«Il y a terriblement d\'ann?es, je m\'en allais chasser la gibier d\'eau dans les marais de l\'Ouest, – et comme il n\'y avait pas alors de chemins de fer dans le pays o? il me fallait voyager, je prenais la diligence»[1].

«Удачи тебе и – побольше куропаток», – подумала Клара, отходя от двери в аудиторию. Голоса Чтеца уже не было слышно; изумительно изолированы залы в Заведении: стоит отойти на два шага – и сразу погружаешься в чуть жужжащую тишину галереи. Клара пошла было к лестнице, но в нерешительности остановилась у входа в коридор. Сюда отчетливо доносился голос Чтеца из секции А: современный английский роман. Но едва ли Хуан в одном из этих залов. «Беда в том, что с ним никогда ничего не известно», – подумала Клара. И все-таки решила пойти и посмотреть; яростно зажав под мышкой папку с записями, свернула налево, хотя с таким же успехом могла пойти и в противоположном направлении. «Was there a husband?» – «Yes. Husband died of anthrax». – «Anthrax?» – «Yes, there were a lot of cheap shaving brushes on the market just then[2] —

Неплохо бы остановиться на секундочку и посмотреть, может, Хуан…

«Some of them infected. There was a regular scandal about it». – «Convenient», – suggested Poirot[3]. Ho его не было. Уже без четверти восемь, а Хуан сказал что придет в половине восьмого. Такой балда. Сидит, наверное, в какой-нибудь аудитории среди паразитов, завсегдатаев Заведения, сидит и слушает не слыша. В прошлые разы они встречались внизу, у лестницы, но, может, Хуану почему-то пришло в голову подняться этажом выше. «Какой балда. Если только он не опоздал, если только…» В прошлые разы опаздывала она. «Ну-ка, сходим на ту галерею, наверняка он застрял там».

«…dans les mеlodies nous l\'avons vu, les emprunts et les ?changes s\'effectuent tr?s souvent par»[4]. Нет, и там его не было. «Хороший голос у этого Чтеца», – подумала Клара, останавливаясь у двери. Аудитория была ярко освещена, и отчетливо видна табличка с названием книги: «Le Livre des Chansons, ou Introduction ? la Chanson Populaire Fran?aise (Henri Davenson) [5]. Глава II, Чтец – сеньор Роберто Чавес». «Это, верно, тот, что в прошлом году читал Лабрюйера», – подумала Клара. Голос легкий, без нажима, прекрасно выдерживал все пять часов чтения. Чтец сделал паузу, и тишина рассыпалась, как полная ложка тапиоки. По длительности паузы слушатели понимали, где точка, где абзац, а где подстрочное примечание. «Подстрочное примечание», – решила Клара. Чтец прочитал: «Voir lа-dessus la seconde partie de la th?se de C.Brouwer „Das Volklied in Deutschland, Frankreich…\"» [6] «Хороший чтец, из лучших. Я бы не смогла читать, я все время отвлекаюсь, а потом начинаю гнать во весь опор». Да еще нервная зевота, когда читаешь вслух; ей вспомнилось, как в пятом классе сеньорита Капельо заставляла ее читать куски из «Марианелы». Первые страницы шли хорошо, а потом напала зевота, и удушье медленно поднималось к горлу, ко рту, а сеньорита Капельо с ангельским личиком слушала в восторге, и вдруг – вынужденная пауза, чтобы подавить зевоту (ей показалось: она вот-вот зевнет и передаст свою зевоту Чтецу, бедняга, какая жалость), – и опять читаешь, пока зевота не одолеет, нет, конечно, она бы Заведению не подошла ни в коем случае. «Вон он, Хуан, – подумала Клара. – Идет спокойно, в облаках витает, как всегда».

Но это был не он, просто кто-то похожий. Клара разозлилась и направилась в противоположный конец галереи, там ничего не читали, там пахло кофе, сваренным Рамиро. «Попрошу у Рамиро чашечку, чтобы злость прошла». Было неприятно, что она спутала Хуана с другим. Толстуха Эрлик сказала бы: «Поняла? Это штучки Гештальтской школы: даны три линии, и в воображении завершаешь квадрат. Дано: тело, более или менее худощавое, каштановые волосы, походка праздного портеньо, – и на тебе: Хуан». Гештальтской школе можно… Рамиро, Рамиро, вот бы мне сейчас чашечку твоего кофе, да только кофе – это для Чтецов и для доктора Менты. Кофе плюс чтение текстов: Заведение. А времени – без четверти восемь.

– Хорошо, – шепчу я.

Он медленно выдыхает.

– Хорошо.

Он уходит, и я слышу, как он перемещается из комнаты в комнату – сначала идет к себе, потом к Крю, потом к Верити, потом в ванную.

Две девушки выскочили из аудитории. На бегу перекинулись фразой и, не замечая Клары, бросились к лестнице. «Мчатся слушать очередную главу из очередной книги. Все равно, что крутить радио: танго – и сразу „Лоэнгрин\" – рынок – холодильники – Элла Фитцджеральд… Заведение должно было бы запрещать подобную всеядность. Сперва хорошенько усвойте одно, дорогие слушатели, и не беритесь за Стендаля, пока не закончите „Загоиби\". Но в Заведении распоряжается доктор Мента, слуга культуры. Читайте книги – и обретете себя. Верьте печатному слову, верьте голосу Чтеца. Воспримите духовный хлеб. Эти две способны слушать и русский роман у Менты, и испанские стихи, которые так звучно читает сеньорита Родригес. Они глотают все подряд, не прожевав, а выскочив из аудитории, съедят бутерброд в здешней закусочной, чтобы не терять времени, и помчатся в кино или на концерт. Они – культурные, они – начитанные. Я в жизни навидалась педантизма, по горло сыта…» У этих девушек бесполезно спрашивать, что они думают о происходящем в городе, в провинциях, в стране, в этом полушарии и на нашей матушке-земле. Сведения – какие душе угодно: Архимед – знаменитый математик, Лоренцо Медичи – сын Джованни, «Кот в сапогах» – восхитительная сказка Перро и так далее… Она снова оказалась на первой галерее. Некоторые двери заперты, жужжащая тишина, голос Чтеца. «„Les Temps Modernes\", № 50, декабрь 1949. Чтец – сеньор Осман Каравацци». «Надо бы послушать чтение журналов, – подумала Клара. – Наверное, занятно, темы мелькают одна за другой, как в непрерывном киносеансе: все начинается в тот момент, когда вы входите». Она почувствовала, что устала, и пошла туда, где галерея выходила во двор. Уже зажглись звезды и фонари. Клара села на холодную скамью и поискала шоколадку «Долка» с орехами. Сверху, из окна, доносился сухой и отчетливый голос. Мойяно, а может, доктор Бергман, который за три года прочитал всего Бальзака. Если только не Бустаманте… А на третьем этаже, наверное, гнусавая доктор Вольф гнусавит своего Вольфганга Гете и малышка Мэри Роббинс заливается-читает Найджела Болчина. Клара почувствовала, что от шоколада смягчилась и уже не злится на мужа; ее не разозлили и большие часы на углу, пробившие восемь. По сути, виновата она сама, что пришла сюда, в Заведение, – едва ли Хуана действительно интересовало чтение. В пору, когда вести интересные курсы или читать оригинальные лекции трудно, цель Заведения – не дать хлебу духовному остыть. На самом же деле оно годилось на то, чтобы встретиться тут с другом и поболтать вполголоса, одновременно осуществляя роскошную программу практических занятий, составленную доктором Ментой и деканом Факультета. «Ну, конечно, доктор, молодость есть молодость, дома они ничего не учат. А мы заставляем их слушать произведения литературы в исполнении наших первоклассных Чтецов (у них профессорское жалованье, гребут кучу денег); слово, хочешь не хочешь, доходит, разве не так, доктор Мента?» Доктор Мента… Если я стану повторять все их хитроумные уловки, то и сама в конце концов уверую в Заведение. Лучше дожевать шоколадку. Что там ни говори, а Заведение не так уж плохо; под предлогом распространения мировой культуры доктор Мента устроил сюда десятки Чтецов, и Чтецы читали, а девушки слушали (главным образом девушки, они всегда прилежные ученицы и аккуратно выполняют программу практических занятий), что-нибудь от всего этого да останется, но лучше, если не Найджел Болчин.

В кабинет и потом на кухню.

***

Наконец он возвращается ко мне в кровать. Обнимает меня. Обнимает крепче, чем когда-либо. Мы не спим. Мы со страхом дожидаемся утра.

– Завтра вечером, – сказал Хуан. – Решающий экзамен, испытание. Ну, конечно, пообедаем. И на концерт пойдем, разумеется. Экзамен поздно вечером, времени хватит на все.

Едва он повесил трубку, злясь, что было плохо слышно и что уже так поздно, как тут же увидел Абеля: тот вошел в бар через дверь, выходившую на улицу Карлоса Пеллигрини. Абель был в синем костюме, страшно бледный и худой и, как всегда, не смотрел ни на кого, а двигался бочком, точно краб, обходя скорее не столы, а лица.

– Абель, – прошептал Хуан, облокачиваясь на стойку. – Абелито!

24

Но Абель сел в углу, не видя его, а может, не желая видеть, и уставился в стену. Хуан глотнул кофе. Он заказал кофе не потому, что хотелось, а по привычке. Ему не нравилось звонить по телефону из бара, не заказав прежде чего-нибудь. Со спины Абель казался еще более худым и точно придавленным непосильной ношей. Сколько времени прошло с тех пор, как они виделись, – тогда у Абеля не было этого синего костюма. «При деньгах», – подумал Хуан. Куда естественней было бы им с Абелем поздороваться, пусть даже издали, даже не пожимая рук. Между ними никогда не было раздора, какой может быть с Абелем раздор. Он смутно припомнил соплячек, которые появлялись у них в ванной комнате, когда он, студент, поздно возвращался домой. Бедный Абелито, действительно, это чересчур – спрашивать с него… Он глотнул тепловатого и слишком сладкого кофе и любовно оглядел пакет с цветной капустой. Войдя в бар, он сразу же положил пакет на стойку около телефона, чтобы никому rie пришло в голову облокотиться или опереться на него рукой. Какой-то блондин в рубашке без пиджака кричал в телефонную трубку. Хуан еще раз глянул на Абеля, сидевшего в другом конце кафе, заплатил и вышел, с осторожностью неся пакет с цветной капустой.

Семь месяцев спустя

Верити умерла во сне семь месяцев назад.

Он пошел по Кангальо, стараясь не натыкаться на спешивших прохожих. Было жарко и многолюдно. Кафе на углах ломились от посетителей. «Какого черта они сидят допоздна? – подумал Хуан. – Какие жизни, какие смерти вынашивают тут? А сам я какого черта оставил в Заведении? Подойти бы к Абелю и спросить напрямик, почему у него такое опрокинутое лицо…» У него сразу, как только увидел Абеля, мелькнуло подозрение, что Абелито… Да нет, просто Абелито никому не нравился – еще одна причина, почему Абелито попадается ему в кафе. Бедный Абель, такой одинокий и все чего-то ищет, ищет.

Крю перенес ее смерть тяжело. Как и Джереми – публично. Я уехала утром в день ее смерти и вернулась на Манхэттен. Джереми ждала непростая неделя, и если бы я осталась в доме после смерти его жены, все выглядело бы еще подозрительнее.

«Если бы он действительно искал, он бы нас давно нашел», – подумал Хуан.

Мой набросок одобрили, как и два следующих. Я сдала первый черновик первого романа две недели назад. И попросила продлить сроки сдачи двух следующих книг. Непросто будет работать над ними с младенцем.

Он пересек улицу Свободы, потом Талькауано. По четвергам Заведение было освещено особенно ярко. Ни одна аудитория не простаивает. В один поток вместо тысячи слушателей набивают шесть. Вот, наверное, Мента жалеет, что не заполучил своего Кэванаха. Сидит там, в своем кабинете, в темно-синем или черном костюме, просматривает счета, благожелательно принимает посетителей: мы полагаем, что следует повторить курс Достоевского и Рикардо Гуиральдеса. Слишком много времени уходит на журналы Центральной Америки. Когда откроется фильмотека? Доктор Мента сожалеет, но 31-я аудитория на шесть недель отдается Пересу Гальдосу. «Нелегко руководить Заведением», – подумал Хуан. Он взбежал по лестнице, перемахивая через две ступеньки, и чуть не столкнулся с курносым Гомесом, который мчался по лестнице вниз.

Она еще не родилась. Ждать осталось примерно два с половиной месяца. Но я уверена: с помощью Джереми я смогу справиться с любой работой. Он прекрасный отец для Крю, был прекрасным отцом для девочек, и не сомневаюсь – станет прекрасным отцом для моей малышки.

– Скажи честно – рвешь когти от полиции?

Конечно, мы были шокированы, хотя и не удивлены. Такое случается, когда забываешь об осторожности. Меня беспокоило, как воспримет новость Джереми – ведь он недавно потерял двоих детей и снова станет отцом. Но увидела его восторг и поняла: Верити ошибалась. Потеряв одного ребенка или даже двоих, человек не обязательно теряет всех. Скорбь Джереми по погибшим детям никак не связана с радостным ожиданием появления новой дочери.

– Хуже – от толстухи Маерс, – сказал курносый. – Если меня сцапает, начнет распространяться про теорию Дарвина и поведение антропоидов.

– Мамочка родная, – сказал Хуан.

Несмотря на все пережитое, он все равно остается лучшим мужчиной, что я знала. Терпеливый, внимательный и куда лучший любовник, чем Верити смогла описать. После ее смерти, когда мне пришлось вернуться на Манхэттен, Джереми звонил мне каждый день. Я провела там две недели, пока все не начало возвращаться в норму. Когда он попросил вернуться, я приехала в тот же вечер. И с тех пор мы не расставались. Мы оба понимали, что торопим события, но не могли друг без друга. Думаю, мое присутствие его успокаивало, и мы даже не обсуждали поспешность наших отношений. Обсуждать было нечего. Все происходило абсолютно естественно. Мы любили друг друга, а остальное было неважно.

– Или про свое семейство – о родственниках, о сестре, которая живет в Рамос Мехиа. Ну, пока. У тебя все в порядке?

Джереми решил продать дом вскоре после того, как я узнала о беременности. Он не хотел оставаться в городе, где жил с Верити. И, честно говоря, я тоже не хотела оставаться в доме с такими ужасными воспоминаниями. Три месяца назад мы переехали в Северную Каролину. Получив аванс и страховку Верити, мы смогли сразу расплатиться за дом на побережье в Саутпорте. Каждый вечер мы сидим втроем на веранде нового дома и смотрим, как волны бьются о берег.

– В порядке. А у тебя?

Теперь мы семья. Не совсем та, в которой родился Крю, но, думаю, Джереми рад, что у его сына есть я. А скоро Крю станет старшим братом.

– У меня —

сказал курносый и мрачно удалился.

Кажется, мальчик неплохо справляется. Мы водим его к психологу, и иногда Джереми переживает, что вреда от этого больше, чем пользы, но я убеждаю его, что терапия здорово помогла мне в детстве. Я думаю, дурные воспоминания быстро забудутся, если им на смену придет много хорошего.

Хуан прошел через галерею во дворик, где – конечно же – находилась – разъяренная – Клара. Он подошел к ней сзади и пощекотал.

Сегодня мы вернулись в их старый дом впервые за несколько месяцев. Жутковато, но необходимо. Я уже на довольно позднем сроке, и скоро не смогу далеко уезжать, поэтому мы решили разобраться с вещами. Джереми получил уже два предложения о покупке, и мы не хотим возвращаться сюда на последнем месяце беременности.

– Ненавижу, – сказала Клара, протягивая ему оставшийся кусок шоколадки.

Сложнее всего разбирать кабинет. Возможно, там было что-то ценное, но мы с Джереми провели полдня, отправляя все в уничтожитель бумаги. Думаю, мы оба хотели проститься с этой частью жизни. Забыть ее.

– От тебя пахнет днем рождения. Подвинься, я сяду. Ты похожа на жертву, на подопытное животное. Доктор Мента сожалеет.

– Ты как? – спрашивает Джереми. Он заходит в кабинет и кладет руку мне на живот.

– Негодяй.

– Хорошо, – с улыбкой отвечаю я. – Ты почти закончил?

– И одариваешь меня благодатью, какой дарят родники и холмы.

– Ага. Еще несколько коробок на веранде, и готово.

– Уже двадцать минут девятого.

Он целует меня, и в этот момент в дом вбегает Крю.

– Хватит бегать! – кричит Джереми ему вслед. Я поднимаюсь с рабочего кресла и везу его к выходу. Джереми поднимает одну из коробок, оставленных на крыльце, и несет к машине. Крю выбегает на улицу, но замирает и возвращается в дом.

– Да, время бежит и утекает сквозь пальцы.

– Чуть не забыл, – говорит он и спешит к лестнице. – Нужно забрать вещи из маминого пола.

Я смотрю, как он поднимается по ступеням в бывшую спальню Верити. Когда я заходила туда в последний раз, комната была пуста. Но вскоре Крю спускается вниз с листами бумаги в руках.

Время подобно ребенку,ведомому за руку:смотрит назад…

– Что это? – спрашиваю я.

Этот хайку я написал два года назад, представь себе… Клара, в этом пакете – чудесный цветной кочан.

– Картинки, которые я рисовал для мамы, – он пихает их мне в руки. – Я забыл, она хранила их в полу.

– Ешь его сам, а не хочешь – сблюй. И кроме того, говорят: не цветной кочан, а цветная капуста.

Крю снова выбегает на улицу. Я опускаю взгляд на рисунки. И ко мне возвращается знакомое чувство от пребывания в этом доме. Страх. В голове проносятся образы. Нож, который лежал на полу у Верити в комнате. Как я видела ее в монитор, стоявшую на руках и коленях, словно она копалась в полу. И слова Крю.

– Этот кочан – не для того, чтобы есть, – пояснил Хуан. – А для того, чтобы носить его в пакете и время от времени восхищаться им. Я полагаю, что сейчас самый момент, чтобы восхититься цветным кочаном. А потому…

Я забыл, она хранила их в полу.

– Я бы предпочла вовсе не видеть твоей капусты, – сказала Клара гордо.

Я бегу наверх. И хотя я знаю, что она мертва и ее здесь нет, по дороге в ее комнату меня все равно переполняет ужас. Я вижу на полу доску, которую Крю не смог нормально поставить на место после того, как вытащил рисунки. Сажусь на колени и поднимаю ее.

– Ну, взгляни хоть одним глазком, просто для знакомства. Я отдал за него два девяносто на рынке «Дель Плата». Я не мог устоять перед его красотой, вошел в лавочку, и мне его завернули. Он прекраснее, чем фламинго, а ты знаешь, что я… Ну, посмотри…

В полу дыра.

– Замечательная капуста, я и так вижу, не разворачивай, пожалуйста.

Внутри темно, я просовываю руку и обшариваю тайник. Вытаскиваю что-то маленькое. Фотографию девочек. Что-то холодное. Нож. Снова сую руку и нахожу конверт. Открываю его и вытаскиваю письмо.

– Он похож на глаз насекомого, увеличенный в тысячи раз, – сказал Хуан, проводя пальцем по плотной сероватой поверхности. – Подумай только, ведь это цветок, огромный цветок капусты, цветной кочан. Че, да он похож еще и на растительный мозг. О цветной кочан, какие в тебе мысли?

Первая страница пуста. Задержав дыхание, я поднимаю ее и смотрю на вторую.

– Поэтому ты и опоздал?

Письмо для Джереми, написанное от руки. Я со страхом начинаю читать.

– Да. А еще я звонил твоему отцу, он приглашает нас завтра на обед; и еще я смотрел на Абеля.



– Умеешь терять время, – сказала Клара. – Абель, папа… Нет, уж лучше цветная капуста.

Дорогой Джереми!

– И еще я надеялся, что ты простишь меня, – сказал Хуан. – Не говоря уже о том, что мы как раз поспели, чтобы немного послушать Мойяно. Как он ласкает голосом! Наверное, может довести до оргазма и по телефону.



– Балда.

Надеюсь, это письмо найдешь именно ты. А если нет, надеюсь, оно до тебя как-нибудь дойдет, потому что мне нужно многое тебе сказать.

– Да, конечно. Но этот тип читает с таким совершенством, что абсолютно не важным становится сам текст. Мне нравятся три блондиночки, которые сидят в первом ряду и пожирают его глазами. Бедный радиокавалер. Погоди, я заверну кочан как следует, а то как бы не испортить это цветочудо, этот цельнолитой цветной кочан, эту грандиозную цветосилу, этот цветосмысл.

Начну с извинений. Уверена, к тому моменту, как ты будешь читать его, я исчезну посреди ночи с Крю. Мне больно думать, что я брошу тебя в доме, с которым у нас связано столько воспоминаний. У нас была такая прекрасная жизнь с детьми. Друг с другом. Но мы хроники. Следовало ожидать, что со смертью Харпер наша боль не закончится.

Слева, из аудитории, находившейся в начале галереи, доносилась словно молитва, приглушенная стеклянной дверью. «Бальмеса читают, – подумала Клара, – или Хавьера де Виану».

Столько лет я была для тебя идеальной женой, и никак не ожидала, что нас прикончит моя любимая карьера, которой я посвятила большую часть жизни.

Двое молодых людей вбежали, разъединились, чтобы прочитать объявления на дверях, обменялись сердитыми знаками. Бац! И без колебаний – на «Волчий романс», читает Галиано Сифреди. Парень в больших очках прилежно читал девиз Заведения, золотыми буквами выведенный на стене:

Наша жизнь была идеальной, пока в день смерти Частин мы не провалились в другое измерение. Я изо всех сил старалась забыть момент, когда все пошло не так, но мой проклятый разум никогда не забывает ни единой детали.

«L\'art de la lecture doit laisser l\'imaginationde l\'auditeur, sinon tout а fait tibre, dumoins pouvant croire а sa libert?».Stendhal\'[7]

Мы были на Манхэттене, ужинали с моим редактором, Амандой. На тебе был мой любимый серый свитер – твоя мама подарила его тебе на Рождество. Только вышел мой первый роман, и я подписала с «Пантемом» новый контракт на две книги. Я обсуждала с Амандой следующую книгу. Не знаю, слушал ли ты в тот момент наш разговор, но подозреваю, что нет, потому что ты никогда не любил писательскую болтовню.

(Однако никто не догадывался, что фраза эта принадлежала Андре Жиду, а доктору Менте ее продали за стендалевскую.)

Я жаловалась Аманде, что не могу решить, с какой точки зрения писать новую книгу. Написать нечто принципиально иное? Или и дальше вести повествование от лица злодея, благодаря чему мой первый роман имел такой успех?

«Главное – сколотить набор апокрифических идей, – подумала Клара. – Заставить знаменитость произнести то, что она должна была произнести, но не произнесла: приладить ко времени, вложить в уста Цезаря то, что долженствует исходить из уст Цезаря, даже пусть это было сказано Фридрихом II или Иригойеном…»

Она предложила продолжать в том же духе, но хотела сделать вторую книгу еще экстремальней. Я сказала, что мне будет сложно написать это правдоподобно, потому что в повседневной жизни у меня совершенно иной образ мыслей. Я беспокоилась, что мне не хватит мастерства на следующую книгу.

– Пошли, – сказал Хуан, беря ее под руку. – Пока есть свободные места.

И тогда она посоветовала мне упражнение, которому научилась в университете – дневник антагониста.

На середине лестницы они остановились, чтобы как следует разглядеть бюст Каракаллы. Кларе нравился властный рисунок его бровей, сходившихся над глазами, словно мосты. Проходя мимо, она всегда ласково дотрагивалась до него, сожалея, что вырез ноздрей придавал лицу Каракаллы подловатое выражение.

Было бы здорово, если бы в этот момент ты обратил внимание на происходящее, но ты уткнулся в телефон, вероятно, читая электронную книгу другого автора. Ты поймал мой взгляд и поднял глаза, но я просто улыбнулась. Я не злилась. Я была рада, что ты со мной и терпеливо ждешь, пока я получаю советы от нового редактора. Ты сжал под столом мою ногу, и я вновь переключила внимание на Аманду, пока ты рисовал пальцем круги на моем колене. Мне не терпелось вернуться в отель, потому что это был наш первый совместный вечер без девочек, но совет Аманды тоже меня очень заинтересовал.

– В один прекрасный день он тебя укусит за руку. Каракалла, он такой.

Она сказала, дневник антагониста – лучший способ улучшить мои навыки. Сказала, мне нужно войти в образ отрицательного персонажа, делая дневниковые записи о собственной жизни… О реальных событиях… Но записывать внутренний диалог, полностью противоположный моим истинным мыслям. Сказала начать с дня нашей с тобой встречи. Записать, что было на мне надето, о чем мы говорили в тот вечер, но сделать внутренний диалог мрачнее, чем на самом деле.

– Кесари не кусаются. Тем более кесарь с таким ласковым именем – Каракалла, владыка римлян.

Задание казалось простым. Безвредным.

– Ничего ласкового в его имени нет, – сказал Хуан. – Как удар хлыста.

В качестве примера я переделаю только что написанный абзац.

– Ты путаешь с Калигулой.

– Нет, Калигула – звучит как название лекарственного растения. Два зернышка калигулы на стакан меда. Или вот так: небо калигулится, кто его раскалигулит? До свидания, доктор Ромеро.


Я смотрю на Джереми, надеясь, что он тоже слушает. Но нет. Он снова пялится в свой чертов телефон. Этот ужин для меня крайне важен. Я понимаю, Джереми такое не любит – модные рестораны и встречи на Манхэттене, – но ведь я нечасто его об этом прошу. Вместо этого он читает какую-то электронную книгу, не проявляя ни малейшего уважения к нашей беседе.
Он постоянно читает, но МОИ книги ему читать не нравится? Оскорбление в высшей форме.
Его дерзкое поведение раздражает меня, но раздражение приходится скрывать. Если Аманда заметит его, то может заметить и неуважение Джереми.
Джереми поднимает взгляд, и я выдавливаю улыбку. Гнев можно оставить на потом. Снова переключаю внимание на Аманду, надеясь, что она не заметит поведение Джереми.
Через несколько секунд Джереми сжимает мою ногу, прямо над коленом, и я замираю. Большую часть времени мне это нравится. Но сейчас единственное, что мне нужно, – муж, который поддерживает мою карьеру.


– Добрый вечер, молодые люди, – сказала доктор Ромеро, изо всех сил вцепляясь в перила.

Видишь, как легко писателю представить себя кем-то другим.

– Скорее, Хуан; Мойяно, наверное, читает уже минут двадцать.

Как только мы вернулись с ужина, я схватила ноутбук и написала о вечере нашего знакомства. Я представила, что мое красное платье было украдено. Я представила, что пришла туда в надежде подцепить богатого мужчину, что было совершенно не так. Ты ведь должен меня знать, Джереми.

– Это ты остановилась лобызать несчастного кесаря.

Сначала мне не слишком хорошо удавалась роль злодея, и поэтому я взяла в привычку записывать таким образом ключевые события нашей жизни. Я написала про вечер, когда ты сделал мне предложение, про вечер, когда я узнала, что беременна, про день, когда я родила девочек. Каждый раз, когда я писала о новом событии, мне все лучше удавалось войти в роль злодея. Это было увлекательно.

– А что такого? Каракалла того заслуживает, он добр ко мне. Теперь на него никто не глядит, а бывало, глаз не сводили.

И это помогло.

– А он и глазом не моргнет, – сказал Хуан. – Римляне, они такие. А доктор Ромеро стала как слон. Слон обернулся и глядит на мой пакет. Учуял цветной кочан.

Невероятно помогло, и именно поэтому мне удавалось создавать в романах такие правдоподобные, ужасающие персонажи. Именно поэтому мои книги хорошо продавались.

– И ты с ним пойдешь в аудиторию? – сказала Клара. – Будешь шуршать бумагой, всем мешать.

К тому времени, как я закончила третий роман, я почувствовала, что отточила навык умения писать с чужой точки зрения. Упражнения настолько мне помогли, что я решила объединить все дневниковые записи в автобиографию, которая могла бы послужить пособием для других писателей. Нужно было объединить главы общей сюжетной линией, и я довела каждую сцену до крайности, чтобы сделать ее еще более отталкивающей. Неприятной.

– Если бы я мог, я бы вдел кочан-цветок в петлицу. Причуда в духе Каракаллы. Правда, красивый? Таких цветных кочнов больше нет.

Я не жалею, что написала ее, потому что хотела лишь одного – помочь другим, но жалею, что написала о гибели Харпер всего через несколько дней после случившегося. Я была не в лучшем состоянии и знала лишь один способ себе помочь – выплеснуть всю боль на клавиатуру. Таково было мое лечение, и неважно, насколько тяжело тебе это понять.

– Вполне сносный. Но дома у нас покупают крупнее.

К тому же я не думала, что ты станешь это читать. Кроме первой рукописи, ты никогда ничего не читал.

– Ох уж мне этот твой дом, – сказал Хуан.

Так почему… Ты решил прочитать именно это?



Я не предполагала, что кто-то станет читать эту автобиографию и поверит в написанное. Это просто упражнение. И все. Способ справиться с черной тоской, которая съедала меня изнутри, но уменьшалась с каждым ударом по клавиатуре. Я создала в автобиографии вымышленного злодея и свалила на него всю вину.

Чтец обозначил конец главы паузой. И прежде чем начать новую, позволил желающим откашляться, достать носовые платки, обменяться краткими впечатлениями. Как опытный пианист, он давал несколько секунд передышки, однако не затягивал ее, чтобы не рассеялись флюиды, эта плотная субстанция, которая склеивала его голос и сидевших в аудитории людей, его чтение и их внимание, которое не так-то легко заполучить.

И, наклонившись, потихоньку —

Знаю, тебе тяжело читать это письмо, но точно не тяжелее, чем было читать рукопись в ночь, когда ты ее нашел. И если мы когда-нибудь захотим простить друг друга, продолжай читать дальше, чтобы узнать о той ночи всю правду.

«Moїse prenait

В тот день, когда я повела Харпер и Крю на озеро, я пыталась их порадовать. С утра ты заметил, что я перестала с ними играть, и был прав. Я слишком скучала по Частин, но у меня оставалось двое прекрасных детей, и я была им нужна. А Харпер очень хотела пойти к воде. Именно поэтому она с плачем убежала наверх – потому что я ей отказала. Я никогда не бранила ее за недостаток эмоций, как сказано в рукописи. Это было художественное допущение, чтобы оживить сюжет. Очень обидно, что ты поверил, будто я способна сказать такое нашему ребенку. Очень обидно, что ты вообще поверил этой рукописи – или что я способна навредить девочкам.

de l\'?ge, mais aussi l\'apparence. Les banquiers ses contemporains, qu\'il avait d?passйs а trente ans en influence, а quarente en fortune…»[8]

Смерть Харпер была случайностью. Случайностью, Джереми. Они захотели покататься на лодке, в тот день было так красиво. И да, я должна была надеть на них жилеты, я понимаю. Но сколько раз мы катались на лодке без жилетов? Там не так глубоко. Я не подозревала, что под водой может оказаться сеть. Если бы не чертова сеть, я бы нашла ее, помогла ей добраться до берега, и мы все бы смеялись над историей о перевернутой лодке.

– Дай я положу сверток между нами, – попросил Хуан. – Толстуха, слева от меня, того гляди, раздавит кочан.

Словами не передать, насколько я сожалею, что не поступила в тот день как-то иначе. Если бы можно было повернуть время вспять, я бы все изменила, и ты это знаешь.

– Давай сюда капусту, – сказала Клара и потянула на себя пакет (бумага зашуршала, Андрес Фава обернулся и скорчил им рожу).

Когда ты приехал, вытащил ее из воды и прижал к себе, мне хотелось вырвать из груди сердце и скормить тебе – потому что я знала, своего ты лишился. Увидев твои страдания, я расхотела жить. Господи, Джереми. Потерять их обеих. Обеих.

В воцарившейся, наконец, тишине голос Чтеца лился негромко и без нажима. Клара вдруг вспомнила:

Я заметила, как через несколько ночей после смерти Харпер в тебе зародились подозрения. Мы лежали в кровати, когда ты начал задавать мне вопросы. Я поверить не могла, что ты подозреваешь меня в подобном умысле. И даже если мысль была мимолетной, я видела, как любовь ко мне покидает твое тело и улетучивается, не оставляя следов. Все наше прошлое… Все прекрасные моменты. Не осталось ничего.

– А что он делал?

– Кто?

Потому что – да, я сказала Крю задержать дыхание. Я сказала ему задержать дыхание, когда начала переворачиваться лодка. Я пыталась ему помочь. Я подумала, Харпер выберется, ведь мы уже много раз играли в озере, и сосредоточилась на Крю. Я схватила его, но он запаниковал, и я пыталась как можно скорее добраться до причала, пока мы не утонули оба. Прошло меньше тридцати секунд, когда я поняла, что Харпер сзади нет.

– Абелито в кафе.

До сих пор я не могу себя простить. Я была ее матерью. Ее защитником. Я подумала, что она справится, и уделила Крю лишние тридцать секунд. Я сразу попыталась вернуться и найти ее, но лодка сдвинулась с места. Я даже не понимала, где она ушла под воду, и Крю по-прежнему пугал меня – он впал в панику. Я поняла, что если немедленно не оттащу его к берегу, мы утонем втроем.

– Не знаю. Наверное, искал тебя.

Я искала ее до последнего, Джереми. Поверь. Я утонула в том озере вместе с ней.

– А-а. Но ищет меня он там, где меня нет.

Я не виню тебя за твои подозрения. Возможно, я бы тоже рассмотрела каждый возможный сценарий, если бы мы поменялись ролями, и Харпер утонула в твоем присутствии. Это естественно, допускать самое худшее, пусть и на долю секунды.

– Именно поэтому, – сказал Хуан, – и ищет.

– Замолчите, – заворчал Андрес. – Стоит вам появиться, все катится к черту. Я отвлекаюсь, понимаете? Мозги выключаются.

Я думала, наутро после нашего разговора ты проснешься и сам поймешь, насколько нелепым было твое непрямое обвинение. Я даже не пыталась переубедить тебя: меня переполняла скорбь, и мне было все равно. Я не хотела спорить. Наша дочь погибла всего несколько дней назад, и я искренне желала смерти. Выйти на озеро и присоединиться к ней, потому что она умерла по моей вине. Да, это был несчастный случай. Но если бы я заставила ее надеть жилет, если бы смогла подхватить их вдвоем, она была бы еще жива.

«Абелито, – подумала Клара, дружелюбно глядя на, пожалуй, слишком тонкую шею Андреса и безжалостно внимательно – на перманент, так портивший Стеллу, которая, конечно же, сидела рядом с Андресом. – Действительно, ищет меня там, где меня нет и где никогда не было. Бедный Абелито».

Я не могла заснуть, а потому пошла в кабинет и впервые за полгода открыла ноутбук.

Стелла медленно засунула руку в карман Андреса. Совсем нелегко засунуть руку в карман брюк, не своих, а мужчины, сидящего рядом. Андрес с дурацким видом поглядывал на нее искоса. Самое смешное, что носовой платок был совсем в другом кармане.

Только представь. Мать, горюющая из-за потери обеих дочерей, пишет вымышленную историю, где обвиняет одну в смерти другой.

– Мне щекотно.

Хуже, чем отвратительно. Я понимала это и плакала все время, пока печатала. Но я надеялась, что если я обвиню во всех бедах вымышленного злодея, мне каким-то образом станет легче.

– Дай платок, я высморкаюсь.

– Поплачем вместе, дорогая, но платка у меня нет.

Я написала про смерть Частин. Я написала про смерть Харпер. Я даже вернулась к началу рукописи и добавила мрачных красок, чтобы произведение соответствовало нашей новой угрюмой действительности. И в некотором смысле мне действительно стало немного легче, когда я обвинила вымышленную версию себя.

– Нет, есть.

Я не могу объяснить тебе, как работает разум писателя, Джереми. Особенно писателя, на чью долю выпало больше горя, чем на долю многих других писателей, вместе взятых. Мы способны разделять реальность и вымысел, словно живем в двух мирах, но никогда не в обоих мирах одновременно. Мой реальный мир стал таким ужасным, что в ту ночь я не захотела там оставаться. Поэтому я убежала и до утра писала о еще более ужасном мире. Потому что когда я работала над той автобиографией, я каждый раз испытывала облегчение, закрывая ноутбук. Испытывала облегчение, выходя из кабинета и оставляя за дверью созданное мною зло.

– Есть, да не про вашу честь.

– Противный.

Вот и все. Мне нужно было создать воображаемый мир, еще более страшный, чем реальный. Иначе мне бы захотелось покинуть оба.

– Сопливая.

Проработав над рукописью всю ночь и все утро, я наконец добралась до последней страницы. Я чувствовала – произведение окончено. Добавить было нечего. И казалось, наш мир тоже подошел к финалу. Конец.

– Просил потише, – сказал ему Хуан, – а сам поднимаешь шум из-за платка. Уважайте хоть немного культуру. Дайте послушать.

Я распечатала автобиографию и убрала в коробку, решив, что однажды к ней вернусь. Возможно, добавлю эпилог. Возможно, сожгу. В любом случае, я никак не ожидала, что ты ее прочитаешь. Что ты в нее поверишь.

– Вот именно, – сказал толстяк, сидевший справа от Стеллы. – Уважайте хоть немного.

Проведя всю ночь за ноутбуком, я проспала большую часть дня. И когда наконец проснулась, никак не могла найти тебя. Крю уже спал, но тебя наверху не было. Я стояла посреди коридора и гадала, куда ты запропастился, когда услышала звук из кабинета.

– Совершенно верно, – сказал Хуан. – Именно это я и говорю: уважайте хоть немного.

Звук исходил от тебя. Не знаю точно, как охарактеризовать этот звук, но он был хуже, чем в дни смерти обеих девочек. Я поспешила в кабинет тебя утешить, но остановилась перед закрытой дверью, потому что в твоих криках слышалась ярость. Что-то ударилось об стену. Я отскочила, не понимая, что происходит.

– Вот именно, – сказал толстяк.

И тогда я вспомнила про ноутбук. Автобиография была последним открытым документом.

Клара слушала: «Eglantine entrait, et redonnait subitement leur rialit?, pour les yeux do Moпse emu, au taup? et au Transvaal»[9] —

Я распахнула дверь, чтобы объяснить тебе, что ты прочитал. Я никогда не забуду твой взгляд, когда ты стоял и смотрел на меня через комнату. Полное, абсолютное… Страдание.

и оценила умение Чтеца минимально пользоваться жестами. «Я бы на его месте вовсю размахивала руками, – подумала Клара, – а Хуан, читая мне заметку из „Критики\", может опрокинуть стул». Она совсем отвлеклась и уже не способна была сосредоточиться, (она решила, что потом прочтет книгу сама, как собиралась прочесть столько книг, которые так и не прочитала), а потому принялась снова разглядывать спину Андреса, волосы Стеллы, ничего не выражающее лицо Чтеца. И удивилась, обнаружив, что ощупывает пальцами пакет, словно насекомое скользит по холодной морщинистой поверхности кочана. Она поднесла пальцы к носу: пахло влажными отрубями, и дождливым днем в комнате с пианино и мебелью в чехлах, и спрятанным в шкафу альбомом «Для тебя».

Не печаль человека, только что узнавшего о гибели своего ребенка. А абсолютное страдание, словно все счастливые воспоминания о нас и нашей семье стирались с каждым новым словом прочитанной тобой рукописи. Они исчезли. И в тебе остались лишь ненависть и разрушение.

Я покачала головой, пытаясь заговорить. Я хотела сказать: «Нет. Джереми, это неправда. Все в порядке, это неправда». Но смогла выдавить лишь испуганное и жалкое «нет».

Хуан оставил кочан на ее попечение и, дождавшись паузы, подсел к Андресу слева. Теперь они могли разговаривать, не мешая толстяку, потому что толстяк занялся разговором с сеньорой, судя по внешности, пенсионного возраста, в лиловом платье.

Через мгновение ты уже тащил меня за горло в спальню. Я ничего не могла сделать, ты зажал мне коленями руки и еще сильнее сдавил горло.

– В один прекрасный день она всерьез исследует содержимое твоего кармана, – сказал Хуан, – и обнаружит, что у тебя мало общего с Чарльзом Морганом.

Будь у меня хоть пять секунд. Хоть пять секунд, чтобы объясниться, и я могла бы нас спасти. Я пыталась сказать: «Просто позволь мне объяснить», но не могла дышать.

– Инспекционная проверка, че, – сказал Андрес. – Ну, что нового?

Не знаю точно, что произошло потом. Я знаю, что отключилась. Возможно, ты испугался, поняв, что чуть меня не убил. Если бы я умерла на той кровати, тебя бы арестовали за убийство. Крю остался бы без отца.

– Все по-прежнему. И вы, Стелла, хороши, как всегда.

– И вы все такой же, – сказала Стелла. – Все приятели Андреса, как один, лгуны и бесстыдники.

Очнулась я на пассажирском сиденье своего «Рендж-Ровера», ты сидел за рулем. Мой рот был заклеен скотчем, а руки и ноги связаны. Я опять хотела просто объяснить, что ты прочитал неправду – но не могла говорить. Я опустила взгляд и увидела, что не пристегнута. И сразу поняла, какие у тебя планы.

– Ну, просто очаровашка, – сказал Хуан Андресу. – Уверен, ты не понимаешь, какое сокровище тебе досталось.

У меня в рукописи было одно предложение – что мне следовало отключить подушки безопасности и въехать в дерево с непристегнутой Харпер, чтобы ее смерть казалась случайностью.

– Не скажи, – ответил Андрес. – Я, как никто, умею ценить достоинства и очарование Стеллы. Я уже исписал несколько тетрадей хвалами в ее адрес, и когда-нибудь потомки узнают, чем для меня был этот город благодаря Стелле.

Ты собирался убить меня и выдать все за несчастный случай. Сама того не зная, я описала собственную гибель в двух последних предложениях рукописи. «Так тому и быть. Я просто въеду в дерево».

– А вы пишете, молодой человек? – спросил Хуан. – Как замечательно. У вас большое будущее.

И тогда я поняла: если тебя заподозрят в убийстве, будет достаточно предоставить рукопись. В случае моей смерти она послужит отличной предсмертной запиской.

– А вы, юноша? Не пишете? Это очень печально, поверьте.

Разумеется, мы оба знаем, чем закончилась эта часть истории. Ты развязал мне руки и ноги, посадил меня на водительское сиденье и отправился домой, ждать полицию с сообщением о моей смерти.

– О, не беспокойтесь, молодой человек. Я тоже пишу. В нашей интеллигентской среде пишут все, буквально все. А до меня дошли слухи, что вы ведете что-то вроде дневника, и мне бы хотелось его как-нибудь полистать, если вы не против.

Но твой план дал осечку. Не уверена, что испытываю по этому поводу облегчение. Пожалуй, если бы я погибла в той аварии, всем было бы проще – ведь притворяться больной невероятно трудно. Уверена, тебе интересно, зачем я так долго тебя обманывала.

– Ты уже говорил об этом, – сказал Андрес. – Но это не дневник, а скорее ночник – пишется ночами.

Я почти не помню первый месяц после гибели Харпер. Видимо, меня погрузили в медицинскую кому из-за отека мозга. Но я прекрасно помню день, когда я очнулась. Слава богу, в палате никого не было, и я успела обдумать свои дальнейшие действия.

– Вы слышали? – сказала Стелла. – Похоже на сирену.

Как объяснить тебе, что все прочитанные тобой ужасные слова – ложь? Ты не поверишь, ведь я сама написала ту рукопись. Это мои слова, и неважно, насколько они неправдивы. Кто вообще поверит, что это ложь? Уж точно не тот, кто не понимает писательского процесса. Узнав, что я пришла в себя, ты сдашь меня полиции, если еще этого не сделал. Уверена, они стали бы расследовать гибель Харпер, если бы я не попала в аварию. И меня точно обвинили бы в убийстве, ведь против меня бы выступали мой муж и собственные слова.

Три дня я делала вид, что по-прежнему в коме, когда кто-нибудь заходил в палату. Врачи, медсестры, ты, Крю. Но однажды ты застал меня с открытыми глазами. Ты посмотрел на меня, а я на тебя. Я увидела, как сжались твои кулаки, словно ты разозлился, что я проснулась. Словно хотел подойти и снова сжать пальцами мою шею.

– Это и была сирена, – сказала Клара. – Да такая, что пробуравит звуконепроницаемые перегородки нашего богоспасаемого Заведения.

Ты сделал ко мне несколько шагов, но я решила не следить за тобой взглядом, испугавшись твоей ярости. Если я сделаю вид, будто ничего не осознаю, возможно, ты не попытаешься снова меня убить. Возможно, не сообщишь в полицию о моем выздоровлении.

– Мифология кончается, едва соприкасается с грубой реальной действительностью, – сказал Андрес. – Лично я предпочел бы пойти поболтать куда-нибудь, где можно, не стесняясь, использовать свои голосовые связки. Стелла, обожаемая, ты не рассердишься, если мы прервем твое интимное общение с литературой?

Я продолжала притворяться неделю за неделей – это казалось единственным шансом на выживание. Я планировала изображать повреждения мозга, пока не разберусь, как исправить ситуацию.

– Осталось каких-нибудь пять минут, – заныла Стелла, легко путавшая факт присутствия с пользой, которую можно было из этого факта извлечь.

Не думай, будто мне было легко. Порой это становилось унизительно. Я хотела сдаться. Убить себя. Убить тебя. Меня ужасно злил подобный финал – и что после стольких лет брака ты мог хоть на секунду поверить в правдивость рукописи. Ну серьезно, Джереми. Мужчины действительно верят, что женщины так одержимы сексом? Это выдумка! Разумеется, мне очень нравилось заниматься с тобой любовью, но чаще всего я делала это ради твоего удовольствия. А не потому, что позарез нуждалась в этом сама.

– Пять минут – раз плюнуть, – сказал Андрес. – к тому же Клара не дает слушать, шуршит бумагой. Невероятная штука, че, как люди преклоняются перед этой так называемой художественной литературой. Однажды вечером в луна-парке на боксерских рингах я видел одного, который между раундами успевал прочитывать пару страничек Ясперса.

Ты был хорошим мужем, а я – что бы ты ни думал – хорошей женой. И ты по-прежнему хороший муж. Ты считаешь меня убийцей нашей дочери, но продолжаешь обо мне заботиться. Возможно, ты думаешь, что меня больше здесь нет – что все зло погибло в той аварии, и теперь меня остается только жалеть. И, наверное, ты привез меня домой ради Крю, ведь ему пришлось столько пережить. Ты понимал – после потери обеих сестер полное расставание с матерью травмирует его еще сильнее.

– Я не собиралась мешать тебе, шуршать бумагой, – сказала Клара. – Это все он, купил овощ и отдал мне на попечение.

Несмотря на изложенное в рукописи, именно любовь к нашим детям я всегда ценила в тебе сильнее всего.

За последние месяцы несколько раз мне очень хотелось сказать тебе: я здесь. Это я. Я в порядке. Но это было бы бесполезно. Две попытки убийства не могут пройти бесследно, Джереми. И я знаю: если ты поймешь, что я притворяюсь, прежде, чем я успею сбежать, третья попытка станет успешной.

– Я не хочу, чтобы его раздавили, – сказал Хуан, – Итак, я сказал, перед тем как наш разговор грубо прервали, что не имел ничего против того, чтобы ты дал мне почитать твои последние эссе. Я высокого мнения о твоих литературных опытах и, кроме того, смиренно следую предначертаниям судьбы: читаю чужие жизни и умозаключения. Именно так было с Абелем. А вот с Кларой гораздо хуже: она высказывает умозаключения устно, напрямую, как говорится, от производства к потребителю, без посредника. И самые, представь себе, интимные подробности. У мамы четыре зуба – вставные, брат – счастливый обладатель пластинок Синатры. Зачем мы ходим в Заведение? Лучшие книги не здесь.

Я не тешу себя ложными надеждами, будто сумею постепенно переубедить тебя и доказать, как ты ошибался. Ты больше никогда не сможешь мне полностью доверять.

– Без пяти девять, – сказала Стелла. – Сегодня я была невнимательна…

– Не расстраивайся, дорогая, – сказал Андрес. – Когда это чтение закончится, я поведу тебя слушать Вики Баум.

Я делаю все только ради Крю. Я думаю лишь о моем мальчике. С того момента, как я очнулась в больнице, все было только ради него. Мне совершенно не хочется его у тебя забирать, но выбора нет. Он мой ребенок и должен быть со мной. Только он знает, что я по-прежнему здесь – что у меня есть мысли, голос и план. С ним я могу расслабиться, ведь ему всего пять. Даже если он тебе что-нибудь расскажет, ты спишешь все на бурное воображение или даже на травму.

– Противный. Ты что, не понимаешь: я хочу практиковаться во французском. А отвлекаюсь я по вашей милости. Просто ужас.

Именно ради него я так упорно разыскиваю ту рукопись. Ведь если ты найдешь нас после побега, то попытаешься использовать ее против меня. Заставить его поверить в нее тоже.

Клара растроганно погладила ее по волосам. «Она притворяется идиоткой или на самом деле – идиотка? – подумала Клара. – Бедный Андрес, однако, похоже, он сам ее выбрал». Волосы у Стеллы были густые, тугой волной ложились в ладонь, мягко скользили меж пальцев. И стояли нимбом вокруг головы, сквозь который Клара увидела Чтеца: тот закрыл книгу и поднялся. Стулья затрещали и заскрипели, словно обменивались друг с дружкой впечатлениями о прочитанном. «Знания для бедных», – подумала Клара. Книжка за книжкой, неделя за неделей. Свет мигнул два раза, погас и снова зажегся – одна из удачных выдумок доктора Менты, как очистить помещение в девять ноль-ноль.

В первую ночь, когда ты привез меня домой, я прокралась в кабинет, чтобы удалить ее с ноутбука, но ты уже это сделал. Я попыталась найти распечатку, но не могла вспомнить, куда ее дела. После аварии у меня провалы в памяти. Но я знала, что должна избавиться и от распечатанного экземпляра.

Андрес, шедший рядом с Кларой, ощупал пакет.

Я искала везде, где возможно, и как можно тише. В кабинете, в подвале, на чердаке. Даже несколько раз обыскивала спальню, пока ты спал на кровати. Я просто не могла уехать с Крю, не уничтожив улику, которую ты используешь против меня.

– Добрый овощ, – сказал он. – А то ты больно худая.

Еще нужно было раздобыть денег – ведь в банк я поехать не могла.

– Боевая тревога, – сказала Клара. – Завтра решающий экзамен. А ты, Андрес, зачем сюда ходишь?

Услышав твой разговор с «Пантем Пресс» об их прекрасной задумке продолжить серию с новым автором, я поняла: это мой шанс.

– О, по правде говоря, я вожу Стеллу практиковаться в фонетике. Мне самому все равно – ходить или не ходить. Должно быть, привычка осталась с университетских времен, и потом, здесь всегда кого-нибудь встретишь. Как мне, например, повезло сегодня.

Когда ты нанял круглосуточную сиделку и уехал на Манхэттен с ними встречаться, я прокралась в кабинет и открыла по интернету новый счет.

– И правда, в последнее время мы так редко видимся, – сказала Клара. – Дурацкая жизнь.

Через несколько дней после встречи к нам приехал мой новый соавтор, чтобы начать работу над циклом. Каким-то образом ей удалось найти распечатанный экземпляр рукописи, который я искала. Уверена, когда ты удалял файл, то думал, что избавишься от него окончательно. Но нет. Теперь вас двое против меня одной. И мне уже даже плевать на рукопись. Я просто хочу отсюда выбраться.

– Это плеоназм. Но в Заведении довольно занятно, к тому же Стелла воображает, что нам обоим это на пользу. Мне лично больше всего нравятся сандвичи из здешнего буфета, особенно с паштетом.

Должна признать, я сама пробудила в ней подозрения. Знаю, она пугается до жути, когда ловит мой взгляд, но ты не можешь меня винить. Эта женщина вошла в твою жизнь, отнимает мою карьеру и в тебя влюблена. И судя по всему, ты тоже в нее влюблен.

Клара искоса поглядела на него. Привычный, необыкновенный, шустрый таракан-очкарик. А он вдруг довольно рассмеялся.

– Бедняжка, значит, тебе предстоят испытания. Так что же ты тут теряешь время?

Несколько часов назад я слышала, как ты трахал ее в нашей спальне. И чувствую боль и гнев – в равной степени. Но зато ты настолько ею увлечен, что я могу написать это письмо. Я заперла дверь нашей спальни, чтобы услышать, когда ты захочешь выйти. Тогда у меня будет достаточно времени, и я успею спрятать письмо и лечь на место, прежде чем ты поднимешься наверх.

– Так лучше, мы уже не можем заниматься, – сказал Хуан. – Накануне решающего боя тренировки должны быть всегда щадящие. Клара сдаст, я уверен. А я – не знаю. Иногда такое спрашивают…

Было тяжело, Джереми. Правда. Знать, что ты поверил моим словам, а не поступкам за все время нашего брака. Знать, что мне приходится идти на подобный обман, избегая обвинения в чудовищном преступлении. Знать, что ты влюбляешься в другую женщину, пока я день за днем притворяюсь, будто не осознаю, во что превратилась наша жизнь.

– Действительно, – сказала Стелла. – Это как на распродаже шампуня, я начинаю грызть ногти – нервы не выдерживают…

Но я не сдаюсь и уверена – я выберусь отсюда, как только деньги поступят на счет. И потому я пишу тебе эту записку.

(Стелла —

Может, ты найдешь ее, может, нет.

Надеюсь, найдешь. Правда надеюсь.


«Сеньорита, этот – по пятьдесят песо.

Берете?»

«Я…»

«Очень миленький, сеньорита. Мне нравятся

отважные девушки. Ну-ка, сеньорита.

Кто открыл закон плавания тел?»)


Потому что даже после того, как ты пытался задушить меня и ударил мою машину об дерево, я не могу тебя ненавидеть. Ты всегда яростно защищал наших детей, и именно так должен поступать родитель. Даже если это означает уничтожение другого родителя, ставшего угрозой. Ты искренне верил, будто я опасна для Крю, и хотя меня убивает, что ты мог в такое поверить, меня восхищает сила твоей любви.

– Надо прибегнуть к трюку, – сказал Андрес. – На глупый вопрос – глупый ответ. И тройка за столом призадумается – дурачишь ты их или перемудрил? А время идет, им скучно, и в конце концов они тебе ставят зачет.

Когда мы с Крю наконец отсюда выберемся, однажды я позвоню тебе и скажу, где найти это письмо. Когда ты его прочтешь, надеюсь, ты найдешь в себе силы простить меня. Надеюсь, ты найдешь в себе силы простить себя.

– Не все так просто, – сказал Хуан. – Но последний, решающий экзамен – это не хвост собачий. Особенно для меня: я расплачиваюсь за грехи самообразования, довольно беспорядочного самообразования. Потому что только дурак может поверить, будто в благословенных аргентинских аудиториях можно чему-то научиться.

Я ни в чем тебя не виню. Ты был прекрасным мужем, пока мог. И ты лучший на свете отец. Бесспорно.

– Клара, наверное, знает материал, – сказала Стелла. – Я уверена, она много занималась.



Люблю тебя. До сих пор.

– По всей программе, – сказала Клара со вздохом. – Но это как колодец: сколько ни смотри в него, видишь только свое лицо, неумытое.


Верити


– Жутко боится, – объяснил Хуан. – Но она сдаст. Че, а куда ты сейчас собираешься?

– Да так, скоротаем вечерок со Стеллой, выпьем вермута.

25