Когда я вернулась на кухню, мама даже не подняла взгляд.

— С ней все хорошо, — сообщила я. — Просто что-то с телевизором. Я исправила.

— А, ну да. Он старый.

— Ведь она тебе вовсе не интересна, верно?

— Она — не мой ребенок.

— Нет. Но я — твой ребенок. А она — мой ребенок. Так что тебе должно быть не все равно.

Она выдохнула воздух сквозь зубы, надувая губы, и ослабила пояс халата.

— Ты не ребенок. Ты не ребенок вот уже много лет.

— Я имею в виду — твоя дочь. Не ребенок. Но твоя дочь.

Я помнила эту мамину манеру — тянуть и толкать, вцепляться и отвергать. Она была такой же, когда мы жили вместе: плакала, пока я не решала остаться, а потом кричала, пока я не уходила. Требовалось так немного, чтобы качнуть ее от одного состояния к другому, что я чаще всего даже не понимала, какой из моих поступков заставил сработать этот переключатель. Когда мама навещала меня в Хэверли, я уже лучше умела вычислять то «ничего», что она раздувала во «все». На этот раз я не была так уверена, потому что давно не проверяла навыки на практике, однако решила: она, наверное, разозлилась из-за того, что я пошла проверить Молли, а не осталась с ней на кухне.

— Ты приехала сюда только для того, чтобы показать мне, что ты лучшая мать, чем я? — спросила она.

— Что? Никогда не говорила, будто я хорошая мать.

— А тебе и не нужно говорить. Ты все время хлопочешь над ней. Чтобы показать мне, да?

— Я просто забочусь о ней. Она — ребенок. О детях нужно заботиться.

— Не так много, как все считают.

— Нет. Именно так много, как все считают. А может быть, и больше, — возразила я. — Я приехала не для того, чтобы что-то тебе показать. Просто хотела, чтобы ты увидела ее. Она — то, чем я занималась все это время. Наверное, единственное хорошее, что я когда-нибудь сделала.

— Ну, должно быть, тебе повезло. Повезло не иметь ребенка, который изменил этот мир к худшему.

Этой демонстративной беспомощностью мама содрала с меня всю броню, оставив беззащитной, словно виноградина без кожицы. Сок сочился наружу сквозь мои мягкие ткани, и он был едким.

— Зачем ты вообще родила меня? — спросила я. — Ты же не хотела ребенка. Ты могла от меня избавиться. Я была тебе не нужна.

Она издала звук, полный безнадежности, — какое-то слабое «э-э», — словно не думала даже, что когда-нибудь услышит подобный вопрос.

— Не знаю. Мне был нужен кто-нибудь. Может, твой отец. Может, я подумала: «Если будет ребенок, этот мужчина останется со мной». И даже когда он не остался, может, решила: «Что ж, я все равно рожу ребенка, и этот ребенок будет меня любить». А потом родилась ты. И ты меня не любила.

— Потому что ты никогда ничего для меня не делала. Дети, рождаясь, не могут любить тебя. Они нуждаются в тебе, но еще не умеют любить. Чтобы они тебя любили, нужно приложить труд.

— Но я же говорила тебе: никто никогда не учил меня тому, какой труд. Я просто не знала, что делать.

— Меня тоже никто не учил. Никто не рассказывал мне всего этого. Но если захотеть, то можно догадаться. И с каждым днем ты догадываешься все лучше и лучше. И продолжаешь делать это день за днем. Чаще всего это очень трудно и скучно — но не невозможно. Нужно просто очень хотеть.

— Верно, — согласилась мама, и из нее словно выпустили воздух. Она осела в складки своего халата. Я заметила на кармане вышитого плюшевого мишку. — Значит, ты хочешь сказать, что я этого не хотела. Или хотела недостаточно.

— А чего ты хочешь? Я имею в виду — сейчас. Чего ты хочешь?

— О, ты знаешь, очень многого.

— И чего же?

Мама начала грызть сухую кожу на губах. Я смотрела, как прозрачный лоскуток отделяется и исчезает на ее языке. Она подцепила его пальцем и вытерла о стол.

— Ну, для начала хорошо бы не бояться, что люди будут плевать в меня на улице. И иметь дом, где можно чувствовать себя дома. И, наверное, я хотела бы быть моложе. Полагаю, все этого хотят. Хотела бы, чтобы мне было двадцать пять, как тебе. Чтобы все у меня было впереди. Пожалуй, я просто хотела бы начать все сначала.

Вероятно, это была самая большая честность, которую мама когда-либо проявляла в общении со мной, и эта честность оказалась слишком огромной, чтобы принять ее. Я распрямилась и встала, но во мне все равно не хватало места. Все казалось слишком большим: мамины слова, сырая квартира, земля, пульсирующая воспоминаниями о синем доме… Собственное лицо казалось мне мячом, куда залили кипяток. Я подошла к холодильнику, открыла дверцу и присела на корточки, чтобы ощутить холодный воздух. Одна полка была заставлена банками с кока-колой. Я вообразила холодную струйку, текущую по пищеводу, осадок на зубах от сладкой жидкости. В Хэверли нам давали кока-колу только на Рождество, и когда я вышла оттуда, то несколько недель только и пила ее, и мне казалось, будто эти несколько недель были сплошным Рождеством. Я была безрассудно, отчаянно нездорова, когда вышла оттуда. Посыпала еду таким количеством соли, что та царапала мне десны, и в итоге я просыпалась ночью от невыносимой жажды и тянулась за двухлитровой бутылкой кока-колы, которую всегда ставила рядом с кроватью. Когда процеживала коричневую жидкость сквозь зубы, то чувствовала, как эмаль слезает, точно слои бумаги. Иногда это казалось мне экспериментом: проверить, сколько газировки поместится у меня внутри, прежде чем организм откажется принимать ее. В день, когда я обнаружила, что беременна, выпила четыре литра кока-колы — а потом девять месяцев не брала в рот ни капли. Я заставляла себя пить воду, давясь зловещим отсутствием вкуса. Чрево освободилось от углекислоты и наполнилось Молли, и с каждым днем я все сильнее чувствовала, как она соединяет мои разрозненные части.

Быть может, именно это чувствовалось сильнее всего — то, что я теперь увидела маму цельной. Она стала меньше, тише и лучше, чем прежде. Трезва. Встала на ноги. Зарабатывает деньги и заполняет шкафы едой. Именно так случилось со мной, когда я обнаружила, что ношу Молли, — только с мамой это произошло в обратном порядке. Я выстроила себя заново потому, что у меня появилась Молли. Мама сделала это потому, что я покинула ее.

У меня затекли ноги от сидения на корточках, поэтому я закрыла дверцу холодильника, села на пол, подалась вперед и прижалась лбом к прохладному пластику. Я была до кончиков пальцев наполнена отголосками того, что сказала мама. «Значит, она». «Какая теперь-то разница?» «Хотела бы, чтобы мне было двадцать пять, как тебе». «Я не бездействовала. Пыталась сделать кое-что». Я догадывалась, что она имела в виду, и ужас от этого был силен, но другие вещи были сильнее — такие, как дрожь ярости, пронизывавшая меня, когда я думала о людях, плевавших в нее на улице; такие, как тепло от осознания того, что она помнит, сколько мне лет.

Крисси

Когда я увидела маму в субботу, то подумала, что она, должно быть, больна. Я сидела на придверном коврике в прихожей и завязывала свои шнурки узлами, которые никогда не развязывались, а мама вышла из гостиной. Я не знала, что она там. Щеки у нее были очень розовые, а глаза — очень блестящие, и она как-то очень странно кривила губы. Я встала.

— Привет, — сказала мама, потом подошла и остановилась рядом со мной.

Я подумала, что она, наверное, хочет обнять меня, но не может заставить себя сделать это. Вместо этого она похлопала меня по плечу. Вблизи мама пахла темным женским запахом: кровью, мясом и туалетом. Я дышала через рот, чтобы не вбирать этот запах.

— Ты больна? — спросила я.

— Нет, — ответила она.

— У тебя нет подагры?

— Почему у меня должна быть подагра?

— Не знаю. У мужа миссис Банти есть.

— У меня все хорошо. Собираешься идти поиграть?

Я кивнула, по-прежнему стараясь не дышать носом.

— С кем ты играешь?

— С Линдой.

— Ах да. С Линдой. Славно.

На самом деле мама даже не знала, кто такая Линда.

Она извлекла из-за спины картонную тубу с шоколадным драже.

— Я купила это для тебя. Чтобы ты могла поесть, пока играешь.

Я протянула руку. Мама позволила мне взять тубу — на ощупь та была гладкой.

— Хорошо, — сказала я и пошла к двери, но мама схватила меня за руку и потянула назад. Она вцепилась в меня так крепко, что я чувствовала, как на моей коже под ее пальцами проступают синяки.

— Я купила эти конфеты для тебя, понятно? Потратила свои собственные деньги, чтобы купить их, и я купила их только для тебя. Так что не смей делиться ими с другими детьми. Понятно?

Я мотнула головой, показывая, что не буду этого делать, и это была правда, потому что я даже не думала о том, чтобы делиться конфетами с другими детьми. Мама наклонилась и поцеловала меня в щеку, коротко и грубо. Ее губы были шершавыми, как древесная кора.

— Ты должна сама съесть их все. Съешь их все, — сказала она.

— Съем, — согласилась я.

Все медленней, медленней…

Мама положила руку мне на голову, закрыла глаза и пробормотала:

— Отче, защити меня. Боже, сохрани меня.

Нет никакой тропы. Я скачу по мшистой земле. Небо — голубое. Облака — белые. У меня сильно кружится голова. Я натягиваю поводья.

Я хотела как следует посмотреть на нее, чтобы убедиться, что это действительно мама, а не какая-то другая женщина, одетая как мама, но, едва закончив молиться, она ушла в кухню и закрыла за собой дверь. Я вышла из дома, прижимая пальцы к щеке — к тому месту, куда она поцеловала.

Я был потрясен, когда опустил взгляд. Я стоял на краю игрушечной деревни. Дома, которые я мог бы поместить на ладони, миниатюрные дороги, ползущие по ним крошечные машины…

Зашла за Линдой, и мы пошли вверх по холму, поиграть на площадке, а драже погромыхивали в тубе у меня в кармане.

— Что это за звук? — спросила Линда.

Я оглянулся назад. Мы раздавили множество этих мелких жилищ. Я огляделся кругом. Слева их было меньше. Я осторожно повел Звезду в этом направлении и продолжал двигаться, пока мы не покинули этого места. Я чувствовал себя плохо из-за этого — чтобы это ни было — кто бы тут не обитал. Но я ничего не мог поделать.

— Не скажу, — ответила я, вертя на языке сладкую оболочку тайны.

Я снова двинулся, проходя через Отражения, пока не вышел к тому, что казалось покинутым карьером, под зеленоватым небом. Здесь я почувствовал себя потяжелевшим. Я спешился, напился, прошелся немного пешком.

На игровой площадке уже были Уильям, Ричард и Пола. Уильям и Ричард кидали камешки в дерево, а Пола ела траву.

Я глубоко вздохнул поглощавший меня влажный воздух. Я был теперь далеко от Эмбера, так далеко, как только можно за это время пути к Хаосу. Я редко раньше заезжал так далеко.

— Смотрите, что мама дала мне утром, — сказала я, показывая им картонную тубу. Ричард цыкнул сквозь зубы.

Хотя я выбрал это место для привала, потому что оно представляло собой самое близкое к нормальности, за что я мог уцепиться, перемены скоро будут становиться все более и более радикальными.

— И ничего особенного. Мама все время дает мне такие. Кучу конфет.

Я разминал затекшие мускулы, когда услышал высоко над собой в воздухе визг.

Я знала, что это правда, потому что он был толстый, но все равно пнула его в лодыжку. Ричард засмеялся и заковылял к карусели, которая издала визгливый скрип, когда он запрыгнул на нее.

Я поднял взгляд и увидел снижающийся темный силуэт. Грейсвандир рефлекторно оказался в моей руке. Но когда он опустился, свет упал на него под надлежащим углом, и крылатый силуэт занялся огнем.

— Дай нам по одной, — сказал Уильям. Он протянул руку, и Пола повторила его жест.

Моя знакомая птица покружила, покружила и опустилась на мою вытянутую руку. Эти пугающие глаза смотрели на меня со странной разумностью, но я не уделил им внимания, как мог бы сделать при ином случае. Вместо этого я бросил в ножны Грейсвандир и протянул руку к принесенному птицей предмету.

— А ты хочешь? — спросила я у Линды. Она кивнула и тоже протянула руку. Я смотрела на короткий ряд ладоней — две большие, одна маленькая — и на три лица, полных предвкушения. — Ну и не получите, — фыркнула я и убежала к ограде, чтобы сесть на нее. Я знала, что они последуют за мной.

Камню Правосудия.

— Это нечестно! — заявил Уильям, когда догнал меня. Он пнул ворота. — Я же с тобой делился!

— Не делился никогда!

Из этого я узнал, что отцовские усилия, к чему бы они не привели, были закончены. Лабиринт был либо отремонтирован либо замазан. Он был либо жив, либо мертв. Выбирай пару из любой колонки. Последствия его акта будут теперь расходиться из Эмбера по Отражениям, как пресловутые круги на воде. Я достаточно скоро узнаю о них побольше. В то же время у меня есть приказ.

— Делился. Я дал тебе кусок пирога, забыла?

Я надел цепь через голову и Камень упал мне на грудь. Я вскочил на Звезду. Птица из моей крови издала короткий крик и поднялась в воздух.

— Только потому, что я разрешила тебе сунуть руку в мои трусы, — ответила я. Уши у него стали цвета ветчины.

Мы снова тронулись в путь.

— Ты разрешила ему что? — спросила Линда.

…По ландшафту, где небо белело, тогда как земля — темнела. Затем земля вспыхнула, а небо стало черным. Потом наоборот. И снова.

— Ты слышала, — ответила я.

…С каждым шагом эффект смещался и, когда мы двинулись быстрее, он вырос в стробоскопическую серию слайдов вокруг нас, постепенно перерастая в дергающийся мультфильм, а затем до гиперактивного качества немого фильма. Наконец, все стало неразличимым.

Уильям снова пнул ворота — с такой силой, что мне показалось, будто я различила хруст пальцев на ноге. Пола улыбнулась и потянулась к драже.

Мимо промелькнули точки света, словно метеоры или кометы. Я начал испытывать ощущение пульсации, как от космического сердцебиения. Все вокруг меня начало поворачиваться, словно я попал в вихрь.

— Нет, ты их не получишь, — сказала я, села на ограду и открыла тубу. Уильям попытался утащить Полу прочь, но она взвизгнула и указала пальцем на конфеты. Он поднял ее на руки и понес к карусели. Линда села рядом со мной.

Что-то выходило не так. Я, кажется, терял контроль. Может быть, последствия отцовских действий уже достигли района Отражений, через которые я проходил? Это казалось маловероятным. И все же…

Звезда споткнулась. Я вцепился, когда мы повалились, не желая разлучаться в Отражениях. Я ударился плечом о твердую поверхность и с миг лежал там оглушенный.

— Дай мне только одну. Я же твоя лучшая подруга.

Когда мир снова сошелся вокруг меня, я сел и огляделся. Преобладали однообразные сумерки, но звезд не было. Вместо этого в воздухе плыли и парили большие скалы разных форм и размеров. Я поднялся на ноги и огляделся по сторонам.

— Отстань. Мама дала их только мне и сказала, чтобы я ими больше ни с кем не делилась.

— Врешь! Она не могла такого сказать. Мамы никогда не велят не делиться.

Из того, что я мог видеть, было возможным, что неровная каменная поверхность, на которой я стоял, была сама по себе всего лишь валуном, размером с гору, плывшим вместе с прочими. Звезда поднялась и, дрожа, встала рядом со мной. Нас окружало абсолютное безмолвие. Неподвижный воздух был прозрачен. Не видно было ни одного иного живого существа. Мне это место не нравилось. Я не остановился бы тут по своей собственной воле. Я опустился на колени обследовать ноги Звезды. Я хотел убраться как можно скорее, предпочтительно верхом.

— А моя велела. Они только для меня.

Пока я этим занимался, я услышал тихий смешок, который мог исходить из человеческого горла.

— Если ты не дашь мне конфетку, я не позову тебя к себе на праздник.

Я остановился, положив руку на рукоятку Грейсвандира и ища источник звука.

— А я все равно не хотела идти. У тебя все праздники дурацкие.

Ничего. Нигде.

Линда ущипнула меня. Я в ответ хлопнула ее по щеке. Она убежала прочь, крича через плечо:

И все же я слышал его. Я медленно повернулся, глядя во всех направлениях. Никаких…

— Ты мне больше не лучшая подруга, Крисси Бэнкс!

Затем он раздался вновь. Только на этот раз я сообразил, что источник был над головой.

Я просканировал дрейфующие скалы. Закутанные в тень, их было трудно различить.

Мне было плевать. Праздники у Линды действительно были дурацкими, потому что ее мамочка считала, будто игра в «Море волнуется раз» слишком глупая, а «Займи стул»[15] слишком шумная и опасная. Единственное развлечение, которое Линдина мамочка считала подходящим, — это раскраски, а раскраски — это совсем не по-праздничному. Так что я сказала чистую правду насчет того, что праздники у Линды всегда были дурацкие, пусть знает.

Вот!

И вообще, чтобы она раздружилась со мной, нужно нечто куда более серьезное, чем какое-то шоколадное драже.

В десяти метрах над землей и в тридцати с чем-то слева от меня, то, что на вид было человеческой фигурой, стояло на вершине маленького островка в небе, рассматривая меня. Я оценил ее. Чем бы она ни была, она казалась слишком далекой, чтобы представлять угрозу. Я был уверен, что смогу исчезнуть прежде, чем она доберется до меня. Я двинулся сесть на Звезду.

Пока остальные играли на карусели, я встряхнула упаковку с конфетами, слушая, как они погромыхивают внутри. Конфеты отличались от изображения на тубе — оказались меньше и все одинакового сероватого цвета. И припорошены чем-то вроде пудры. Когда я положила одну конфетку в рот и раздавила зубами, она хрустнула, и по языку растекся мучнистый клей. Я подумала, что мама, наверное, купила их сто лет назад, забыла отдать мне и держала в шкафу так долго, что шоколад внутри разложился. Линда смотрела на меня с карусели, крепко сжав челюсти, поэтому я раскусила еще две конфетки. Желудок заныл.

— Бесполезно, Корвин, — крикнул голос, который я хотел как раз тогда услышать меньше всего. — Ты заперт здесь. Ты никак не можешь убраться без моего ухода.

Я улыбнулся, садясь в седло, а затем вынул Грейсвандир.

Я съела половину драже в тубе. Их было проще есть, если задрать голову к небу и глотать целиком, но иногда они застревали в горле. Я старалась кашлять тихо, чтобы Линда, Уильям и Ричард не заметили (Пола не замечала ничего вообще — она была слишком занята поеданием одуванчиков). Если б они не смотрели на меня, я выбросила бы все конфеты в урну, но они смотрели и смотрели, и потому я все ела и ела. Когда у меня не осталось больше слюны, чтобы глотать конфеты, я сунула тубу в карман и побежала к карусели. Линда повернулась ко мне спиной, но остальные забыли о том, что должны дуться на меня. Пола прижалась лицом к моей ноге и измазала соплями подол платья. Ричард раскрутил карусель, и я закрыла глаза, стараясь не думать о шевелении у меня в животе и о горьком привкусе во рту. Я решила, что когда в следующий раз буду выбирать конфеты, не выберу шоколадное драже. Больше никогда в жизни не притронусь к шоколадному драже.

— Давай выясним, — предложил я. — Иди, прегради мне дорогу!

— Ладно, — ответил он, и из голой скалы взметнулось пламя, замкнувшее полное кольцо вокруг меня, лижущее, расползающееся, беззвучное.

Ричард довольно быстро устал крутить карусель, но никто другой не хотел этого делать, поэтому все пошли к брусьям. Мы с Линдой сели на землю, а Уильям и Ричард стали соревноваться, кто дольше провисит вниз головой. Я хотела присоединиться к ним, потому что лучше всех умела висеть вниз головой, но когда встала, весь мир закружился перед глазами. Я прижалась лицом к опоре брусьев, металл под щекой холодил.

Звезда закусила удила. Я бросил Грейсвандир обратно в ножны, хлестнул Звезду по глазам уголком плаща, сказал утешающие слова. Когда я это проделал, круг отступил к краям огромной скалы, на которой мы стояли.

— Ты в порядке? — спросила Линда. — Вид у тебя какой-то странный. И лицо неправильного цвета.

— Убедился? — донесся голос. — Это место слишком маленькое. Скачи в любом направлении. Твой конь снова испугается, прежде чем ты переместишься в Отражение.

«Что ты имеешь в виду?» — хотела спросить я, но у меня ничего не получилось. Я попробовала снова: «Что ты имеешь в виду?» — но язык был слишком большим и не ворочался во рту. Я почувствовала, как струйка слюны стекает по подбородку, а струйка пота — по лбу. Согнулась, и на землю хлынул целый поток рвоты. Уильям и Ричард спрыгнули с брусьев, и Ричард подхватил Полу, когда она уже собиралась сунуть руки в лужу рвоты. Наверное, она и ее съела бы.

— Прощай, Бранд, — ответил я и начал скакать.

— У нее что, свинка? — спросил Уильям.

Я скакал по большому кругу по часовой стрелке по скальной поверхности, загораживая правый глаз Звезды от пламени на периферии. Я услышал, как Бранд снова посмеивается, не понимая, что я делаю.

— Нет, — возразил Ричард. — У нее шея не толстая.

Пара больших камней… Хорошо. Я проскакал дальше, продолжая курс. Теперь неровный каменный забор слева от меня, ухаб, рытвина… Поперек моей тропы отброшена мешанина из теней и огней… Вот. Вниз… Вверх. Налет зелени на том пятне света… Я чувствовал: снова начинается смещение. Тот факт, что нам легче следовать прямым курсом, не делает его единственным путем. Мы все, однако, так много времени следуем по нему, что склонны забывать — можно продвинуться и бегая кругами.

— Зато у тебя толстая, — сказал Уильям, и Ричард толкнул его.

Я сильнее почувствовал смещение, когда снова приблизился к двум большим камням. Тут Бранд тоже уловил, в чем дело.

Я слышала, что они говорят, видела, что они делают, но как через толстый слой воды. Ужасно хотелось пить, и я пыталась попросить об этом, но меня лишь снова стошнило. Рвота покрывала мое платье, растекалась под ногами. Я услышала частый удаляющийся топот и подумала, что все, наверное, бросили меня, потому что я не поделилась с ними драже, и даже до того, как не поделилась драже, я была нехорошей, и поэтому никто с самого начала меня не любил. Но потом ощутила, как теплые пальцы обхватили мою руку. Линда отвела волосы с моей шеи сзади и стала дуть на мокрую от пота кожу.

— Погоди, Корвин!

Я показал ему фигу и проскочил между камнями, направившись в узкий каньон, усеянный точками желтого света, как по заказу.

— Не бойся, Крисси, — сказала она. — Все будет хорошо. Тебе просто немножко плохо. Ричард побежал, чтобы позвать свою маму. На самом деле ты все равно моя лучшая подруга. И я позову тебя к себе на праздник. Там не будет никаких раскрасок.

Я сорвал плащ с головы Звезды и тряхнул поводьями. Каньон внезапно свернул направо. Мы последовали по нему на лучше освещенную тропу, расширяющуюся и светлевшую по мере того, как мы ехали.

…Под нависшим выступом молочное небо переходит на другой стороне в жемчужное.

Спустя недолгое время я увидела низкий розовый силуэт, направляющийся к нам — он был похож на желе, — а позади маячил другой силуэт, выше и темнее, словно мазок краски на воздухе. Желе всплеснуло руками и стало издавать писклявые звуки, а темный мазок подхватил меня одной рукой под плечи, а другой — под колени, поднял вверх и крепко держал. Кто-то спросил:

Я скакал до тех пор, пока зелень не стала голубоватой, пока каньон не поднялся, встретившись с лавандовой равниной, где катились оранжевые камни, когда земля тряслась под нами в такт с перестуком копыт. Я перебрался туда — под кружащиеся кометы, выехав к берегу кроваво-красного моря в место тяжелых запахов. Я скакал, и большое зеленое солнце и маленькое бронзовое убрались с неба, когда я поехал по этому берегу, в то время как скелетные флоты сталкивались, а змеи из глубин кружили рядом с их судами с бордовыми и голубыми парусами. Камень на мне пульсировал и я черпал силы из него. Пришел дикий ветер и понес нас по небу с медными облаками над воющей пропастью, простирающейся, казалось, до бесконечности, с черным дном, искрящимся, испаряющим неприятные запахи…

— Съела что-то не то? — А кто-то другой залез ко мне в карман и достал тубу с драже.

За моей спиной беспрестанные раскаты грома… Перед нами — изящные линии, словно кракелюры старой картины, наступающие отовсюду… Преследует холодный, убивающий ароматы ветер… Трещины расширяются, чернота течет, заполняя… Мчатся темные полосы, вверх, вниз, обратно по себе…

— Только это, — и туба загромыхала в чьей-то руке.

Раскинута сеть, труды великана, невидимого паука, ловящего целые миры…

— Это не конфеты, посмотрите, это вовсе не конфеты…

Вниз, вниз и вниз… Снова на землю, сморщенную и кожистую как шея мумии… Наш пульсирующий переход безумен… Последний вздох отца? Теперь прибавить скорость и прочь…

А потом я оказалась в машине, или в грузовике, или в фургоне молочника, а потом — в большой комнате, где все было белым и все были встревожены. А потом пришел сон или что-то похожее на сон. Он упал на меня неожиданно и мягко, словно наброшенное одеяло.

Сужение линий до тонкости граверных, тающих затем в жаре трех солнц… И еще быстрей…

* * *

Всадник приближается… Рука к рукояти одновременно с моей собственной… Я… Я сам возвращаюсь обратно? Мы одновременно отдаем честь… Сквозь друг друга каким-то образом, воздух словно пленка воды, что высыхает мгновенно. Какой-то эффект зеркала Кэррола, Рембы, Тир-на Ног-та… И все же далеко, далеко влево от меня извивается черная штука… Мы едем по дороге… Она ведет меня дальше… Белое небо, белая земля и никакого горизонта… Перспектива без солнца и облаков… Только та черная нить вдалеке, да сверкающие повсюду пирамиды, массивные, расстраивающие…

Еще до того, как открыть глаза, я поняла, что нахожусь не дома, потому что постель подо мной была сухой. Когда я просыпалась дома, моя постель никогда не бывала сухой. Я пошевелила ногами под одеялом и прислушалась к звукам, наполнявшим воздух, — лязганье, и звяканье, и женские голоса. В нос бил резкий запах хлорки. Когда я открыла глаза, надо мной склонилась женщина в белой шапочке и белом переднике. Прямо над головой у нее на потолке горел яркий белый свет, и поэтому казалось, что ее лицо окружено нимбом.

Мы устаем. Мне не нравится это место… Но мы обогнали преследующий нас процесс, чем бы он ни был. Натягиваю поводья. Я устал, но ощущаю в себе странную жизненную силу. Она, казалось, словно поднималась из моей груди… Камень. Конечно…

Я сделал усилие снова зачерпнуть этой жизненной силы. Я почувствовал, как она растекается по моим членам, едва останавливаясь на моих конечностях…

— Привет, Кристина, — сказала она. Зубы у нее были такими же белыми, как ее передник. — Как ты себя чувствуешь, малышка?

Я потянулся и наложил свою волю на свое бесцветное и геометрическое окружение. Они начали изменяться.

Я попыталась сесть, но боль щелкнула у меня в голове, словно разорванная резинка. Во рту был привкус тухлятины.

Возникло движение. Пирамиды перемещались, темнея на ходу. Мир перевернулся вверх тормашками, а я стоял на нижней стороне облака, наблюдая, как мелькают надо мной ландшафты.

— Пить хочу, — прошептала я.

Свет заструился мимо меня вверх от золотого солнца у меня под ногами. Это тоже прошло и перистая почва потемнела и пошла вверх горящая вода, разъедая проходящую сушу. Молнии прыгали вверх, разя мир над головой, ломая его на части. Местами он дробился и куски его падали вокруг меня.

— Да, малышка, конечно. Давай усадим тебя, и я дам тебе воды. А еще можно позавтракать, как тебе такая идея?

Они начали кружиться, когда прошла волна тьмы. Когда снова появился свет, на этот раз голубоватый, он не имел никакого точечного источника и не вырисовывал никакой земли.

Я не была голодна. Было так странно не чувствовать голода, что я задумалась: не превратилась ли в кого-то другого, пока спала? Женщина сказала, что ее зовут сестра Ховард, а потом ухватила меня под мышки и приподняла в сидячее положение. Я увидела, что нахожусь в комнате, полной металлических кроватей с белыми простынями, под которыми лежат сплошь дети. Другие сестры ходили туда-сюда, пощелкивая туфлями по полу, и разговаривали — но так тихо, что я ничего не слышала. В кровати напротив меня маленький мальчик гонял ложкой в миске кукурузные хлопья, одна рука его была в гипсе.

…Золотые мосты через пустоту, всю в длинных лентах, одна из них мелькнула под нами даже сейчас. Мы летим вдоль ее русла, стоя некоторое время недвижимо, как статуя.

…Это продолжается, наверно, век. Явление, родственное дорожному гипнозу проходит через мои глаза, опасно убаюкивая меня.

Усадив меня, сестра Ховард разгладила одеяло и, клацая туфлями, вышла из белой комнаты. Я посмотрела на свое тело. Живот выпирал, словно у беременной, и был полон тошноты, зеленой и крутящейся. Он был словно чужой. Кожа натянулась так туго, что мне казалось, будто она вот-вот лопнет. Я гадала, что случится, если лопнет: может быть, все, что у меня внутри, растечется по кровати — все мои внутренности, все мои тайны, вся моя тошнота?

Я делаю все, что могу, чтобы ускорить наш переход. Проходит еще век…

Наконец, далеко впереди, сумеречное, туманное пятно — наша конечная цель, растущая, несмотря на нашу скорость, очень медленно.

Сестра Ховард приклацала обратно и принесла поднос, поставив мне на колени. На нем стояли чашка с водой и миска с овсянкой, посыпанной сахаром.

К тому времени, когда мы, наконец, добираемся до него, он гигантский остров в пустоте, заросший лесом из гигантских металлических деревьев…

— Я не очень хочу есть, — сказала я.

Я останавливаю движение, принесшее нас в такую даль, и мы двигаемся вперед своими собственными силами, вступая в этот лес. Трава хрустит у нас под ногами, словно алюминиевая фольга, когда мы проезжаем среди этих деревьев. Вокруг меня висят странные плоды, бледные и сияющие. Нет никаких явно издаваемых зверями звуков. Пробираясь вглубь, мы выезжаем на небольшую поляну, по которой течет ручей ртути. Тут я спешиваюсь.

— Думаю, тебе все-таки нужно что-нибудь съесть, малышка, — ответила она. — Ты ничего не ела со вчерашнего дня. Это будет полезно для твоего больного горлышка и твоего бедного животика.

— Брат Корвин, — снова раздается этот голос. — Я дожидался тебя.

Я подумала о том, чтобы закричать, выругаться и швырнуть миску на пол, но чувствовала себя слишком слабой для того, чтобы быть плохой. Сестра Ховард отошла к другой девочке, и я зачерпнула ложку овсянки. Та была густой и даже в ложке не теряла свою форму, но я все равно сунула ее в рот, и на вкус овсянка оказалась менее гадкой, чем на вид. Когда я проглотила ее, мое горло покрылось изнутри липким молочным слоем, и сгнивший зуб даже не заболел, потому что овсянку не нужно было жевать. Сестра Ховард вернулась, когда я подбирала пальцем последние крупинки сахара.

Я поворачиваюсь лицом к лесу, следя, как он выходит из него. Я не обнажил своего оружия, так как он не обнажил своего. Я, однако, мысленно коснулся Камня. После только что завершенных мной упражнений, я понял, что смогу сделать им намного больше, чем управлять погодой. Какой бы ни была мощь Бранда, я чувствовал, что теперь у меня есть оружие, чтобы противодействовать ей. Камень запульсировал чаще, когда я это сделал.

— Перемирие, — предложил Бранд. — Идет? Мы можем поговорить?

— Так ты все же проголодалась, да, малышка? — сказала она.

— Я не вижу, что мы можем сказать друг другу, — ответил я ему.

— Почему я здесь?

— Если ты не даешь мне шанса, то никогда не узнаешь наверняка, не так ли?

— Ты же знаешь, что ты в больнице, верно?

Он остановился в семи метрах от меня, перекинул свой зеленый плащ через левое плечо и улыбнулся.

Я кивнула. На самом деле не знала, пока она не сказала, но не хотела выглядеть тупой. Она поставила поднос из-под моего завтрака на пол и села на край постели.

— Ладно. Скажи это, чем бы это ни было, — сказал я.

— Ты в больнице, потому что вчера съела то, что не следовало есть. Таблетки. Помнишь это? Они были в упаковке из-под конфет. Должно быть, ты подумала, что это конфеты. Помнишь?

— Я пытался остановить тебя там. Ради Камня. Ты явно знаешь теперь, чем он является, понимаешь, насколько он важен.

— Шоколадное драже, — сказала я.

Я ничего не сказал.

Она кивнула.

— Отец уже использовал его, — продолжал он. — И я с сожалением вынужден сообщить, что он потерпел неудачу в том, что он задумал с ним сделать.

— Что? Откуда ты знаешь?

— Но на самом деле это было не драже, малышка. А таблетки. Некоторые взрослые пьют их, чтобы крепче спать. Это совсем не для детей. Поэтому, когда ты их съела, тебе стало плохо.

— Я могу видеть сквозь Отражения, Корвин. Я бы подумал, что наша сестрица более основательно посвятит тебя в эти дела. С небольшим мысленным усилием я могу воспринять все, что выберу. Я, естественно, был озабочен исходом этого дела. Так что я следил. Он умер, Корвин. Это усилие было для него слишком велико. Он потерял контроль над силами, которыми манипулировал, и был сожжен ими, пройдя немногим более половины пути через Лабиринт.

— А-а, ясно…

— Ты лжешь! — бросил я, коснувшись Камня.

Сестра Ховард облизала губы.

— Кто-нибудь дал тебе это драже? — спросила она и коснулась моей руки.

Он покачал головой.

Я смотрела на ее ногти, коротко подстриженные, с аккуратным круглым краем. Мои ногти были разной длины — некоторые обгрызены почти до мяса, другие такие длинные, что почти загибались внутрь, — но все они были грязные. Я согнула пальцы, чтобы спрятать их.

— Я признаю, что я не выше того, чтобы соврать ради достижения своих целей, но на этот раз я говорю правду. Отец умер. Я видел, как он упал. Птица принесла тогда тебе Камень, как он велел. Мы остались во вселенной без Лабиринта.

— Не помню, — ответила я. — Наверное, где-то нашла. Может быть, подобрала на улице… Не помню.

Я не хотел ему верить. Но была возможность, что отец потерпел неудачу. Я имел заверения единственного эксперта в этих делах, Дворкина, о том, насколько трудна такая задача.

Вид у сестры Ховард был разочарованный. Она подняла поднос и встала, оставив на постели вмятину.

— Допуская на минуту, что сказанное тобой — правда, что случится дальше? — спросил я.

— Что ж, — произнесла она, — может быть, вспомнишь, если как следует подумаешь. А?

— Все распадется, — ответил он. — Даже сейчас Хаос хлещет заполнять вакуум там, в Эмбере. Возник огромный вихрь; и он нарастает. Он распространяется наружу, уничтожая миры-Отражения, и он не остановится, пока не встретится с Двором Хаоса, завершив полный круг всего мироздания, со вновь царящим над всем Хаосом.

— Я была мертвой? — спросила я. — До того, как попала в больницу. После того, как съела таблетки. Я была мертвой?

Сестра Ховард засмеялась.

— Конечно, нет. Если б ты была мертвой, то мы с тобой сейчас не разговаривали бы, верно?

Она явно была из тех, кто не понимал, что умирать можно по-разному. Когда я подумала о людях, которые умеют оживать, в горле у меня что-то сжалось, и я посмотрела сначала в одну сторону от своей кровати, а потом в другую.

— Что такое? — спросила сестра Ховард.

— Где моя одежда?

— Одежда, которая была на тебе, когда тебя привезли? Мы отправили ее на хранение. Не волнуйся, она не потеряется.

— Она нужна мне сейчас, — сказала я. Голос звучал сдавленно и мокро, и я ненавидела это, но продолжала говорить. — Это важно.

— Почему?

— У меня в карманах лежали нужные вещи.

— Вот как? Ну, я думаю, они никуда…

— Они нужны мне сейчас! — выкрикнула я.

Глаза сестры Ховард стали очень большими, потом она уклацала прочь. Скрылась за дверью в дальнем конце белой комнаты, и я уже собиралась бежать за ней, но сестра быстро вернулась, неся мою одежду, сложенную аккуратной стопкой.

— Вот, держи, — сказала она, роняя стопку на постель. — Так лучше?

Я ничего не ответила — была слишком занята тем, что рылась в карманах своей юбки. Мои пальцы сомкнулись вокруг стеклянного шарика, и я кивнула.

— Да, так лучше.

Теперь, когда я знала, что шарик цел, одежда больше не была мне нужна; я спихнула ее на пол и села, опираясь спиной на изголовье кровати. Мальчик со сломанной рукой отставил свой поднос и здоровой рукой листал книгу с картинками. На полу рядом с ним стоял магазинный пакет, набитый игрушками, книгами и упаковками с лакомствами. Я сжала в ладони шарик, так, чтобы, если этот мальчик посмотрит на меня, он мог бы подумать, что мне тоже кто-то принес игрушки.

Сидеть в постели было скучно, говорить было не с кем, делать было нечего, и я обрадовалась, когда в комнату вошел мужчина в белом халате в сопровождении клацающих туфлями сестер. На шее у него висел стетоскоп — я знала, что эта штука называется стетоскоп, потому что такой стетоскоп был в чемоданчике для игры в доктора, который Донне на прошлое Рождество подарила бабушка, и Донна никому никогда не разрешала играть с этим чемоданчиком. Доктор в белом халате не говорил со мной, только с сестрами, которые кивали, и что-то чирикали, и записывали всякое-разное на листках бумаги. У доктора были темные волосы и худое лицо, и я подумала, что он, наверное, тоже никогда никому не позволяет брать свой стетоскоп.

— Уложите ее ровно, — сказал он, со щелканьем натягивая пару белых тянучих перчаток.

Две сестры подошли, откинули одеяло и уложили меня ровно и прямо, словно в гробу. Доктор задрал больничную рубашку и надавил на раздутый живот тонкими пальцами. Под рубашкой у меня не было ничего, даже трусов. Мое тело ощущалось совсем голым, и лицу стало жарко. Доктор достал палочку, похожую на карандаш, щелкнул ею, отчего она засветилась, и направил свет прямо мне в глаза. Светящийся шар плавал перед ними еще долгое время после того, как доктор убрал палочку. Выслушав стетоскопом мою грудь спереди и сзади, он со щелчком снял свои белые перчатки и отдал одной из сестер. Та взяла их кончиками пальцев и бросила в мусорное ведро у изножья кровати, словно от прикосновения ко мне они запачкались.

— Что ж, — сказал доктор, — тебе очень повезло, юная леди. Если б тебя не доставили в больницу так быстро, тебя сейчас здесь не было бы.

— Нет, конечно, — отозвалась я. — Я все еще была бы на игровой площадке.

Он поднял темную бровь и один уголок тонкой розовой верхней губы — и спросил:

— Ты ведь больше не будешь делать такие глупости, верно?

Я знала, что он хочет, чтобы я помотала головой, но я этого не сделала. Смотрела ему прямо в глаза и сжимала в руке, спрятанной под одеялом, стеклянный шарик, пока доктор не ушел, шурша халатом, в сопровождении клацающих сестер. Когда он ушел, время снова свернулось комками, словно овсянка в миске. Я смотрела в окно в дальнем конце белой комнаты, но видела только крыши домов и дождь. Сказала сестре, что мне нужно в туалет, и она принесла мне холодную металлическую сковороду. Задрав мою рубашку, помогла мне сесть на эту сковороду — прямо тут же, в белой комнате, где все вокруг глазели на меня. Когда потекла моча, это было все равно что выталкивать из себя бритвенные лезвия. Но я не заплакала. Никогда не плачу.

Спустя сто лет свернувшегося времени дверь белой комнаты открылась, и вошла мама.

— Крисси! Моя Крисси! Моя драгоценная девочка! Мой бедный ягненочек!

Она оказалась у кровати и резко наклонилась, раскинув руки в стороны. Я ела из фаянсовой миски рисовый пудинг с вареньем, и миска скатилась с колен. Я смотрела, как пудинг размазывается по моей постели липкими розовыми комками. От мамы пахло духами, набрызганными поверх грязи, а по краям этого был другой запах, женский запах, от которого меня замутило. Больничная рубашка намокла от дождя, который она принесла на своей одежде. Поверх ее плеча я увидела сестру Ховард, направляющуюся к нам.

— Здравствуйте, — сказала она, когда мама отпустила меня. — Вы, должно быть, миссис Бэнкс.

— Да-да, это я, — ответила мама.

— Рада знакомству, миссис Бэнкс. Мы следим за здоровьем Кристины.

Мама кивнула и погладила меня по щеке пальцем.

— Спасибо, сестра. Я ужасно беспокоилась. Пришла, как только услышала, что случилось. Я была на работе, и моя сестра дозвонилась до меня только сегодня утром. Я сразу примчалась сюда. Моя бедная, стойкая Крисси…

У мамы не было никакой сестры. Ни той, к которой мы ездили в гости на побережье, ни той, которая рассказала маме о том, что я в больнице. Мама была ужасной, жуткой вруньей. Сестра Ховард улыбнулась, потому что не знала о том, что все это ужасное, жуткое вранье. Мама подвинулась к изголовью кровати и запустила руку мне под спину. Ее пальцы легли поверх моего локтя, там, где заканчивался рукав больничной рубашки.

— Кристина держалась очень храбро, — подтвердила сестра Ховард. — Возможно, ваша сестра рассказала вам, что Кристина была в очень тяжелом состоянии, когда ее доставили сюда. Ей в руки каким-то образом попали таблетки — снотворные таблетки, — и она съела довольно много. Мы считаем, что она, должно быть, приняла их за конфеты.

Мамина рука у меня за спиной напряглась.

— Это очень в духе моей Крисси, — отозвалась мама слишком громким голосом. — Она ужасно жадная девочка. И беспечная. Тянет в рот все, что находит, даже из домашней аптечки.

— Они были в упаковке от конфет, — сказала сестра Ховард. Она говорила намного тише, чем мама, но это все равно заставило маму замолчать. — Кристине сделали промывание желудка, и сегодня утром ей, судя по всему, стало намного лучше. Конечно же, мы хотим узнать, как к ней попали эти таблетки. Если кто-то дал ей их намеренно, этим будет заниматься полиция. — Она перевела взгляд с мамы на меня, и голос ее стал еще тише: — Я хочу еще раз спросить тебя, малышка, — ты ничего не помнишь о том, как к тебе попали эти таблетки? Где ты их нашла?

Мамины пальцы крепко сомкнулись на складке кожи повыше моего локтя. Я стиснула зубы и сказала:

— Не помню. Кажется, я их просто где-то нашла. Не помню, честное слово.

Мама погладила меня по колену.

— Видите, сестра, как я и говорила, — она все тянет в рот. В районе, где мы живем, встречаются ужасные люди, сестра. Уверена, вы слышали о том, что случилось с тем малышом. Я изо всех сил пытаюсь уберечь Крисси, но иногда мне приходится отлучаться из дома на работу, а ее отец бывает дома не так часто, как мне хотелось бы. За ней всегда кто-нибудь присматривает, но кто знает, насколько внимательно? Я говорила своей сестре: «Следи за Крисси как следует, ты же знаешь, насколько она мне дорога». Что еще я могу поделать? Я не виновата, что за Крисси некому присмотреть как следует, пока я на работе.

Я видела, что сестра Ховард не очень-то прислушивается к тому, что говорит мама. Она оценивающе окидывала ее взглядом: от колтунов в волосах до «стрелок» на чулках. Я не знала, может ли сестра Ховард понять, что мама говорит только ложь, ложь, ложь. И не знала, хочу ли я, чтобы она это поняла.

Когда у мамы закончились слова, сестра Ховард напряженно улыбнулась и уклацала прочь. Мама повернулась ко мне и заправила волосы мне за ухо. Она не смотрела мне в глаза, она говорила высоким гудящим голосом:

— О, моя бедная маленькая Крисси. Бедная несчастная Крисси. Какой невезучий ребенок — нашла упаковку конфет, а это оказались таблетки! Какое невезение для маленькой девочки. И как жаль, что она не может вспомнить, где нашла их. — Она ухватила рукой мое лицо и сжала мои щеки так, что рот у меня открылся сам собой. — Она ведь не может вспомнить, верно?

Я помотала головой.

— Хорошо, — сказала мама и отпустила мое лицо, но я все еще чувствовала, как пальцы прижимают мои щеки к зубам. — Хорошо. Потому что если Крисси когда-нибудь вспомнит, где она взяла таблетки, то может оказаться, что кое-кто вспомнит еще кое о чем. А ведь Крисси не хочет, чтобы кто-нибудь об этом узнал.

Она прижала губы к моему уху. Я еще сильнее, чем прежде, ощущала ее запах — затхлый, кровавый.

— Насчет Стивена, — прошептала мама.

Отодвинувшись назад, она посмотрела мне в глаза. Мы смотрели друг на друга, пока воздух между нами не начал пульсировать. Ее руки лежали поверх одеяла, и я посмотрела на них, прервав эту игру в гляделки. Повернув одну ее руку ладонью вверх, поднесла ее к своему лицу. Мама позволила мне это сделать, расслабив руку так, что она стала безвольной, словно у марионетки. Я приложила ее ладонь к своей щеке и прижала обеими руками, а потом наклонилась вперед, уткнувшись макушкой маме в грудь. Она знала о том, что я сделала, она единственная во всем мире, кроме меня, знала, что я сделала. Я хотела заползти обратно к ней в живот, потому что мне казалось, что сейчас мы близки именно до такой степени, будучи связаны общей тайной.

Мама позволила мне некоторое время сидеть, прижавшись к ее груди; я чувствовала, как поднимаются ее ребра на вдохе и опадают на выдохе. Потом она встала. Я осталась сидеть с опущенной головой. Я не смотрела, как мама поднимает свою сумку и идет по проходу между кроватями. Я знала, что она ушла, только потому, что услышала, как дверь в дальнем конце комнаты открылась и закрылась.

Девочка на соседней кровати сидела в постели и плакала. Я легла, повернулась к ней спиной и свернулась вопросительным знаком. В животе таилось крохотное тепло, словно искра на фитильке задутой свечи. Мама знала, что случилось со Стивеном. Она знала и не сказала никому. Она не сказала никому, потому что не хотела, чтобы я попала в тюрьму, она хотела, чтобы я осталась с ней, хотела, чтобы у меня все было хорошо. А если кто-то хочет, чтобы у другого человека все было хорошо, значит, ему не плевать на этого человека.

Джулия

К тому времени как я вернулась в гостиную, Молли уже потеряла всякий интерес к телевизору. Она стояла вверх ногами на диване. Я не была уверена, что стойка на голове будет так уж полезна для сломанной руки, но чувствовала себя слишком усталой, чтобы делать выговор. Мама стояла, прислонившись к стене, и смотрела, как я продеваю загипсованную руку Молли в рукав пальто. Наш прошлый визит закончился криками: «Прочь из моего дома!» — «Я больше никогда к тебе не приду!» — и это было безопасно, потому что происходило на поверхности. Мы могли орать друг на друга и одновременно держаться за глубинную суть эмоций, и эта суть говорила: «Я вернусь. Я нужна тебе, а ты нужна мне». На этот раз никаких фейерверков не было. Не из-за чего было кричать. Мы обе знали, что я не вернусь. Мама проводила нас до двери, и я переступила порог, чувствуя себя сплошным нарывом, переполненной гноем под истончившейся кожей. Я пошла вдоль балкона, не оглядываясь назад.

— Теперь мы поедем домой? — спросила Молли, когда мы оказались на лестнице.

— Да.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Как будто обещание может быть чем-то большим, чем дурацкое слово.

Мы пошли по улицам обратно к автобусной остановке. Когда проходили мимо игровой площадки, Молли провела пальцами по ограждению.

— Хорошая площадка, — произнесла она, одновременно обращаясь в пустоту и ко мне.

Я посмотрела сквозь ограду. Бетон был залит тем же самым губчатым покрытием, что и под «паутинкой» для лазания возле школы Молли, а новенькие игровые снаряды были такими яркими и прочными, что их трудно было сравнить с голыми металлическими брусьями, на которых мы с Линдой, Донной и Уильямом висели вверх ногами.

— Так иди, — сказала я.