Дети Морозовых

Тот жуткий хохот, что я слышал из-за двери, продолжал упорно пульсировать в голове, наслаиваясь на гулкие удары сердца.

У Маргариты и Михаила Морозовых было четверо детей – сыновья Георгий и Михаил, дочери Елена и Мария.

К несчастью, Джослин не было дома, чтобы помочь мне хоть с чем-то из всего этого разобраться – или же просто меня как-то отвлечь. В кухне обнаружилась записка, в которой говорилось, что сегодня она задержится допоздна в библиотеке, чтобы наконец добить очередную часть своего многострадального труда. Я отправил ей эсэмэску, что я дома, и она сразу же перезвонила, в нетерпении узнать, сохранил ли я еще свою работу или вскоре следует ждать прибытия полиции. Мне не хотелось углубляться в такие вопросы по телефону, так что я заверил ее, что всё в полном порядке и что обо всем подробно расскажу при встрече.

Георгий получил образование в Морском кадетском корпусе, воевал на полях сражений Первой мировой войны. После революции эмигрировал и скончался, по однй из версий, в 1930 году. Однако переписка с семьей обрывается в 1918 году, и достоверных сведений о его дальнейшей жизни нет.

Через какое-то время, поняв, что заснуть так и не удастся, я запил несколько успокоительных таблеток изрядным количеством вина, и каким-то образом комбинация всех содержащихся в них химикатов все-таки провалила меня в сон. Однако треск будильника, который, казалось, затрезвонил буквально в ту самую секунду, когда я закрыл глаза, лишь усугубил ужасы предыдущего вечера жуткой головной болью.

Елена еще до революции вышла замуж за Алексея Клочкова, вместе с которым уехала во Францию, но вскоре развелась и вышла замуж во второй раз. Скончалась Елена Михайловна в 1951 году, похоронена на кладбище Сен-Женевьев-де-Буа.

Башка буквально раскалывалась, но все же после душа, ибупрофена и целого океана кофе я почувствовал себя достаточно в форме, чтобы сесть за руль. Так что отыскал свой экземпляр истории болезни Джо и открыл на первой странице, дабы посмотреть адрес его родителей.

Мария Михайловна обучалась игре на рояле в Московской консерватории и после революции продолжала некоторое время жить в Москве. После того, как был арестован и расстрелян ее друг, семья приняла решение об эмиграции Марии. С трудом удалось добыть заграничный паспорт для выезда в Европу. В Германии она вышла замуж за Александра Фидлера, сына директора московского приюта братьев Рукавишниковых, у супругов родилось трое детей. Мария Михайловна активно концертировала, некоторое время жила в Бразилии и в итоге оказалась в США, где преподавала русский язык в колледже Бостона. Она скончалась в 1964 году.

Указанное там место сразу объясняло, почему они могли позволить себе больше тридцати лет держать своего сына в стационаре. Располагалось оно в той бесстыдно богатой части штата, уже само название которого вызывало в голове образы позолоченных автомобилей, шикарных дворцов и семейных яхт. Больше того, когда я по-быстрому заглянул в «Мэп-квест», то выяснилось, что семейный дом Джо стоит в самом центре огромной усадьбы, граничащей с водой, что лишь усиливало степень его крутизны. При любых других обстоятельствах мне было бы по меньшей мере любопытно, как такая роскошь выглядит вблизи, но в данном случае единственная мысль, которая тут же пришла мне в голову, – насколько это место уединенное, а следовательно, насколько никому в нем – а в первую очередь маленькому ребенку – не приходится рассчитывать на помощь со стороны. Единственно радовало, что располагалось оно всего лишь в полутора часах езды на машине от Нью-Хейвена – может, даже и меньше, если движение не будет слишком плотным. Так что, положив распечатанные из «Мэп-квеста» инструкции на пассажирское сиденье, чтобы были под рукой, я отправился на встречу с тем, что могло ожидать в том месте, где зародилось безумие Джо – если, конечно, именно в безумии и было дело.



Если б я считал, что природа обладает чувством иронии, то эта поездка была бы тому весьма убедительным подтверждением. Погода являла собой эдакий прохладный осенний бальзам, на который каждый надеется и к которому молитвенно взывает каждый год, машин на дороге практически не было, и в дополнение ко всему я получил от Джослин эсэмэску с пожеланием удачи и сообщением, что вечером она будет дома, так что мы сможем наконец пересечься. Короче говоря, при любых других обстоятельствах денек был бы просто чудесный, что делало поездку в земное подобие врат ада еще более нервирующей.

Михаил Михайлович Морозов



Открыточная живописность той части штата, в которой обитали родители Джо, лишь подчеркивала этот когнитивный диссонанс[39]. Мне пришлось проехать мимо сотен огромных, но при этом далеко не безвкусных дворцов того сорта, что могут быть воздвигнуты лишь на «старые деньги». Каждый из них выглядел так, будто перенесся сюда со страниц одного из романов Джейн Остин[40], а не представлял собой исключительно отечественное творение, взращенное на почве родных Соединенных Штатов. Те немногие местные обитатели, которых я заметил на улицах, словно сошли с глянцевых каталогов «Брукс бразерс» или «Джей-пресс»[41] – каждый был с головы до ног упакован в шмотки, стоящие моей зарплаты за несколько месяцев, а часы у них на руках наверняка и вовсе обошлись как минимум в сумму моего годового дохода. Мой относительно скромный, хотя и вполне приличный «Форд Таурус» наверняка смотрелся довольно подозрительно на фоне многочисленных «Мерседесов», «Ауди» и «Бентли». Меня очень удивляло, каким образом хоть кто-то из подобного городка мог вообще оказаться в психушке, не говоря уже о такой, как Коннектикутская психиатрическая лечебница. Район был из тех, где душевная боль любого рода либо успешно устраняется при помощи дорогостоящих медикаментов и посещений уютных кабинетов частных психоаналитиков, либо же удерживается на почтительном расстоянии благодаря значительным денежным вливаниям. Короче говоря, территория, на которой абсолютно все неприятное, не говоря уже о сверхъестественных ужасах, безжалостно изгоняется из виду или из головы.

Сын Михаил Михайлович, или Мика, как называли его в семье, остался в Советской России. Сначала он занимал должность заведующего отделом информации в Наркомпроде, затем писал статьи для «Правды» и «Известий», преподавал английский. В 1935 году получил работу преподавателя в Институте красной профессуры, писал стихи, переводил пьесы Шекспира, считался одним из лучших знатоков английского театра. За год до смерти в 1952 году Морозов был назначен главным редактором англоязычного журнала «News».

Лишь подъехав к тяжелым чугунным воротам в высокой и толстенной, сложенной из крупного камня стене, я наконец почувствовал в окружающей меня обстановке хоть что-то мрачное. Хотя частично это могло объясняться рыком здоровенного охранника, которому скорее следовало бы воевать наемником где-нибудь в джунглях, чем охранять тихий семейный дом. Стараясь не выдавать, что основательно нервничаю, я в наилучшей докторской манере объяснил, что я врач и приехал побеседовать с обитателями дома насчет их сына.

Богемная вилла, ручные леопарды и дорогой журнал об искусстве. Николай Рябушинский

Вилла «Черный лебедь» в Петровском парке. Нарышкинская аллея, 5/1

По-военному четко развернувшись, он промаршировал к своей будке, где набрал на панели несколько цифр. В ответ из динамика послышался женский голос, отмеченный тем убийственно вежливым, хотя и через губу выговором, который обычно слышишь от пожилых членов какого-нибудь закрытого для простых смертных яхт-клуба, и после коротких переговоров с солдафоном, горой вставшим у меня на пути, она согласилась меня впустить. Под конец разговора едва ли не козырнув, охранник нажал на кнопку, и тяжеленные ворота практически бесшумно и плавно распахнулись. Чувствуя, как живот закручивается в узел от нервного напряжения, которое я тщетно пытался подавить с того самого момента, как утром тронулся в путь, я заехал внутрь.

Мы привыкли рассматривать жизнь купцов через призму их предпринимательской деятельности. Именно она является основой, и уже на нее накладываются другие сферы их жизни. Герой этой главы сознательно дистанцировался от занятий семейным бизнесом и сосредоточился на том, что приносило ему истинное удовольствие.

Ведущая к семейному дому Джо дорожка поднималась вдоль пологого, тщательно подстриженного холма, окруженного небольшим леском со столь же ухоженными сахарными кленами и северными красными дубами. На самой вершине холма в окружении берез стоял собственно дом – высоченный каменный особняк в неоготическом стиле, словно превращавший обычные солнечные лучи в лучезарное пастельное сияние. Подъехав ко входу и вручив ключи от машины служителю, которого явно глубоко оскорбила одна только мысль о необходимости оказаться за рулем столь презренной тачки, я выбрался из автомобиля навстречу тому, что припас для меня этот дом.

В наши дни Николай Павлович Рябушинский точно стал бы героем светской хроники и звездой социальных сетей. Он любил эпатировать общество и находиться в центре внимания. Если обед – то в лучшем ресторане, если автомобиль – то самый приметный и быстрый, если дом – то с живым леопардом в саду.

И чем дольше я смотрел на него, тем неуютней себя чувствовал. Честно говоря, если б семья Джо обитала в средневековом замке из почерневшего камня, где повсюду торчат горгульи с разинутыми ртами, а вокруг полыхают вспышки молний, мне было бы куда спокойней. Дом был просто колоссальным – таким большим, что мог запросто вместить средних размеров школу, и еще осталась бы уйма свободного места. Я почти уверен, что размерами он вполне мог поспорить с главным зданием нашей клиники.

Еще более удивительным образ жизни Николая Павловича становится на контрасте с его рассудительными братьями, жившими деловыми интересами и общей атмосферой старообрядческой купеческой семьи, в которой он вырос. Подробнее об истории семьи Рябушинских можно прочитать в главе «Жена-балерина и неизвестная коллекция. Михаил Рябушинский» этой книги.

Но главное, что его внешнее оформление оказалось чересчур уж приятным – со всеми этими бесконечными каменными розанчиками и купидонами, сладко улыбающимися с карнизов и парапетов, не говоря уже о многочисленных резных решетках и обилии витражных стекол. Однако, даже на мой неподготовленный взгляд, вся эта игривая изысканность была не более чем гламурной маской, призванной прикрыть то, что по сути своей представляло собой чисто спартанскую, грозную и неприступную цитадель, всю из жестких углов, острых шпилей и выступающих контрфорсов. Интересно, подумал я, что за архитектор мог спроектировать подобный дом – не говоря уже о том, кто изначально пожелал в чем-то подобном поселиться. Похоже, ничего удивительного, если из стен этой поддельной Бастилии в стиле клубничной готики в итоге вышел неизлечимый психбольной.

«Беспутный Николаша»

Пока я поднимался по сверкающим каменным ступенькам, дверь открылась, и навстречу мне выпорхнула хрупкого сложения женщина, лицо которой казалось истинным воплощением элегантно постаревшей красоты. Должен признать, что при виде ее мне первым делом пришло в голову, что она вряд ли того рода личность, какую я могу заподозрить в преступном замалчивании сексуального насилия над ее собственным ребенком, пусть даже и в качестве психологического отрицания. Она просто излучала доброту, но огражденную столь естественно аристократической сталью, что я сразу представил, как эта женщина требовательно потрясает колокольчиком, вызывая слуг.

Если бы Николая Павловича нужно было бы описать одним словом, я бы, не раздумывая, выбрала «оптимизм». Трудности поиска себя, первые провалы и неудачи и даже полное разорение не сломили его. Почти до самого конца жизни он верил, что из любой ситуации обязательно найдется выход.

– Доктор Х., – воскликнула она все с тем же наводящим на мысли о дорогой частной школе выговором, который я уже слышал через интерком, – я так рада вас видеть! Доктор Г. уже звонила и поставила меня в известность, что вы сегодня приедете, и должна сказать, что чувствую некоторое облегчение. Как там мой мальчик? Я всегда так волнуюсь за моего бедного Джозефа, а за последние несколько лет из больницы почти никаких вестей – кроме счетов, естественно, – так что вы просто не можете представить, насколько приятен мне ваш приезд! Прошу вас, заходите!



– Благодарю вас, миссис М., – любезно отозвался я, пожимая ей руку – надеюсь, что с соответствующим случаю профессионализмом. – Очень рад, что застал вас дома, поскольку надеялся переговорить с кем-то из родителей Джо.

Николай Павлович Рябушинский



– Ну, боюсь, что вам придется обойтись только мною, – произнесла она с легкой ноткой печали в голосе. – Отца Джозефа вот уже десять лет как нет в живых. Однако если я чем-то могу помочь, то буду только рада сделать все, что в моих силах. Проходите в гостиную, там и поговорим.

Впрочем, оптимизм Николая Павловича имел серьезное подкрепление в виде капитала, который достался ему как члену семьи Рябушинских. Сам он в делах не участвовал, но продолжал оставаться пайщиком предприятий.

Получив после смерти отца наследство в размере 500 000 рублей, он начинает тратить их с размахом, который не мог не напугать его более рассудительных братьев. Рябушинский приобретает быстрый Mercedes темно-красного цвета и становится членом Первого русского автомобильного клуба. Держит за собой постоянный столик в ресторане «Эрмитаж», где для него всегда стоит ваза с белыми орхидеями.

«Гостиная» на самом деле являла собой огромный зал с высоким сводчатым потолком, обставленный антикварной мебелью из красного и вишневого дерева и украшенный вроде как совершенно настоящими головами животных на стенах. Непривычный к атрибутам столь бьющего в глаза богатства, я, естественно, поймал себя на том, что с немалым любопытством озираюсь по сторонам, когда один из этих охотничьих трофеев вдруг заставил меня испуганно отпрянуть и приглушенно ахнуть.

Такие траты вынудили братьев, спустя всего 3 месяца после получения Николаем наследства, запросить у московского генерал-губернатора право учредить над ним опеку. В качестве аргументов были приведены его болезненность, глухота и… счета на огромные суммы из самых разных магазинов. Отдельно братья подчеркивали, что Николай продолжает являться пайщиком семейного бизнеса и может представлять опасность для благополучия всей семьи. Прошение было удовлетворено.

Лишившись постоянного дохода, Николай Павлович попросил у братьев разрешения отправиться в заграничное путешествие. Но было бы удивительно, если бы Николай Павлович выбрал для своего вояжа европейские страны. Нет, он поехал в Китай, откуда писал братьям об увиденных казнях, в Новую Гвинею, откуда привез отравленные стрелы, чтобы повесить их в гостиной своего будущего дома, в Индию и на Майорку… Через 5 лет опеку над Николаем Павловичем сняли, и он продал паи братьям, чтобы выйти из дела.

Процесс поиска себя привел Рябушинского в мир искусства. Он сблизился с художниками, сам пробовал писать картины и задумывался о писательской карьере. Под псевдонимом Н. Шинский Николай Павлович опубликовал повесть «Исповедь», которую описывали как ультрадекадансное произведение.

Особенно сильно он заинтересовался символизмом. Используя свои финансовые возможности и организаторские способности, Рябушинский решил объединить мастеров этого направления и популяризировать его.

Это была, скажу прямо, не голова чего-то, что я сам когда-либо видел или хотел бы увидеть снова. Если б мне сказали, что она настоящая, то весь остаток жизни я видел бы кошмарные сны. Из доски, к которой она была приделана, почти на целый фут выступала продолговатая, почти бесформенная башка с парой здоровенных, тошнотворно-желтых фасеточных глаз и несколькими рядами похожих на клещи жвал, вид у которых был такой, будто они так и сочатся ядом. Хуже того: чучельник явно ставил перед собой задачу придать ей как можно более натуральный и живой вид, поскольку в глазах этих горел злобный садистский огонек, а жвала яростно и агрессивно напряглись, словно эта тварь в любой момент могла захлопнуть их и сокрушить голову того невинного создания, которому выпадет угодить ему в челюсти. Между жвалами и глазами разверзлась здоровенная клыкастая пасть, похожая на ротовое отверстие самой большой в мире пиявки и готовая поглотить все, что в нее попадет.

«Золотое руно»

Для этой цели в 1905 году он начал издавать новый журнал об искусстве «Золотое руно». На его страницах рассказывалось не только о художниках, но и о писателях, музыкантах и философах символизма.

Заметив мой ужас, миссис М. проследила направление моего взгляда и передернулась.



Обложка журнала «Золотое руно»



– Жуткая штука, правда? – произнесла она. – Хотя у меня никогда не хватало духу ее оттуда снять. Не волнуйтесь, это всего лишь художественный вымысел – ничего реального. Чарльз – отец Джозефа, я хотела сказать – был довольно заядлым охотником, и когда у Джозефа только начались эти ночные кошмары, он подумал, что это может ему помочь, если мы сделаем вид, будто отец поймал и убил эту тварь, а потом повесил ее голову в этой комнате. Мы попросили художника получить описание того, как она выглядит, от самого Джозефа и изучить его рисунки. Вот что в итоге получилось.

Может показаться, что 1905 год с его революционными потрясениями, нестабильной политической обстановкой и экономическими последствиями Русско-японской войны – не самое удачное время, чтобы издавать журнал об искусстве. Да и братья, помня о недавней расточительности Николая, вряд ли обрадовались его издательскому порыву. Но Рябушинский, во‑первых, не привык откладывать реализацию идей (в противном случае он успевал потерять к ним интерес). А во‑вторых, к 1905 году прекратили свою работу знаменитый «Мир искусства» и его преемник журнал «Искусство». Ниша была свободна.

Она горько фыркнула.


Иллюстрированный журнал «Мир искусства» выходил ежемесячно с 1898 по 1904 годы. Главной его целью была пропаганда творчества русских символистов. Первыми издателями журнала стали меценаты Мария Тенишева и Савва Мамонтов, но к 1902 году руководство и редактура перешли к Сергею Дягилеву.


Николаю Павловичу удалось привлечь к сотрудничеству со своим журналом Андрея Белого, Константина Бальмонта, Зинаиду Гиппиус, Максимилиана Волошина, Дмитрия Мережковского, Ивана Бунина и других. Почти все они ранее сотрудничали с Дягилевым и теперь искали новые проекты.

– Эта жуткая пакость ничуть не успокоила Джозефа, естественно. Скорее, я полагаю, еще больше его испугала. Но с самого начала его долгого отсутствия я по-прежнему держу ее здесь – частично в память того, насколько Чарльз хотел видеть Джозефа исцеленным, а частично в качестве некоего символа надежды, что когда-нибудь Джозеф все-таки победит болезнь, которая изначально и заставляла его воображать себе эту мерзкую гадину.

Во время работы над изданием журнала Рябушинскому приходилось преодолевать осуждение и несерьезное к себе отношение. Так, например, Александр Бенуа в разговоре с друзьями позволял себе довольно едкие высказывания о Николае Павловиче. Но работать с ним продолжал.

Над Николаем Павловичем подсмеивались из-за его необразованности (он окончил только реальное училище Воскресенского) и любви к эпатажу, которую приписывали многим купцам. Намерения Рябушинского же были совершенно искренними. Да, его отношение к работе могло показаться экстравагантным, но Николай Павлович так жил, а не играл.

Все еще не в силах двинуться с места от отвращения и зачарованности, я не без труда оторвал взгляд от этого чудовищного воплощения страхов шестилетнего мальчишки. Однако упоминание о его ночных кошмарах напомнило мне о цели моего визита, и я повернулся к матери Джо.

В итоге первый номер «Золотого руна» был напечатан. Большой, квадратный, завернутый в тонкую папиросную бумагу, он буквально являлся воплощением вкусов своего издателя. Яркие, красочные иллюстрации и интересные тексты, знакомившие с актуальным отечественным и новейшим западным искусством, были хорошо приняты читателями. Это радостное событие отметили в ресторане гостиницы «Метрополь», где по этому поводу накрыли роскошный обед. Несмотря на довольно скептическое отношение к журналу со стороны интеллигенции, Николай Павлович удостоился аудиенции у императора Николая II, который ознакомился с содержанием «Золотого руна» и остался доволен его оформлением и содержанием.



– Миссис М., вообще-то как раз этот вопрос и привел меня сюда, – начал я, успев уже несколько раз отрепетировать правильную интонацию в машине. – Пусть даже мы и перепробовали с вашим сыном много разных курсов лечения, нас все равно не оставляет мысль, не могут ли его последующие более серьезные психозы быть каким-то образом связаны с этими ранними ночными кошмарами. Мы никогда по-настоящему не исследовали их, когда Джо впервые поступил в больницу, и не исключено, что могли бы что-то выяснить, если бы поподробней расспросили про них еще в самом начале.

Николай Павлович Рябушинский



После успеха первого номера Рябушинский уезжает в Париж вместе с Максимилианом Волошиным. Издание журнала было лишь первой частью большого пути, который наметил для себя Николай Павлович. Следующий шаг – выставка «Золотого руна».

Мать Джо обвела меня пристальным взглядом, и мне впервые пришло в голову, что, несмотря на ее исключительно лощеную внешность, на самом-то деле она по-настоящему взволнована и отчаянно ждет каких-то добрых вестей.

Этот период жизни Рябушинского можно описать как негласное соревнование с Дягилевым. Рябушинский видел себя московским Сергеем Павловичем и не понимал, почему его отказывались воспринимать именно так. Организация выставки в Париже должна была исправить это недоразумение.

Дягилев никогда в открытую не признавался в своем беспокойстве по поводу московского конкурента, делал вид, что не замечает его. Но в его дневниках того времени можно найти некоторое волнение по поводу приезда Николая Павловича в Париж для поиска подходящего для выставки помещения и налаживания контактов с художниками. На стороне Рябушинского были деньги, а Дягилеву приходилось постоянно искать финансирование и беспокоиться о бюджетах.

– Доктор Х., для начала, называйте меня просто Марта, – произнесла она. – Если вы всерьез говорите о том, что пытаетесь вернуть мне сына после всех этих долгих лет, тогда как минимум мы должны общаться без всех этих формальных обращений. Спрашивайте все, что только пожелаете. Если я знаю ответ, то обязательно дам его.

Но волновался Сергей Павлович зря. К моменту приезда в Париж в 1906 году Николай Павлович уже успел охладеть к идее организации выставки, потому что… влюбился. Любовные увлечения случались в жизни Рябушинского достаточно часто, и о личной жизни купца мы поговорим в одном из разделов этой главы.

Я кивнул.

Ну а Дягилев свой план относительно выставки все же реализовал. 6 ноября 1906 года открылась выставка «Два века русской живописи и скульптуры», на которой посетители смогли увидеть иконы, живопись времен Петра I и Екатерины II, а также работы современных художников.

Николай Павлович возвратился в Москву и продолжил работу над новыми номерами «Золотого руна». Еще будучи в Париже, Рябушинский завел полезные знакомства и обдумывал возможность издания журнала на двух языках. Но довольно быстро от этой идеи пришлось отказаться – деньги стремительно таяли. По-прежнему не приносивший дохода журнал уменьшился в размере и начал печататься на более тонкой бумаге. Правда, большого результата эти изменения не принесли.

– Спасибо, миссис… Марта.

На обеде в «Метрополе», организованном по поводу годовщины существования «Золотого руна», выяснилось, что журнал ушел в минус на 92 000 рублей. Колоссальная сумма, на которую мог не обратить внимания только человек, привыкший к неограниченному финансовому ресурсу. Журнал будет издаваться вплоть до 1909 года, пока у Николая Павловича не появятся серьезные проблемы с деньгами.

Я знал, что следует поподробней расспросить о тех кошмарных снах, но при виде окружающей меня роскоши в голову вдруг пришло кое-что еще.

Художественные выставки

Ну а пока печальный финал еще не был очевиден, и в 1907 году Николай Павлович решился на организацию художественной выставки в Москве. Именно в это время Рябушинский сумел в полной мере продемонстрировать свои организаторские способности и приблизиться к своей давней цели – создать сообщество, в котором молодые художники могли бы продемонстрировать и популяризировать свое творчество и найти необходимую поддержку.

– Для начала… ну, у меня просто не могло не возникнуть такого вопроса. Почему вы привезли Джо именно в нашу клинику?

Место для проведения мероприятия было выбрано оригинальное – выставка самого современного искусства прошла в доме «фарфорового короля», старообрядца Матвея Кузнецова на Мясницкой, 8/2. Название выставки «Голубая роза» задало тон оформлению экспозиции. Серебристо-серые и нежно-голубые ткани дополнялись флористическим оформлением – благоухающими лилиями, нарциссами и гиацинтами. Все это вместе производило неизгладимое впечатление на пришедших гостей.

Марта легонько рассмеялась.


Название выставки, а затем и творческого объединения художников, было выбрано на специальном заседании с участием художников и поэтов-символистов. Голубая роза считалась символом недостижимого идеала, к которому участники и стремились.


Следующая выставка, или, как ее назвал Николай Павлович, салон «Золотого руна», прошла в доходном доме на углу Театрального проезда и улицы Рождественка. На выставке были представлены в том числе работы французских художников (поэтому «салон» в этом случае звучало уместно).

– Вы думаете, что ваша больница слишком заурядна для таких людей, как мы? Ну, насколько я понимаю, вам никогда не приходилось иметь дело с требованиями привилегированных частных школ?

Несмотря на уже имеющийся успешный опыт с прошедшей «Голубой розой», на второй выставке уровень скептицизма не уменьшился. Николай Павлович не мог рассчитывать на поддержку даже среди купеческого сословия. Иван Морозов и Сергей Щукин отказались дать для выставки недавно приобретенные для своих коллекций картины. И если отказ Ивана Абрамовича можно объяснить его нелюбовью к демонстрации своих картин в целом (его дом на Пречистенке был закрыт для всех, кроме близких друзей), то нежелание Сергея Ивановича, скорее всего, имело под собой причины личного характера.

Я покачал головой.

Впрочем, это не помешало обоим коллекционерам посетить выставку. Морозов даже приобрел картины «Площадь в Париже» работы Жоржа Дюфренуа и «Ночное кафе» Ван Гога. Щукин от покупок воздержался, предпочитая приобретать французских художников непосредственно в Париже.

И вновь скептицизм окружения был компенсирован признанием от власти. В 1907 году фотография Николая Павловича появилась в альбоме «Современная Россия в портретах и биографиях выдающихся деятелей». Этим похвастаться мог далеко не каждый.

– Мы боялись, что если отвезем Джозефа в какую-то клинику или к какому-то врачу, вхожему в наши круги, то в свете предстоящего ему поступления в школу это станет для него в некотором роде черной меткой и опорочит его навсегда. Мой муж и Томас А. учились в одном классе в Шоэте[42]. Он согласился взять Джозефа к себе в КГПЛ и держать этот факт в тайне. Естественно, через несколько лет стало ясно, что эта мера предосторожности была совершенно бессмысленной. Но Чарльз настоял на том, чтобы Джозеф оставался на попечении Томаса. Мы были абсолютно убеждены, что врач он грамотный и не оставит нашего мальчика без внимания.

В 1909 году в доме наследников Хлудовых прошла последняя выставка «Золотого руна» с уже гораздо меньшим размахом – сказывались финансовые трудности Рябушинского. На ней были представлены в основном российские художники, поэтому слово «салон» в названии уже не использовалось.

– А в чем заключались его самые ранние симптомы? Когда вы впервые обратили на них внимание?

Проведенные выставки стали не только пространством для экспонирования картин, но и площадкой для активного диалога. Горячие дискуссии, порой перерастающие в споры, способствовали нахождению новых задач и путей развития современного искусства.

В январе 1910 года оба проекта – журнал и выставки – пришлось свернуть окончательно. Ни то ни другое не принесло прибыли, но помогло популяризировать творчество художников и громко заявить о личности самого Николая Павловича, к чему он всегда и стремился.

– Джозефу тогда было пять лет. Мы только что въехали в этот дом и решили, что ему самое время обзавестись собственной комнатой. В то время я была беременна его младшей сестрой, Элизой, и хотя нам пришлось снести несколько стен и расширить детскую, все наши друзья в один голос твердили нам, что пять лет – это уже слишком солидный возраст: несправедливо, мол, держать такого взрослого парня вместе с орущим новорожденным младенцем. Так что мы вызвали декоратора и перестроили одно из небольших помещений на верхнем этаже в такую очаровательную мальчишескую спаленку, какую только можно себе представить, и переселили Джозефа туда. Он буквально влюбился в свою новую комнату, едва ее увидел, и в тот раз его няне пришлось практически силой выволакивать его оттуда к столу, чтобы он хотя бы ненадолго с ней расстался. Но в ту же ночь…

Личная жизнь

Марта нервно сглотнула и подняла руку.

«Я люблю красоту, я люблю много женщин», – говорил Николай Павлович абсолютно искренне. За свою жизнь он был трижды женат, а количество возлюбленных подсчитать и вовсе не представляется возможным. Рябушинский хотел рассказать обо всех своих романах в книге воспоминаний и в конце жизни даже приступил к ее написанию, но не успел довести начатое до конца.

– Если не возражаете, доктор Х., – по-моему, мне нужно себе что-нибудь налить, прежде чем я продолжу. Может, вам тоже что-нибудь принести?

Его многочисленные любовные письма, которые могли бы помочь ему в этой работе, остались на хранении в Москве. Уезжая в 1920-е годы во Францию, Николай Павлович, как и многие другие, не думал, что никогда больше не сможет вернуться на родину. Вместе с этим ценными для него свидетельствами его жизни навсегда пропала и его переписка с великими – Огюстом Роденом, Морисом Дени, Эмилем Бурделем и другими.

– Просто Паркер, – поправил я. – И нет, спасибо, не надо.

Первой официальной супругой Николая Павловича стала Мария, австро-венгерская подданая, с которой он познакомился во время отдыха на курорте. Семейная жизнь не заладилась – долгая разлука (будучи женатым, Николай Павлович уехал в кругосветное путешествие), а потом и измены вынудили Марию уйти от мужа. Брак был расторгнут не сразу – на развод Мария Рябушинская подала еще в 1907 году, но Николаю Павловичу не хотелось заниматься этим сложным процессом.

В 1908 году родные Николая Павловича были шокированы новостью о том, что он стрелялся и доставлен в больницу. Трагедия чуть было не произошла в доме Пигита на Большой Садовой, 40. Этот дом известен всем, кто читал «Мастера и Маргариту» Михаила Булгакова. Именно по этому адресу находилась «нехорошая квартира». А в наши дни здесь работает музей писателя. Рябушинский владел квартирой в этом доме, которую использовал как редакцию «Золотого руна».

Поднявшись, она энергично направилась к ручной работы бару в виде огромного глобуса и налила себе щедрую порцию янтарной жидкости в стакан из тонкого хрусталя, которую несколько секунд закручивала в нем, прежде чем сделать первый глоток. Явно приободрившись, опять уселась и продолжила свой рассказ.

До конца неясно, что подтолкнуло Николая Павловича на этот отчаянный шаг. Возможно, причиной был страх перед разорением. А возможно, что причина крылась в неразделенной любви к роковой красавице Ольге Грибовой. Талантливая и привлекательная актриса была замужем за купцом Алексеем Грибовым, но это совершенно не мешало ей заводить многочисленные романы, в том числе и с Николаем Рябушинским.

– В ту ночь… Паркер, вы просто не можете себе представить, как это было ужасно! Джозеф заорал так, будто его убивают, буквально через час после того, как мы уложили его в постель. А когда мы прибежали посмотреть, в чем дело, он сказал, что какой-то гигантский жук захватил его голову челюстями и собрался сожрать его. Постель его была в полной целости, лицо тоже, так что мы списали это просто на страшный сон, вызванный первой ночевкой на новом месте. Мы думали, что на следующую ночь это пройдет, но нет. Это стало происходить постоянно.


В октябре 1910 года у Ольги Грибовой был роман с Николаем Журавлевым. Молодой человек проигрался в карты и оказался на грани банкротства. Грибова решила помочь своему возлюбленному и обратилась с просьбой о помощи к бывшему любовнику Николаю Тарасову – купцу, наследнику большого состояния и меценату. Тот отказался выдать требуемые 25 000 рублей. Отчаявшийся Журавлев застрелился. После его похорон покончила с собой и Грибова. Ее успели доставить в больницу, но спасти Ольгу не удалось. О двойной трагедии узнает Николай Тарасов и, не выдержав груза вины, стреляется в своем кабинете.


Николай Павлович довольно быстро оправился от ранения. А вот судьба Ольги сложилась трагически – через 2 года один из ее романов закончился тройным самоубийством, о котором говорила вся Москва.

Марта еще раз приложилась к стакану – на сей раз подольше и с большей болью на лице.

В 1913 году Рябушинский познакомился с Фернандой Рокки, красавицей итальянкой, дочерью профессора. Судьбоносная встреча вновь состоялась на средиземноморском курорте, чья расслабленная атмосфера, очевидно, настраивала Николая Павловича на романтический лад. Ради свадьбы с Фернандой Рябушинский наконец начинает заниматься разводом с первой супругой.

– Чего мы только не перепробовали! – едва ли не выкрикнула она. – Поначалу мы думали, что это просто игра детского воображения, но его реакция была слишком уж живой и выразительной. Пробовали ставить мышеловки возле стены, из которой, по его словам, эта тварь появлялась. Но они никогда не срабатывали, когда Джозеф начинал кричать, а ничего такого размера, как он описывал, просто не смогло бы их избежать. Просили няню как следует вымотать его физической активностью днем, в надежде, что ночью он будет спать крепче. Но тут…

После свадьбы молодожены переезжают в Париж, где Николай Павлович балует супругу, заказывая ей драгоценности и многочисленные наряды от известных модельеров. Во французской столице Рябушинский открывает на Елисейских полях антикварный магазин, приносивший достаточно большую прибыль. Вскоре супруги приобретают виллу на французской Ривьере.

Но заработок на продаже антиквариата не мог существенно поправить стремительно ухудшающееся финансовое положение Рябушинского. Еще в 1911 году он был вынужден продать часть собственной коллекции картин чтобы расплатиться с долгами. Другая часть пострадала в пожаре на его вилле «Черный лебедь». Остаток коллекции Рябушинский распродал в 1914–1915 годах.

Она примолкла, вспоминая что-то, что совершенно явно ее озадачивало.

Здраво оценив сложившуюся ситуацию, Фернанда уходит от мужа и уплывает в Америку. Там она снова выйдет замуж за обеспеченного человека и проживет оставшуюся жизнь в полном достатке.

В 1940 году, уже совсем в другой жизни, они чуть было не встретились вновь. Фернанда приехала во Францию, где проживал Николай Павлович, и захотела встретиться с ним. Но Рябушинский, едва сводивший концы с концами, испугался впечатления, которое он произведет на бывшую жену, и от встречи отказался.

– Но тут и сама его няня стала вести себя как-то странно – настолько странно, что нам пришлось ее уволить. Да, теперь я вспоминаю… Когда мы наняли ее сразу после переезда, она казалась очень милой особой, любящей детей. Нам был нужен кто-то, кто мог бы заниматься с маленьким мальчиком, но при этом и взять на себя обязанности круглосуточной сиделки после рождения Элизы. Однако потом, через несколько недель, мы вдруг застали такую картину: Джо забился в угол, а она осыпает его нецензурными словами. Полагаю, что его проблемы довели и ее тоже, но что бы ни стало причиной ее дурного настроения, мы не могли позволить себе оставить ее с ним. В любом случае мы с ней расстались и наняли другую женщину, постарше. Более опытную. Мы надеялись, что она окажется не столь чувствительной, чтобы терять терпение от избытка мальчишеской энергии. Увы, через какое-то время выяснилось, что она тоже далеко не идеал. Обленилась, стала все делать жутко медленно… С Элизой она обращалась просто замечательно, когда та родилась – что, как я полагаю, было на тот момент важнее, – но вот с Джозефом они так и не нашли общий язык. Так что я всеми силами старалась сама хоть чем-то его занять, прежде чем мне начнет всерьез мешать беременность.

Николая Павловича нельзя заподозрить в подлости. Всех своих женщин он щедро одаривал подарками. Фернанда, будучи еще женой Рябушинского, получила роскошный автомобиль. А счет от Фаберже на 45 000 рублей за украшения для некой мадемуазель Фашет и вовсе стал поводом для братьев Николая Павловича учредить над ним опеку. При расставании возлюбленные Рябушинского получали щедрые отступные.

В годы после революции в жизни Николая Павловича случились еще две серьезные влюбленности, и о них мы обязательно поговорим позднее.

Каждый день мы повторяли сыну, что отловили это «чудище» и выбросили на помойку, но он твердил, что оно по-прежнему здесь. Пробовали переселять Джо в другие спальни на том же этаже, но это не помогло. В самом начале я целый месяц брала его в нашу собственную спальню, но Чарльз в конце концов этого не вытерпел. Для начала, Джозеф по-прежнему спал очень беспокойно и видел кошмары, хотя и близко не такие сильные, а потом, нам нужно было научить его спать одному. Чтобы он взрослел. В какой-то момент мы стали давать ему успокоительное, что, похоже, все-таки позволяло ему хоть немного поспать, но в итоге он все равно будил нас, весь в слезах, ни свет ни заря.

«Черный лебедь»

В 1909 году Николай Павлович решает обзавестись собственным жильем. Для этого он обращается к архитектору Владимиру Адамовичу, который за два года строит роскошное здание. Место для строительства выбирается необычное – в отличие от своих братьев, проживающих в центре Москвы, Николай Павлович решает поселиться в Петровском парке, который в то время еще не был частью города. Помимо природы и чистого воздуха, Рябушинского привлекает близость любимых ресторанов. «Яр», «Эльдорадо», «Стрельна», «Мавритания» были очень популярны среди купцов.

Тогда мой муж нашел скульптора, который согласился сделать ту «тварь», которую вы видели, войдя сюда, и наплел Джозефу, будто убил ее от его имени. Но из этого тоже ничего хорошего не вышло. Мы решили, что, наверное, Джозеф видел вокруг дома разных насекомых, которые и вызвали к жизни эту проблему, поскольку он так их боялся, что один только вид какой-нибудь букашки мог вогнать его в истерику. Так что мы нашли дезинсектора[43], который мог приходить к нам ежедневно, и попросили его регулярно обрабатывать весь дом, особенно комнату Джозефа – каждый день уничтожать всех насекомых, которые только могли сюда проникнуть. Ничего не вышло. Джо настаивал на том, что чудовище будит его, гладя по лицу своими лапами, и каждую ночь захватывает его голову своими челюстями.

Неоклассический фасад с четырехколонным портиком обманчиво сдержан. И только зайдя внутрь, гости могли оценить эпатажный интерьер, отражающий характер владельца.

Марта приложилась к стакану.



Первоначальный фасад виллы «Черный лебедь»

– Чарльз настаивал на том, что со временем это пройдет, что абсолютно у всех мальчиков в его возрасте случаются кошмарные сны или им чудятся страшилы всякого рода, так что ничего страшного. Его больше беспокоило, что если отвести Джозефа к психиатру или положить в палату психбольницы, то это может оставить в его душе куда более серьезные отметины, чем то, что виделось ему по ночам. И он был убежден, что это отрицательным образом скажется на его шансах попасть в будущем в хорошую престижную школу.



Стены и потолки были расписаны художником Павлом Кузнецовым в технике примитивизма. Гостиную украшали отравленные стрелы, привезенные Николаем Павловичем из путешествия. Гостей поражали многочисленные диковинные и дорогие предметы интерьера – жуткие драконы с Майорки, восточные фарфоровые вазы, венецианский хрусталь, старинные бронзовые люстры, мягкие ковры и картины из его коллекции в позолоченных рамах. Комнаты были наполнены ароматами восточных благовоний, дополнявшими общую атмосферу.

Но через девять месяцев все начало ухудшаться всерьез. Джозефа все сильнее охватывали апатия и полная безучастность. Если шестилетний ребенок вообще может страдать от депрессии, то я бы сказала, что так оно и было. Он особо про это не говорил, но иногда ночами мы слышали, как он всхлипывает. Но тут… Тут Джозеф вдруг спустился к завтраку с синяками и ссадинами. Мне понадобилась пара дней, чтобы осознать, что это такое, – я думала, что он просто подрался, играя с приятелями, но там были еще и царапины, по всей длине обеих рук. Тут я поняла, что больше такого не вынесу, и попросила Чарльза позвонить Томасу, который велел нам привезти его в КГПЛ.



Вилла «Черный лебедь». Современный вид здания. Нарышкинская аллея, 5, стр. 1

Она допила остатки в стакане и, явно пытаясь сохранять присутствие духа, примолкла и опять направилась к графину. Повернувшись ко мне спиной, наполнила свой стакан, и я не стал вмешиваться. Я чувствовал, что эта история была тем, что она так долго держала в себе и теперь должна была выплеснуть наружу.



Вход на виллу располагался сбоку от центрального фасада. Это было устроено намеренно. Рябушинский, никогда не забывавший производить впечатление, срежиссировал путь гостей через сад с пальмами, орхидеями и другими экзотическими растениями, поражавшими гостей. Правда, конечно, не так сильно, как молодой леопард, привязанный цепью к своей будке. В будущем Николай Павлович собирался устроить рядом с домом настоящий зверинец, но эта затея не осуществилась. У входа в сад был установлен мраморный саркофаг, увенчанный бронзовым быком. В нем Николай Павлович желал быть захороненным. Но и этот план не осуществился.

– Его оставили там. По-моему, на сутки или на двое, точно не помню. Но когда он вернулся домой, Паркер, вы бы просто не поверили, что этот мальчик хоть когда-либо мог быть чем-то испуган. Он восторженно болтал без умолку всю дорогу домой, повторяя, что больше не боится этого чудовища. Что теперь он храбрый, что эта тварь – всего лишь он сам, пугающий сам себя. «Я не боюсь сам себя, мамочка, так что и ее теперь тоже не боюсь! Доктор в крепости для испуганных людей так мне сказал!» Вот что он постоянно повторял.

Каждая деталь в доме напоминала, что вы находитесь в «Черном лебеде». Вензелем с силуэтом черной птицы были отмечены посуда, серебряные приборы, скатерти, салфетки, мебель и даже шелковый домашний халат хозяина.

Мать Джо криво усмехнулась.

В 1914 году на вилле случился пожар, уничтоживший интерьер и часть картин. Вскоре Рябушинский продал ее своему другу, одному из первых российских нефтепромышленников Левону Манташеву. Ранее Николай Павлович успел проиграть ему же целое состояние во время одной из партий карточных игр, которые регулярно проходили в «Черном лебеде».

– Казалось бы, не более чем вариация на тему того, что Чарльз говорил ему больше года – что эта тварь не настоящая, что никаких чудовищ не бывает, что он просто сам себе все это вообразил, – но я полагаю, дело было в том, что такое сказал именно Томас. Совершенно особенный тип врача. Мы все равно пытались дать Джозефу успокоительное перед сном, но он категорически его отверг – мол, теперь ему это не надо. Сказал, что хочет встретить это чудовище лицом к лицу и дать ему знать, что больше его не боится.

После революции

Революция 1917 года не привела Николая Павловича к разорению. К этому времени ему уже практически нечего было терять. В отличие от своих братьев, практически сразу же покинувших Москву, Николай остается в новой стране. В 1919 году он находит работу и становится оценщиком искусства, заведует устройством аукционов по продаже изобразительного искусства в Петрограде.

Я заметил, что руки у Марты дрожали, когда она опять поднесла стакан к губам.

Это, пожалуй, самое темное время в его биографии. Подозревая его в сотрудничестве с новой властью, сестры Николая Павловича, оставшиеся в Москве, опасались общаться с ним и во время его визитов в Москву просили его не останавливаться у них.

– Ну, поначалу мы все-таки опять услышали крики, но когда подошли к двери его спальни, Джо уже успокоился. Подумали, что он пытается противостоять своим страхам, что сказанное ему врачом действительно подействовало. И когда той ночью он больше даже не пикнул, мы было решили, что наконец-то он спокойно уснул.

В оправдание Николая Павловича важно сказать, что лояльность к новой власти и сотрудничество часто получали при помощи ареста и последующего давления. Рябушинский действительно был арестован и провел в заключении больше месяца.

В 1921 году, вновь обзаведясь деньгами, Николай Павлович воспрял духом. В его голове начали рождаться смелые замыслы. На один из них – строительство Дворца искусств с аукционным домом – он даже попросил денег у братьев. Те, хоть и находились за границей, лишившись недвижимости и семейного бизнеса, продолжали владеть большим состоянием. Но в поддержке Николаю отказали. Во-первых, они не хотели связываться с явно неправильной с моральной точки зрения продажей произведений искусства, отнятых у владельцев. А во‑вторых, не очень верили в предпринимательский талант Николая.

Но на следующее утро мы нашли Джозефа забившимся в угол. Он издавал какие-то жуткие звуки и… и вроде как злобно скалился на нас. То, как он на меня смотрел… Я его просто не узнавала! Это было ужасно… Так что мы немедленно отвезли его обратно к Томасу, – продолжала она. – Знаю, жутко так говорить, но как только он отправился в больницу, словно какая-то туча рассеялась над этим домом! И я понимаю, что дело наверняка ни в чем ином, кроме как в моей собственной отчаянной нужде не ощущать такую беспомощность, но я… я давно уже не могу себя простить, что винила только своего маленького мальчика во всем, что с ним произошло! Что недостаточно его любила, чтобы как следует поддержать. И что как раз поэтому он… именно такой, какой есть.

В любом случае Николай Павлович быстро охладел к этой идее, потому что в очередной раз влюбился. Красавице Ксении Федоровне Ольшанской исполнился всего 21 год (Рябушинский был старше нее на 22 года). Ксения была замужем за видным коммунистом, но ничто не могло смутить Рябушинского. На его стороне были финансовая обеспеченность (а Ксения мечтала о красивой жизни) и умение производить впечатление своими чувствами (ради нее он даже бросался под трамвай).

Согласно моей теории, прозвучало это не особо убедительно, но подобное описание со всеми его мрачными подробностями лишь подтвердило, что произошедшее стало для нее настоящей трагедией.

В 1921 году они поженились, а спустя два года, оценив ухудшающуюся экономическую ситуацию в стране, навсегда уехали из России. О том, как им удалось это организовать, Николай Павлович никогда не рассказывал.

В ноябре 1923 года супруги доезжают до Парижа и начинают устраивать свою новую жизнь. Квартира, которой Николай Павлович владел во французской столице до революции, была продана вместе со всем имуществом. Вырученная сумма ушла в счет ее оплаты. Остаток передали Николаю.

– Не думаю, что вам следует винить себя. Совершенно ясно, что вы любите его, и, насколько я могу судить, ваш супруг тоже его любил, – сказал я. И тут же подпустил мягкости в свой тон. – Если вы не против, что я об этом спрашиваю, но почему вы ни разу не навестили Джо за все то время, что он находится в больнице?

С помощью своей бывшей жены Фернанды, проживающей в США (как важно все-таки сохранять хорошие отношения после развода), Николай Павлович находит картины, которые оставлял на хранение у антиквара еще в 1916 году, и продает их.

Марта бросила на меня полный муки взгляд.

История появления Николая Павловича с картинами в Нью-Йорке очень интересная. Официальным поводом для его приезда в разгар Первой мировой войны были переговоры об основании нового завода по изготовлению боеприпасов. Рябушинский выступал как представитель российских капиталистов. Но, скорее всего, истинной причиной поездки для Николая Павловича было желание продать картины из коллекции князя Голенищева-Кутузова американским коллекционерам. Из тридцати двух привезенных картин на хранении оставались шесть. Их и продает Николай Павлович, чтобы на вырученные средства открыть в Париже антикварный магазин. Вскоре появляется филиал в курортном Биаррице.

В 1926 году случилось важное для Николая Павловича событие – открытие выставки его картин. Рябушинский был творческим человеком – писал пьесы, рассказы, пробовал себя как художник. Состоявшаяся выставка стала еще одним подтверждением его талантов.

– Мы очень хотели, Паркер. – Произнесла она это совсем тихо, почти что шепотом. – Поверьте мне, все эти годы нам хотелось этого больше всего на свете! Но Томас был против. Говорил нам, что наше присутствие может расстроить Джозефа, что тот слишком непредсказуем, чтобы лишний раз его тревожить. Мы постоянно спрашивали, когда же все благополучно завершится, но со временем Томас просто потерял с нами терпение. Практически кричал на нас, что Джозеф – мой маленький Джо – это опасный псих. Нестабильный. Склонный к насилию. Твердил нам, что для нашего же блага, равно как и для блага Джозефа, держать нас подальше друг от друга. Если ситуация улучшится, говорил он, то нас сразу поставят в известность. Но шли годы, и… ничего не менялось. Со временем мы оставили любые надежды. По-моему, это и сломало Чарльза…

Следующие несколько лет прошли вполне благополучно. Да, прежнего богатства уже не было, но Николай и Ксения Рябушинские испытывали уверенность в завтрашнем дне. Спокойствие продолжалось вплоть до начала экономического кризиса 1930-х годов. Николай Павлович вынужденно продал свой парижский магазин и перевел дела в Монте-Карло. Жена Ксения, или, как ее называли в семье, Киса, объявила Николаю о своем уходе.

Верный себе, Николай Павлович решил позаботиться о своей почти бывшей жене и «передал» ее в надежные руки Рауля Мендеса, богатого бизнесмена из Южной Америки, который уже давно ухаживал за Кисой. Оговорив детали, они «подкрепили» соглашение совместной фотографией.

Последовала долгая пауза.

Официальный развод состоялся в 1933 году. Ксения вновь вышла замуж и покинула Францию, но бывшие супруги продолжали поддерживать связь. Киса периодически присылала Николаю Павловичу небольшие денежные переводы и посылки с хорошим кофе. Сама же она вела роскошную жизнь – совершила кругосветное путешествие, приобрела виллу на французском побережье и, при помощи Николая Павловича, украсила ее антиквариатом.

– Но вы-то сейчас здесь?

Сам же Рябушинский в эти годы переезжает в небольшой городок Болье-сюр-Мер, где открывает галерею с символичным названием La rose bleu, «Голубая роза».

Удивительно, но при наличии двух очень обеспеченных бывших жен (Фернанды и Ксении) Николай Павлович находился на пороге нищеты. В Европе началась Вторая мировая война, французское побережье было оккупировано. Вдобавок ко всему в 1944 году Рябушинский перенес две сложнейшие операции по удалению опухоли рядом с позвоночником.

Марта всеми силами пыталась скрыть отчаяние, но, даже несмотря на долгие годы стоического воспитания и «белую кость», это разительно бросалось в глаза.

Оправившись после болезни и войны, Николай Павлович продаст свой последний антикварный магазин. Спустя два года он устроится на работу в художественную галерею «Эрмитаж» в Монте-Карло.

Слушая ее, я испытывал стыд за по-прежнему копошащиеся в голове мыслишки, что подозрения доктора А. могли оказаться правдой, равно как и отчаянное желание сохранить в ней хоть какую-то надежду.

Сопровождавшая весь его путь любовь к жизни сохранится у Николая Павловича и в довольно зрелом возрасте. Ему будет уже за 70, когда в его жизни появится новая любовь – беженка из Германии, которая по возрасту годилась ему во внучки.

В 1951 году в возрасте 74 лет Николай Павлович Рябушинский скончается. Местом его захоронения станет русское кладбище Кокад в Ницце.

– Марта, я хочу попросить вас об одном одолжении. Это может помочь лечению Джо.

Николай Павлович, казалось, хотел прожить сразу несколько жизней. Яркий, стремительный, смелый – человек, для которого не существовало препятствий. Значение его вклада в искусство стало очевидно лишь спустя много лет. А его поступки, шокировавшие современников, помогают нам по-новому взглянуть на купеческий мир рубежа XIX–XX веков.

– Да. – Она кивнула. – Все что угодно.

Самый скупой рыцарь Москвы. Гавриил Солодовников

– Мы считаем, что Джо мог проникнуться мыслью, будто чудовище существует не в его воображении, а что оно – это какая-то часть его самого, – произнес я. – А значит, нам нужно знать как можно больше о происхождении этой твари и определить любые факторы внешнего окружения, которые могли привести Джо к подобной мысли. На одной из магнитофонных записей психотерапевтических бесед с ним он утверждает, что чудовище появляется из стены его комнаты. Если вы не возражаете, мне хотелось бы самому взглянуть на эту комнату и, с вашего разрешения, изучить ее стены на предмет чего-нибудь необычного. Может, свидетельств поражения насекомыми-паразитами, которые проглядел ваш дезинсектор…

Театр оперетты. Ул. Большая Дмитровка, 6

Описание жизни и работы Гавриила Солодовникова никогда не было лестным. В купеческих кругах он пользовался славой человека, который ни перед чем не остановится для достижения своих целей. Его личная жизнь была окружена скандалами, а о его скупости и вовсе ходили легенды. Тем не менее сегодня Гавриила Гаврииловича может и вспоминают с иронией, но не забывают и о добрых делах и проектах, которые были реализованы на его деньги и которыми москвичи продолжают пользоваться до сих пор.

Марте, похоже, не пришлось обдумывать эту просьбу и секунды. Одним глотком прикончив содержимое стакана, она встала и направилась к выходу из комнаты. Увидев, что я не двигаюсь с места, нетерпеливо мотнула головой.

Купеческий сын, который хотел большего

– Ну, так чего же вы ждете? Ответ положительный. Пошли.

Жизнь Гавриила Гаврииловича Солодовникова – это история, которая подтверждает одновременно все наши представления о купеческом мире. Не просто скупой, а по-настоящему жадный предприниматель сумел сделать настолько щедрый благотворительный дар, что о нем заговорила вся Москва, а его завещание стало поводом для статей в европейских и американских газетах.

Гавриил Солодовников родился в 1826 году в Серпухове. Его отец, купец третьей гильдии, занимался продажей бумаги, чернил, перьев и других канцелярских товаров в собственной лавке. Доход был небольшой, но на содержание семьи, в которой помимо Гавриила было еще четверо детей, хватало. С ранних лет, как это принято в купеческих семьях, Гаврила помогал отцу в лавке и выполнял любые поручения – разносил товар покупателям, подметал полы, бегал за едой приказчику во время обеда.

После смерти отца в 1842 году Гавриил получил свою пятую часть наследства и отправился в Москву. Именно в этом городе Солодовников хотел добиться успеха и для этого был готов использовать любую возможность. Не получив практически никакого образования, до конца жизни едва умевший читать и писать, Гавриил Гавриилович, однако, научился от своего отца главному – ценить каждую копейку. Гавриил Петрович, отец нашего героя, не признавал бумажных ассигнаций. Свой товар он продавал исключительно за серебряные рубли. Это вызывало неудовольствие покупателей и приводило к тому, что у Солодовникова покупали меньше, но купец стоял на своем. Объяснить это желание просто – за серебряный рубль давали 3–4 рубля ассигнациями. Продавать за бумажные деньги было просто невыгодно.

Чтобы подняться туда, понадобилось преодолеть четыре длинных лестничных пролета величественного и безукоризненно оборудованного дома. Нижние этажи были отделаны в основном в шикарных золотисто-зеленоватых тонах, со светлыми паркетными полами, ассоциирующимися у меня с девяностыми годами, в то время как более узкий, застеленный ковром коридор на последнем этаже демонстрировал коричневые и рыжие оттенки семидесятых. Я предположил, что любые перестройки в годы после госпитализации Джо затронули лишь нижние этажи. Что же касается его комнаты, то едва я вошел в нее, как сразу стало ясно, что никто не жил в ней и даже не заходил сюда уже очень продолжительное время. На всех поверхностях лежал толстый слой пыли, а вид у некоторых металлических игрушек был такой, будто они уже успели заржаветь. Но даже если так: это была комната, способная моментально успокоить даже самого нервного ребенка. Повсюду были раскиданы игрушки, начиная от фигурок героев из мультиков и комиксов и всяких плюшевых зверюшек и заканчивая рельсами игрушечной железной дороги, протянувшимися во всю длину комнаты. Стены здесь были выкрашены в спокойный темно-синий цвет, за исключением одной, на который красовалось огромное и удивительно реалистичное, со множеством кропотливо выписанных подробностей, изображение ярко-красной гоночной машины. Кровать с балдахином на четырех столбиках напоминала скорее не кровать, а некое обретшее физическую форму облако, настолько она была усыпана всякими подушками и подушечками, поверх которых покоилось сложенное пушистое одеяло. Пол здесь устилал пышный мягкий ковер того же умиротворяющего темно-синего цвета, что и вся остальная комната.

В Москве Гавриил Гавриилович быстро принимается за дело. Оценив доходность и перспективность нескольких сфер, Солодовников останавливается на текстильном деле и покупает небольшую фабрику. Она находилась в его собственности до конца жизни и стала источником первоначального капитала. К 1860-м годам сдача недвижимости в аренду будет приносить Гавриилу Солодовникову около 400 000 рублей годового дохода.

Первые появившемся свободные средства Солодовников вкладывает в доходную недвижимость, приумножая капитал. И уже к неполным 20 годам Гавриил Гавриилович становится купцом первой гильдии, что означало наличие у него капитала более чем 10 000 рублей.

Тем не менее Марта нерешительно замерла на пороге, словно один только вид этой комнаты поколебал ее решимость. А потом в глазах ее сверкнула сталь, и она вошла внутрь, поманив меня к десятифутовому участку стены прямо рядом с кроватью. Ткнула в него рукой с отвращением на лице.

Пассаж Солодовникова

На рубеже XIX–XX веков в крупных городах по всему миру открывались пассажи. Новая форма организации торговых помещений предполагала наличие длинной галереи (от французского слова passage) со множеством магазинов и несколькими выходами. Самый первый пассаж появился в 1788 году в Париже, тогда он еще не имел привычной нам стеклянной крыши, укрывающей покупателей от снега и дождя. В Москве первым владельцем пассажа стал князь Михаил Голицын, который в 1835 году заказал строительство здания архитектору Михаилу Быковскому.

– Вот отсюда, по словам Джозефа, и появлялась эта тварь. Что совершенно исключено, естественно. Даже если б я и верила в то, что это его чудовище существует на самом деле, спрятаться ему тут негде. Эта стена – наружная. Там за ней ничего, кроме открытого пространства, а внутри нет даже совсем узких вентиляционных шахт или кабель-каналов.



Ее глаза так и метались по комнате. Беспомощно пожав плечами, она посмотрела на меня.

Пассаж Солодовникова на Кузнецком мосту

– Спасибо вам, Марта, – сказал я.



Она скованно, хотя и любезно кивнула.

Пассажи быстро становятся популярными. В них можно с комфортом совершать покупки, встречаться с друзьями, обедать в лучших ресторанах и просто прогуливаться. А раз покупателям нравится, значит, пассажей должно появиться как можно больше.

– За этой дверью в коридоре есть интерком. Полагаю, он до сих пор работает, так что позовите меня, если я вам вдруг понадоблюсь.

И быстро вышла из комнаты, прикрыв за собой дверь.

Солодовников решил не отставать и в 1870-е годы затеял строительство своего собственного торгового здания на углу Кузнецкого моста и Петровки. Но осуществлению проекта предшествовала неприятная ситуация. Однажды Солодовников прогуливался по городу и встретил своего старого знакомого, московского купца. Тот был в отличном настроении и поделился с Гаврилой Гавриловичем радостью – ему удалось сторговаться при покупке участка на Кузнецком мосту. Солодовников выслушал друга, узнал у него подробности и… отправился напрямую к владельцу участка, чтобы перебить цену и купить землю на торговой улице самому. Ситуация была некрасивая, но очень характерная для Солодовникова. Он никогда не ставил личные отношения выше своих финансовых интересов.

А мне теперь не оставалось ничего иного, кроме как обследовать комнату. Начал я с того, что быстро просмотрел кажущиеся бесконечными запасы игрушек, настольных игр и книжек. Вскоре стало ясно, что среди них не имеется ничего, хотя бы отдаленно напоминающего насекомых или затрагивающего какие-то связанные с ними темы, – я не нашел ничего похожего на ту жуткую тварь, что запечатлел скульптор внизу. Не считая их внушительного количества, в личных вещах Джо не нашлось абсолютно ничего примечательного. Здесь было все то, что и ожидаешь увидеть в комнате ребенка из богатой семьи, – разве что книжки и настольные игры несли на себе явный отпечаток семидесятых.

Для разработки проекта Солодовников пригласил архитектора Николая Никитина, который перестроил стоящие на участке здания в роскошный пассаж. Основой для будущей галереи с магазинами стал особняк Дмитрия Татищева, построенный в 1821 году. Трехэтажный доходный дом был оформлен колоннами, лепниной и входил в Архитектурный альбом лучших московских зданий. В 1878 году пассаж объединили с соседним зданием, внутренний двор перекрыли двускатной стеклянной крышей.

Дальше я заглянул в шкафы и выдвижные ящики, перебрав детскую одежду. Проверил и кровать, но как можно более аккуратно, поскольку поначалу поднявшееся оттуда облако пыли едва не убило меня. И без того от постели основательно несло плесенью и затхлостью. Хорошо, что в этой комнате, судя по всему, ни к чему не прикасались с тех самых пор, как Джо отправили в больницу, но ничего существенного я не обнаружил.

Кузнецкий мост всегда был торговой улицей. Преимущественно торговлю на ней вели французы, и москвичи с удовольствием заглядывали в магазины в поисках самой модной одежды, изысканных духов и необычных шляпок. Проблем с потоком покупателей не было, поэтому арендаторами в новом пассаже Солодовникова стали «Товарищество Эмиль Циндель», продававшее ткань, «Товарищество Алексея Абрикосова» с целыми ассортиментом кондитерских изделий, парфюмеры «Брокар и Ко». Для оформления интерьеров пригласили самых модных московских архитекторов.

Ну, почти. Одна вещь показалась мне немного странной. Огромное количество игрушек Джо оказались поломанными или испорченными. Прежде всего плюшевые звери, что меня сразу насторожило, поскольку подобные штучки обычно рассчитаны на то, чтобы противостоять пытливым детским ручонкам. И все же большинство мягких игрушек, как я заметил, носили на себе явные признаки того, что их заштопывали или пришивали к ним оторванные части, а кое-где и вовсе виднелись разрезы, из которых до сих пор торчала мягкая набивка. Чисто теоретически, конечно, можно было предположить, что все это дело рук ребенка, но это потребовало бы некоторого воображения. В особенности если учесть, что я не обнаружил каких-либо предметов или игрушек, которые выглядели бы откровенно острыми или достаточно жесткими, чтобы оставить такие разрезы. Кроме того, взрезанные и прорванные части мягких игрушек никак не соотносились с местами, за которые ребенок мог с наибольшей вероятностью ухватиться, – обычно в первую очередь страдают уши, шеи и хвосты, что поднимало вопрос: кто или что вспороло эти игрушки, для начала. Сам Джо? Его отец? Еще одно проявление садизма, выразившееся в намерении испортить сокровища сына? Сразу припомнилась теория доктора А. Но мне нужно было больше доказательств. Надо было посмотреть на саму стену.


Пассаж Солодовникова стал новой точкой на культурной карте Москвы. В нотном магазине Юргенсона регулярно устраивались спектакли, музыкальные концерты «Общества любителей музыки и драматического искусства». Здесь же проводились встречи с известными писателями Александром Островским, Алексеем Плещеевым, Алексеем Писемским. А художник Архип Куинджи выставил в пассаже свои картины «Березовая роща» и «Ночь на Днепре».


На первый взгляд ничего подозрительного. Я пролез за кровать и принялся ощупывать стену, надавливать на нее, простукивать кулаком, выискивая признаки слабых мест или каких-либо повреждений. Внимательно изучил на предмет жуков или прочих вредителей.

В 1904 году у Солодовникова заработал один из первых московских кинотеатров, а на верхнем этаже здания устроили театральный зал, где играли свои спектакли театры «Шекспировский кружок», «Немецкий театр», «Театр Буфф», «Мефистофель».

Методично обшарив стену, мой взгляд скользнул по полу, переместился на кровать Джо и… и тут упал на два участка ковра, которые выглядели немного неровными. Кровать на ножках возвышалась над полом примерно на фут, так что кое-что под ней все-таки можно было разглядеть.

Гадая, уж не какая-то ли это игра света, я опустился на колени и вытянул руку, чтобы ощупать идущие двумя волнами морщины, убедившись лишь в том, что вспухший в обоих местах ковер некогда был оторван от пола и неровно лег на место.

Солодовников и сам был частым посетителем своего пассажа. Правда, интересовали его не модные наряды или сладости. Он хотел понять, какие из магазинов больше привлекают покупателей, чтобы на следующий год повысить им арендную плату. В только открывшийся пассаж Гавриил Гавриилович заманивал будущих арендаторов низкой арендной платой, и вот пришло время подумать о собственной выгоде. Те, кто платил 2000 рублей в год, теперь должны были Солодовникову 6000, а те, кто изначально согласился на 3000 рублей, и вовсе столкнулись с необходимостью выплачивать 10 000.

После революции в пассаже Солодовникова продолжалась торговля. Но в 1941 году здание было разрушено во время ночной немецкой бомбардировки, восстанавливать его не стали. После войны на этом месте разбили сквер, который стал продолжением Кузнецкого моста. А в 1974 году этот участок вновь получил торговое назначение – здесь построили новое здание ЦУМа.

Заинтригованный, я потянул за самый выступающий горб, и большой участок ковра легко отделился от пола, скользнув назад с такой легкостью, будто я сдергивал обычную простыню. И тут-то я и заметил, что пол под ним вместо того, чтобы оказаться тем же симпатичным паркетом из красного дерева, что и на всем этаже, сделан из какой-то более светлой и более простой твердой древесины, что и был призван скрывать ковер.

Театр Гавриила Солодовникова

Я упоминаю об этом, поскольку только благодаря более светлому оттенку пола мне и удалось заметить цепочку маленьких коричневых пятнышек, следовавших по той же траектории, что и морщина на ковре, и обрывавшихся у стены у меня за спиной. Если и оставались сомнения, что это такое, то они немедленно исчезли, когда возле самого изножья кровати я обнаружил какие-то твердые светлые чешуйки, которые мое медицинское образование позволило немедленно опознать как детские ногти. Ребенок с такой силой цеплялся за ковер, что ногти оторвались, когда был оторван и сам ковер, оставив цепочку крови, обрывающуюся возле стены.

Театральные спектакли, игравшиеся на верхнем этаже пассажа, вероятно, и стали причиной зарождения у Гавриила Гаврииловича любви к театру. Он решил построить собственный, не забывая при этом и о выгоде.

Поднявшись, я довольно долго изучал стену, после чего направился к переговорному устройству и вызвал мать Джо. Когда она появилась, показал ей сорванный ковер, заляпанный кровью пол и спросил, не замечала ли она этого раньше. И понятия не имея о том, что ковер когда-то был поврежден, она застыла при виде крови, совершенно не представляя, как все это понимать. Ее взгляд проследил цепочку кровавых пятнышек, а потом в полном ужасе нацелился в стену.

Мне пришлось помахать рукой у нее перед лицом, чтобы привлечь ее внимание.

Участок, на котором предполагалось построить театр, Солодовников приобрел еще в 1860-е годы. Имеющееся строение со стороны Кузнецкого моста он переделал под магазин «Aubonmarche» («По доступным ценам»), а в 1894 году на большой части участка начал новое строительство. За разработкой проекта Гавриил Гавриилович обратился к архитектору Константину Терскому. Тот, зная характер заказчика, вначале предложил небольшое здание, но Солодовников хотел масштаба. В результате Терский всего за 8 месяцев возвел шестиэтажное театральное помещение.

– Марта, мне хотелось бы заглянуть внутрь этой стены. Как вы на это смотрите?



– Да… гм. Что вам понадобится?

Здание театра Гавриила Солодовникова

– У вас есть топор?



Минут через десять Марта нашла пожарный топор в старом сундуке, задвинутом под подоконник в комнате няни дальше по коридору. Инструмент лежал рядом со старомодной веревочной лестницей. После того, как она вручила его мне, я попросил ее оставаться в коридоре – не знал, как сильно тут насвинячу или что вообще найду.

И масштаб впечатлял! Зрительный зал был рассчитан на 3000 мест (тогда как в соседнем Большом театре, напоминаем, было 2300 мест), в оркестровой яме свободно размещались 100 музыкантов, а публика в ожидании спектакля могла прогуливаться по трем громадным фойе и проводить время в буфете. На Рождество 1894 года в Москве ожидали открытие нового тетра, но получение разрешения от городской комиссии затянулось, в проекте нашли множество недочетов. Обнаружились проблемы с обеспечением пожарной безопасности, смущало и наличие асфальтированного пола, а часть зрительских мест и вовсе имела плохой обзор. Москвичи ехидно назвали новое здание «Дмитровским сараем» (по названию улицы), а Антон Чехов именовал его «коробкой из-под спичек».

Схватив топор, я набросился на стену, вкладывая в каждый удар все свои силы. Штукатурка и деревянные планки оказались крепче, чем я думал, но острое лезвие и отчаянность моих усилий пробили и то и другое, и вскоре довольно большой кусок внутренней обшивки стены упал на пол. И в тот же миг сердце в ужасе замерло – я даже на миг задумался, не сошел ли я с ума и не сойду ли с ума в любую секунду. Вокруг стал волнами расплываться какой-то отвратительный запах.

Но все недостатки были устранены, и в декабре 1895 года театр открылся. Первой оперой на новой сцене стала «Фаворитка» Донцетти. В первый год в репертуаре чередовались итальянская опера и спектакли труппы Михаила Лентовского, с которым Солодовников был знаком по работе в пассаже и имел приятельские отношения.

Я с удвоенной силой продолжил врубаться в стену – на пол сыпались куски штукатурки, щепки и покореженные гвозди, пока большой лист гипрока почти целиком не выпал вперед, открывая небольшой закуток за собой. И внутри этого пространства, словно высеченного в древесине и штукатурке по какому-то шаблону, точно в размер, проглядывал крошечный человеческий череп.

В 1896 году в театре состоялась необычная для москвичей премьера. Впервые в городе был проведен киносеанс. Французский импресарио привез картину братьев Люмьер «Прибытие поезда на вокзал Ла-Сьота». Неизвестно, испугалась ли наша публика, как и французская, что поезд может выехать прямо на них, но картина пользовалась успехом.

В полном ужасе мне пришлось отпрянуть от стены и прикрыть рот, чтобы меня не вырвало, когда многолетний запах разложения из этой вырубленной в стене гробницы ударил мне в ноздри. И все-таки хуже всего было совершеннейшее неверие, которое я при этом ощутил. Все, что я видел и обонял, казалось совершенно невероятным. Ну просто не мог кто-то с такой точностью высечь фигурную нишу внутри сплошной стены, чтобы она настолько идеально скрыла детский трупик, что пришлось эту стену снести, чтобы его обнаружить! Это же просто в голове не укладывается! Полная бессмыслица! А потом, во внезапном катаклизме ужаса, всё вдруг встало на свои места.

В том же 1896 году театр Солодовникова арендовал Савва Иванович Мамонтов для своей Частной русской оперы. До 1904 года с небольшими перерывами на этой сцене были поставлены оперы «Снегурочка», «Псковитянка», «Хованщина», «Орлеанская дева» и «Каменный гость» Римского-Корсакова, Даргомыжского, Чайковского, Мусоргского. Именно здесь Мамонтов впервые представил публике восходящую звезду Федора Шаляпина, здесь же дирижером впервые выступил Сергей Рахманинов.



«Я не боюсь сам себя, мамочка, так что и ее теперь тоже не боюсь! Доктор в крепости для испуганных людей так мне сказал!»

В 1907 году в здании начался серьезный пожар, который имел разрушительные последствия, театр пришлось перестраивать. К работам пригласили архитектора Траугота Бардта. После окончания работ театр арендовала Частная опера Сергея Зимина. После революции бывший театр Солодовникова сохранил свое назначение и был переименован в Малый государственный оперный театр, а с 1961 года в здании располагается Московский театр оперетты. После всех перестроек здания количество зрительских мест сократилось до 1600.

«Я выяснил, почему его бредовые иллюзии постоянно меняются… А меняются они всякий раз, когда кто-то называет его новым ругательным словом».

Строительство московской консерватории

«Она прячется в стены, когда они приходят. Она типа тает. Как мороженое. Выглядит просто как стена».

Еще одним щедрым вкладом Гавриила Солодовникова в культурную жизнь Москвы стало пожертвование на строительство Московской консерватории. С 1871 года консерватория занимала бывшую усадьбу Екатерины Дашковой на Большой Никитской улице. Но с ростом числа желающих обучаться музыке стало очевидно, что здание, которое никогда не видело перестроек, больше не подходит. Тогда директор консерватории Василий Сафонов решился на расширение и обратился к городским властям.

«Я собираюсь сказать ему, что оно больше не пугает меня, когда в следующий раз его увижу!»





Здание консерватории после перестройки

Мешанина мыслей, обрушившихся мне на голову, была так ужасна, что я не смог сдержать крик. Поскольку в ту же секунду понял: то, что случилось, гораздо хуже всего того, что могли предполагать я, Роуз или Томас.



Настоящий Джо был мертв с той самой ночи после его первого и последнего возвращения из больницы. Задохнулся в гробнице, созданной руками, способными проникать в стены, словно в тающее мороженое, – руками Твари, которая мучила его. А потом, когда ей уже сообщили, что она и есть Джо, чудовище, живущее за счет его страхов и страданий, приняло его внешний облик и отправилось в открытый буфет со шведским столом, которым и была для него наша «крепость для испуганных людей». И там на протяжении более чем трех десятилетий подвергало мукам ничего не подозревающих пациентов, персонал и врачей. Разжирело, годами питаясь дурными мыслями, породить которые ей вряд ли составляло большого труда. И с каждой нашей попыткой «излечить» этого безымянного отвратительного паразита мы лишь подсовывали ему очередную жертву. Если к тому моменту у меня еще и сохранялись какие-то остатки веры в необоримую силу науки и медицины, то это открытие похоронило их навсегда.

Проект требовал огромных средств, денежной помощи от государства не хватало, и руководство консерватории обратилось к московским предпринимателям, неравнодушным к искусству. Необходимые средства были в итоге собраны, строительство началось в 1895 году.

Автором проекта выступил архитектор Василий Загорский, который не только не взял оплату за работу, но и закупил мрамор для парадной лестницы на личные средства. Также в здание пустили арендаторов – еще до окончания строительства открылись винные подвалы с лавкой, владельцы которых передали крупную сумму в счет будущей аренды.

Но каким бы болезненным оно ни было, все это также принесло с собой и нечто вроде холодного осознания. Когда Марта, мать Джо, ворвалась в дверь, я понял, что должен найти способ любой ценой добиться справедливости для бедного, безжалостно убитого мальчишки, труп которого я только что раскопал.


Гавриил Гавриилович вложил колоссальные 200 000 рублей (больше был только вклад от императора Александра III в размере 400 000 рублей), пианист Антон Рубинштейн передал 9000 рублей. Меценат Сергей фон Дервиз заказал во Франции орган. А всю мебель оплатили купцы Иван и Михаил Абрамовичи Морозовы и промышленник Павел Харитоненко.


Когда Марта посмотрела на дыру в стене, мне показалось, что, должно быть, ее разум поначалу полностью отказался принять увиденное. Поскольку все, на что она была способна, это лишь неотрывно смотреть – широко раскрытыми, полными недоумения глазами – на крошечный скелетик, похороненный в этой проклятой комнате на долгие времена.

В 1898 году студенты приступили к занятиям в новых классах, в том же году был открыт Малый зал, а вот Большой зал распахнул свои двери только в 1901 году.

Когда она наконец оторвала взгляд, то лишь для того, чтобы посмотреть на меня с каким-то детским выражением, словно бы заклиная меня, врача, дать хоть какое-то рациональное объяснение.

Клиника венерических заболеваний

– Как все это понимать?

В 1880-е годы медицинский факультет Московского университета обратился к городским властям с просьбой выделить им участок под строительство клиник для расширения учебной и научно-исследовательской базы. Подходящее место нашлось на Девичьем поле (между Садовым кольцом и Новодевичьим монастырем).

Я не смог бы даже начать формулировать ответ, так что не стал и пытаться. Взамен сам задал вопрос:

Общая стоимость строительства медицинского городка составляла более 2 миллионов рублей, и большая часть этих средств была получена от благотворителей. Гавриил Гавриилович стал одним из них.

– Миссис М., можно мне оставить себе топор?



Все еще глядя на меня со смесью страха и недоумения, она медленно кивнула.

Здание клиники кожных болезней



27 апреля 2008 г.

Строительство клиники или любого другого благотворительного заведения могло быть обусловлено желанием помочь нуждающимся. Но некоторые из купцов понимали, что столь крупный вклад может быть путем к продвижению по социальной лестнице – из купечества в дворянство. Поговаривали, что Гавриил Гавриилович очень расстраивался, видя в газетах карикатуры и байки о себе. Но подать иск о защите чести и достоинства, чтобы прекратить насмешки, не мог, так могли поступать только дворяне. Значит, нужно им стать!