда-то из заморских стран. Грузди с картошечкой составляли поистине прекрасную пару. При одном взгляде на них у гостей уже потекли слюнки.

На другом конце стола аппетитно поблескивали шляпки маринованных маслят, залитых маслом. Икра красная, икра черная, зернистая и паюсная. Семга горячего копчения, такая жирная, что рассыпалась в руках, и донести ее до рта было целым приключением. Домашняя колбаса, порезанная крупными кружками и исходящая чесночным ароматом. А помимо этого балыки, ястыки, буженина и ветчина. И это только холодные закуски.

А ведь были еще и горячие в виде пирогов с сырной начинкой, с жирной белой рыбой и яйцом, зеленым луком, мясом и ливером. Кроме пирогов каждому полагался большой ноздреватый и пышный блин, сочный от растопившегося на нем щедрого куска домашнего масла. Пить полагалось кисель, который был подан каждому в высоком тяжелом стакане. Потом ожидалась запеченная в печи белуга, поросенок и прочая мелочь вроде жареных куропаток, тетерева, фаршированного бекасиками, и нежнейшей оленины.

Генерал объяснил застолье очень просто:

– Любила матушка моя покушать. Надо ее уважить. Вы уж порадуйте меня, воздайте честь каждому из блюд.

Каждому! Да тут за этим столом целую неделю можно было кормить роту солдат!

Возле генерала стояла огромная бутыль, в которой было не меньше пяти литров. Ведро, а не бутыль. И в данный момент в ней отсутствовало куда больше, чем литр влаги. Но по генералу было совершенно не заметно, чтобы это выпитое на нем хоть как-нибудь сказалось.

– Ну, за маму! Мир ее праху!

И опрокинув вместе с гостями свою рюмку, генерал съел свой блин, утер скупую слезу и печально произнес:

– Эх, братик, братик! Когда с малым тобой тетешкался, не думал я, что ты таким уродом у нас вырастешь.

– Ваш брат был болен.

– Жадностью он был болен, – вздохнул генерал. – Все под себя норовил заграбастать. Жадностью и завистью его душа болела. Стыдно так говорить про своего родного брата, но большего негодяя мне в своей жизни видеть не приходилось. И пить за упокой его души мы не будем!

Несмотря на сказанные слова, генерал снова налил себе и взглянул на остальных. Пришлось последовать его примеру, но на этот раз пили молча.

– Нет, разное мне на службе доводилось видеть, – заговорил генерал снова. – Случалось, что люди при мне руку в чужой карман запускали, убийц доводилось видеть, но такого хладнокровного отморозка, каким показал себя Прохор, я давно не встречал.

– Мы привыкли думать, что моральные уроды – это исключительно маргиналы, алкаши и наркоманы, – произнес следователь Кондратий. – А люди, чего-то в своей жизни добившиеся, взлетевшие на самый верх карьерной лестницы, они чего-нибудь да стоят. И уж откровенных низостей совершать не станут, статус и ранг обязывают.

– Но не таков был мой братец. Чины, награды и регалии он от страны получить сумел, а в своем сердце ответный огонь зажечь, чтобы людям служить, а не себе одному, у него не получилось.

Сам Федор Степанович оказался человеком в общении простым и совсем не страшным. Он искренне оплакивал судьбу своего брата и недоумевал, как все они могли не заметить того факта, что в их семье растет моральный уродец.

– А это все потому, что он всегда и по любому поводу всем улыбался. Всегда знал, что бояться надо не того, кто на тебя косо смотрит, а того, кто тебе в лицо лыбится. Нет, не по-нашему это, чтобы каждому подряд улыбаться. Если человек так делает, значит, задумал он недоброе и желает то скрыть! Знал я такое, да на Прохора не примерил! А он вон чего удумал. Позавидовал моим доходам, решил все добро, мной за службу накопленное, себе к рукам прибрать. Мать ради такого случая не пожалел. Отравил старушку!

Саша ахнул. Он до последнего не хотел верить, что старушку отравили.

Но генерал подтвердил:

– Увы! Так и есть. Сам не хотел верить, да против экспертов не попрешь. Отравил Прохор нашу с ним матушку. Не дал положенный век до денечка матери родной своей дожить. Поторопил ее уход. А все из-за чего? От жадности своей проклятущей. Все для того сделал, чтобы наследником ее стать!

– Но что у нее такое было, что ему приглянулось?

– Что? Да куча всего! Хотя бы взять это фермерское хозяйство, строилось оно на мои деньги, да на мать было записано. Помимо этого, загородный дом, две квартиры в нашем городе, две в Москве и другое имущество. Деньги опять же, счета в разных банках. Я же все накопленное и приобретенное на мать записывал, чтобы бабы мои, очень уж жадные они мне по жизни попадались, до тех денег бы не смогли добраться. От баб-то я застраховался, а вот от брата родного не догадался. Не ждал я от него подвоха, хотя и следовало. Звоночки-то и раньше случались, да только я от них отмахивался. Дурак был! Думал, что брат против меня в открытую не пойдет. Прохор мою снисходительность за трусость принял, обнаглел и начал думать, как бы ему окончательно со мной разобраться. Ну, умом-то и хитростью его бог не обидел, совести вот, жаль, не дал. Прохор и смекнул, раз все мое богатство на мать записано, то прямых наследников у нее двое. Я да он. И если меня в смерти матери обвинить, то хоть завещание там есть, где все в мою пользу указано, хоть нет его, все равно по закону я за ней наследовать уже не могу.

– Преступник за своей жертвой наследовать не может.

– То-то и оно! И тогда кто будет наследником? Детей у меня нет. Жены не в счет. Значит, Прохор наследником матери и окажется, он ее второй сын и единственный наследник. Из-за этого он ее и убил.

– Как же он сумел?

– Долго ли умеючи. Он же родной сын, мог когда угодно к матери приехать, мог в гости прийти, просто гостинец мог прислать, да не от своего, а от моего имени, что он по факту и сделал. Мать пирожное с отравой покушала и на тот свет отправилась. Много ли ей нужно было в девяносто годочков. Вот так Прохор и отравил нашу с ним мать. И главное, совсем совести у человека не было, он передо мной же своим злодеянием похвалялся.

– Это когда?

– Когда меня после ареста, который лично Прохор возглавил, в камере закрыли, братец ко мне и явился. Ох и бахвалился же он своими подвигами! Все мне рассказал. Я его слушал, а у самого на голове последние волосы дыбом встали.

Даже сейчас, спустя долгое время, когда виновника и в живых-то уже не было, генерала кинуло в краску от тех воспоминаний.

– Удивляюсь, как вы его тогда своими руками не придушили.

– Хотел, – откровенно признался Федор Степанович, – очень хотел, да не смог, в наручниках был. Кабы не скованные руки, я бы его на куски порвал. Повезло ему, подлецу, что при задержании в лаборатории он ребятам из спецназа сопротивление оказал. Они его и застрелили. И тут уж моя заслуга. Это я сказал, что не обязательно его живым брать. Шлепнули его, и мне позору меньше. Смерть, она все спишет. А так бы предстал братец перед судом, всю нашу фамилию бы дерьмом замазал. Потом ходи да объясняйся перед честными людьми, как получилось, что у нас такой урод в семье уродился. Он один на всех нас тень бы свою бросил.

И генерал снова загрустил. А так как единственным выходом из этого состояния, который он знал и мог применить, была очередная рюмка водки, то ее он в себя и опрокинул.

Глава 15

Пока Федор Степанович заливал свое горе и омывал слезами позор брата, Саша думал о деле.

– Значит, вы совершенно уверены, что пирожное с ядом вашей матери дал Прохор? – уточнил он.

– Он самый.

– А Катерина с Валечкой?

– Племяшка моя тут вообще ни при чем. И малец ейный, хоть и малахольный уродился, такой заморыш, что стыд и позор всей нашей семье, но преступления тоже никакого не совершал.

– Как же, – растерялся Саша, – да ведь ваш Валечка сам признался, что насыпал бабушке в торт порошочек, от которого его хомяк Хома сдох.

– А порошок ядовитый ему Лиственница дала, – добавил Грибков.

– Потому что мне его, в свою очередь, дядя Сеня дал! – воскликнула девушка. – Сказал, что это полезная вещь, от сердца своего он для меня отрывает, только чтобы Валечкиной прабабке помочь до ста лет прожить!

Но Барчуков тоже не захотел оставаться крайним и завопил:

– А я порошок не сам родил, я его от вашего уважаемого… то есть, извините, совсем даже не уважаемого братика получил. Прохор Степанович мне его дал вместе с указаниями, как нужно им распорядиться. Я все в точности и исполнил. И знать не знал, что за порошок такой. Мне ваш братик сказал, что полезная вещь, я и Лиственнице то же самое сказал, а она Валечке.

Федор Степанович махнул на Сашу рукой:

– Тот первый порошок, о котором ты говоришь, он матери и не достался. Тот порошок попробовал у нас дома только бедный Хома. Ну а большая его часть вместе с куском торта твоему собственному дяде досталась. Тот его в ресторане сожрал вместе с тортом и с тортом же отрыгнул. Моя мать отравленный торт даже не попробовала. Твой дядя удар на себя принял.

Дядя Коля поднял голову и с гордостью оглядел всех собравшихся. Мол, видели, каков я?

– Но ваша мама все равно погибла от яда, – заметил Грибков.

– Не успокоился Прошка. Новую порцию яда раздобыл. В пирожные подсыпал и маме прислал. Заказ тоже от моего имени оформил. Как и тот торт для матери, с которым в ресторане путаница получилась. Его тоже от моего имени заказывали и с моей карты оплачивали.

Саша взглянул на Катерину, щеки которой под его взглядом залила густая краска.

– Обманула я тебя, когда ты меня про торт спрашивал, – призналась ему женщина. – Не пекла я этот проклятый голубой торт. Не умею. То есть испечь могу, вкусно получается, даже лучше, чем у этой кондитерши «У Амелии», а украсить хорошо не умею. Розы из крема у меня кривые получаются, линии куда-то вкривь и вкось ползут. Стыдно такое на стол подавать. Дядя Федор о моей проблеме узнал, сказал, что разберется. А потом из кондитерской «У Амелии» сюда к нам домой тот красивый голубой торт прислали, чтобы я его из фирменной коробки на домашний поднос переложила и всем бы вокруг мы сказали, что это я его испекла.

– Поэтому вы и лгали мне, что не хотели дядю своего выдавать?

– Когда ты мне вдруг заявил, что в торте отрава оказалась, конечно, я испугалась. Вдруг на Федора Степановича подумают? А ему такое совсем не нужно было, у него и так в последнее время на службе много разных проблем было.

– Прохор этим грязным делом занимался, а улики все на меня показывали. Торт я со своей карты оплачивал. Прохор об этом знал. Я ему в свое время доступ к этому счету сам открыл, он им иной раз и пользовался в своих целях. Он меня подставить с этим голубым тортом хотел, я уверен. Яд в него подсыпать заставил Валечку, чтобы при случае еще и мальчишку бы оговорить. Или его, или Катерину, будто бы они со мной в сговоре были. Ну а когда в ресторанном холодильнике увидел еще один торт, который он тоже заказывал от моего имени, то передумал мать травить в ресторане. Иное ему на ум пришло. Тот розовый торт Прохор заказывал для своего личного кутежа с дружками, с такими же моральными уродами, как и он сам, а презентовать решил его мамочке.

И, взглянув на Сашу, подмигнул:

– Ну… тот розовый торт, до сих пор помнишь его, небось?

Саша покраснел. Еще бы не помнить! Какого стыда он огреб, когда этот торт торжественно вкатили к зал, полный гостей, и все вокруг узнали, что подобное неприличное произведение кондитерского искусства притаранил сюда именно он – Саша.

Вслух он ничего этого не сказал, а лишь выдавил из себя через силу:

– Помню.

– Тебе-то розовый торт по ошибке достался, ты его в ресторан вместо своего привез. Но Прохор в этом роль провидения углядел. Смекнул, как он может над матерью и всеми нами еще сильней поглумиться напоследок. Подменил торты, и нам к столу матери на ее юбилей тот розовый торт подали. Так сказать, подарочек от сына ко дню рождения. Ох, позор-то какой был! Все молчат, потом ахать стали. Я матери в глаза смотреть боялся, когда она ЭТО перед собой увидела. Это же скандал на всю вселенную! Мать мне очень жалко было. Она такого не заслуживала. Хоть потом торты и поменяли, нам наш голубой принесли и даже уже без яда, но память-то осталась. Ну ничего, пусть теперь Прохор перед матерью за все свои грехи на том свете оправдывается. Гореть ему в аду, волчье семя!

И генерал снова опрокинул в себя рюмку. Какая это была по счету? Саша уже устал считать. Но генерал на достигнутом останавливаться не собирался.

– Думаю, что Прохор тогда в ресторане, когда этот розовый торт увидел, сразу решил, что мать отравить он всегда успеет. А такой отличной шутки у него может больше и не получиться. Поиздевался над нами всеми гад, в душу плюнул, потешился и довольный с праздника уехал.

– А может, ваш брат с самого начала задумывал трюк с подменой торта? – предположил Саша. – Ну, чтобы экстраординарные способности дяди Коли лишний раз проверить? А то очень уж странно, что и вы с дядей Колей в одном месте и в одно время решили свои праздники отмечать. Как вообще такое могло получиться?

– Совпадение? – предположил генерал. – Знаешь, а я не думал об этом. Мы-то ресторан выбрали, потому что он близко к нашему дому. И мы всей семьей любим там бывать.

Все посмотрели на дядю Колю.

– А вы?

– А мне пригласительный билет пришел. Именинникам хорошую скидку обещали. И когда я туда приехал, мне все подтвердили. Место мне понравилось, а ценник оказался даже ниже, чем в других местах. Но только на один день и определенное время. Я им говорю, это не мой день рождения, три дня разницы. А они мне, не хотите этот день и это время, тогда без скидки посчитаем, в два раза дороже выйдет. Ну, я и согласился. Решил, в моем возрасте, когда за плечами шесть десятков лет прожито, еще три дня плюс к дате рождения – это уже ерунда.

Следователь Кондратий кивнул:

– Мы проверяли. Сговор Прохора Степановича с владельцами ресторана имел место быть. Мы тогда не понимали до конца, зачем Прохору это понадобилось, но теперь картина проясняется.

Лиственница задумчиво посмотрела на следователя, потом на генерала и неожиданно произнесла:

– Не верю я, что вы сами с братом своим не разобрались бы без всякой там полиции и следователей. Кто был он? Какой-то полоумный ученый, чей авторитет держался только на вашем имени. И кто вы? Генерал! При погонах! При званиях! Прохору против вас никогда бы не выстоять!

– Конечно, в обычное время так бы и случилось, – кивнул генерал, явно польщенный словами девушки.

Он даже слегка повеселел, впрочем, ненадолго. Вспомнив о потере матери и предательстве брата, снова загрустил.