— Это дань уважения другу, который подарил мне весьма важные знания. Заметьте, что я посвятил свою рукопись Жанне д\'Альбре, королеве Наварры. Мой друг, имени которого я не могу вам сообщить, нашел у нее убежище от преследователей, и мне хотелось отблагодарить ее за великодушие.

Рене приподнял плечи.

— Что-то не верится, что это единственный мотив.

— Конечно же нет. Знаете, меня очень поразило знаменитое «Пророчество» Парацельса, которое я прочел несколько месяцев назад. Я думал, что это труд по медицине, а это оказался сборник предсказаний.

— Я о нем слышал. Это тридцать две таблицы с комментариями, верно?

Мишель кивнул.

— Верно. Только комментарий еще более темный и непонятный, чем иллюстрации. Ясно, что Парацельс прибегает к тому, что алхимики называют «птичьим языком» или «зеленым языком». Некоторые символы понять нетрудно: лилия или жабы обозначают французскую корону, луна — Оттоманскую империю, три короны — папство, медведь — Россию. Но другие символы совсем непонятны. Несомненно, Парацельс, гений, хоть и лютеранин и враг Галена, хотел этими символами выразить нечто определенное.

Рене удивлялся все больше и больше.

— И вы думаете, что его символы имеют что-то общее с египетскими иероглифами?

— Нет, я так не думаю, — ответил Мишель, решительно тряхнув головой. — Меня поразило то, что он прибегнул к языку символов для передачи концепций, которые легко постигаются интуитивно и непостижимы для разума. Египтяне, создавая свой тайный язык образов, проделали то же самое. — Он вздохнул, — Знаете, Рене, порой мне случается грезить наяву, и тогда мне являются образы мимолетные, но до ужаса явственные. Думаю, что это последствия экспериментов над собой, которыми я увлекался в юности, когда занимался оккультными науками и прибегал к опасным зельям. Если бы я задался целью описать свои видения словами, мне бы это не удалось. А вот символы и схематические фигуры, пожалуй, пригодились бы. Поэтому я и занялся египетскими иероглифами.

Аптекарь улыбнулся.

— Истина, Мишель, заключается в том, что вы не простой врач. Ваше предназначение — быть пророком и поэтом.

— Вполне допустимо. Многие мои друзья мне и вправду советовали…

Он внезапно замолчал. В комнату вошел один из тех оборванцев, которым было нечего терять и они нанимались к врачам и санитарам, ворочая трупы и выполняя работу, от которой отказывались даже alarbres.

— Господин Нотрдам, там с вами хочет поговорить начальник полиции, — выпалил он.

Обеспокоенный Мишель сделал оборванцу знак держаться поодаль.

— Начальник полиции? Ты знаешь, что ему надо?

— Нет.

— Он один или с ним лучники?

— С ним только хозяин отеля Дье, доктор Антуан Саразен, который, похоже, вне себя.

Антуан Саразен! Все время, пока он находился в Лионе, Мишель воевал с этим человеком. Он приходился братом Филиберу Саразену, сбежавшему к лютеранам, и, видимо, хотел поквитаться с Мишелем за изгнание родственника. Антуан был полной противоположностью Филибера: прекрасный католик и негодный врач. К спасению Лиона от чумы он никакого отношения не имел. Многие несчастные сбегались к Мишелю и умоляли его избавить их от лечения этого высокомерного невежды.

Мишель со вздохом поднялся.

— Ладно, иду.

Жизнь в Лионе быстро расцветала, и площадь перед госпиталем заполнили торговые палатки и бараки, где снова, после месяцев запустения, толпился народ. Небо было затянуто облаками, но солнце все же выглядывало, не нарушая типичного для континентальной Франции непостоянства погоды.

Мишель держался спокойно, хоть и был раздражен неожиданным вызовом. Королевской полиции он не боялся, зато опасался инквизиции, которую здесь, в Лионе, представляла свирепая физиономия Матье Ори. Во всех случаях, после бегства Дениса Захарии, парламент оберегал Мишеля от возможных взрывов гнева Святой палаты. Так что начальник полиции и его жандармы напугать его не могли.

Полицейский начальник гарцевал на лошади на углу улицы, которая от отеля сбегала вниз, к просторной площади перед Роной. На шее у него висело множество пакетиков с ароматическими пудрами и дезинфицирующими веществами. Антуан Саразен явился пешим и сильно нервничал. Лицом он походил на брата, только губы были тоньше, а на низкий лоб спадали спутанные редкие волосы. Одежда его отличалась строгостью, не свойственной моде того времени: он носил черное, смешно облегающее фигуру платье. Некоторую живость в его облик вносил только желтый складчатый плащ на плечах, однако слишком яркий цвет делал его похожим на одеяние паяца.

Мишель поклонился полицейскому начальнику, игнорируя коллегу.

— Я в вашем распоряжении, сударь.

У полицейского был вид старого вояки, который привык драться, а не разбираться в формальностях. Ему и его конным и пешим жандармам и вправду часто приходилось сражаться с мелкими бандами разбойников и дезертиров, всегда готовых похитить у крестьян имущество, а у молодых крестьянок — девственность. Поведение регулярных войск зачастую мало чем отличалось от поведения этих банд, поэтому полиция, по существу, была неотъемлемой частью французской армии, и каждый полицейский начальник ощущал себя полководцем, но никак не чиновником.

— Полагаю, вы и есть господин Мишель де Нотрдам, — начал полицейский, выгнув бровь.

— К вашим услугам.

— Присутствующий здесь доктор Саразен попросил моего вмешательства. Он утверждает, что вы вкупе с Рене из «Зеленой колонны» в течение месяцев прописываете чумным больным в Лионе неэффективные, а возможно, и ядовитые снадобья, обогащаясь за его спиной.

У Мишеля перехватило дыхание. Он сурово взглянул на соперника, и тот ответил взглядом, в котором вместе с деланным безразличием сквозила угроза. Мишель повернулся к полицейскому.

— Посмотрите вокруг себя, — ответил он, широким жестом обводя площадь, — Разве вы не видите, что эпидемия почти ликвидирована? Если бы я прописывал пациентам ядовитые снадобья, тут лежали бы одни трупы, как в прошлом году в Эксе…

— Если эпидемия и побеждена, в том нет заслуги этого человека, — прервал его Саразен, подойдя к коню полицейского, — Он применяет таблетки из толченого мела с лепестками роз, и они вызвали уже тысячи колик. У меня есть свидетели.

Мишель справился с охватившим его негодованием и, продолжая игнорировать соперника, обратился к здравому смыслу полицейского.

— Сударь, этот человек бессовестно лжет. Возможно, он хочет вынудить меня раскрыть рецепт таблеток, которые я применяю, и тем самым выудить секрет их изготовления. Их эффективность доказана, еще в Эксе они спасли много жизней. Не случайно парламент Лиона послал за мной, а не за первым попавшимся медиком. Кроме того, прошу вас заметить, что аптека «Зеленая колонна» брала плату за лекарства только с состоятельных граждан, с бедных не взяли ни гроша.

Было ясно, что из всего разговора на полицейского произвели впечатление только слова о парламенте. Но Саразен был готов ликвидировать это преимущество противника.

— Сударь, местные власти послали за этим шарлатаном, слишком доверившись сказкам о его чудодейственном искусстве. Только теперь выяснилось, что он обманул и нашу королеву, когда Екатерина Медичи имела легкомыслие приблизить его ко двору. Он присылал ей всякую гадость, якобы чтобы избавить от бесплодия: от настойки червей до отвара из летучих мышей. Вы, как представитель короля, обязаны учесть это нанесение вреда.

Задохнувшийся от гнева, сбитый с толку, Мишель почувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Обвинения были настолько абсурдны, что он даже не нашел что ответить. Он поднес руку к боку, словно ища шпагу, но рука, задрожав, повисла в воздухе. Лоб полицейского хмурился все больше и больше, но Мишелю удалось только выдавить из себя:

— Я никогда не был при дворе! Этот человек… он сумасшедший!

— Решать предоставьте мне, — отчеканил офицер. Он заговорил громче, чтобы перекричать шум кареты, въезжавшей на площадь со стороны Роны, — Доктор Саразен, вы уверены в своих обвинениях?

— Более чем уверен. О мошенничестве с лекарствами для королевы я знаю от двух свидетелей, достойных доверия.

— Кто они?

— Два знаменитых ученых: господин Жюль Сезар Скалигер из Агена и философ Гийом Постель из Парижа, который возвратился из Италии и сейчас гостит у Скалигера.

Мишель так и застыл с разинутым ртом.

— Скалигер? — пробормотал он, — Опять этот сумасшедший?

— Он самый, — с уверенностью ответил Саразен, — Господин офицер, что вы намерены предпринять?

Тот погладил левой рукой клинышек бородки, пытаясь правой удержать в узде коня.

— Я не могу арестовать этого человека, основываясь только на вашем свидетельстве, доктор Саразен. Но я назначу расследование и позабочусь, чтобы оно быстро завершилось. Если этот человек мошенник…

— Он из породы мошенников: он еврей.

Лицо полицейского застыло.

— Ну… тогда…

— Кто там осмелился тревожить моего друга Нотрдама? — раздался густой баритон.

Никто, даже Мишель, охваченный тоской и тревогой, не заметил, что из въехавшей на площадь кареты вышел человек в огромной широкополой шляпе с пером и в красном костюме, расшитом золотом. Мишель вгляделся в лицо вновь прибывшего, который надменно застыл, положив руку на резной эфес шпаги. Как только он его узнал, сердце подпрыгнуло в груди.

— Барон де ла Гард! — вскричал он.

Вельможа улыбнулся.

— Он самый, друг мой. Но я предпочел бы оказаться здесь при более приятных обстоятельствах. — Он посерьезнел и взглянул на полицейского начальника, — Вы меня узнаете?

Офицер поспешил снять шляпу.

— О да, мой господин! Я служил под вашим началом лучником на галере. Турки тогда еще не были нашими союзниками, и мы им задали жару…

— Да ладно вам, я и так все помню, — ответил де ла Гард, подняв руку. Потом указал на Мишеля. — Полагаю, что вы здесь, чтобы выразить моему другу признательность всех лионцев. Въезжая в город, я узнал, что он спас город от эпидемии.

— На самом деле присутствующий здесь доктор Саразен обвиняет Мишеля де Нотрдама в использовании негодных лекарств.

— Саразен? Уж не родственник ли он того Саразена, что удрал в Вильфранк, а потом в Женеву, к своему другу Кальвину?

— Бог мой! Я об этом ничего не знал. Правда ничего!

Саразен, до этой минуты хранивший злобное молчание, возмущенно запротестовал:

— Где это видано! Прислушиваться к мнению еврея-отравителя и не обращать внимания на знаменитого врача!

— Замолкни, гугенот! — оборвал его барон де ла Гард. Потом внимательно посмотрел на офицера. — Сударь, вам известен мой чин и мои полномочия, которые превышают ваши. Если позволите, я забираю Нотрдама с собой и увожу его в Салон. Ему предстоит труднейшая задача.

— Какая же?

— Жениться.

Барон взял Мишеля под руку и потащил к карете. Саразен крикнул что-то возмущенное, офицер снова нахлобучил шляпу.

Залезая в карету, Мишель ожидал, что она пуста. Но в углу сидела дама, лицо которой скрывала вуаль. Мишель заколебался, но барон де ла Гард без церемоний втолкнул его внутрь.

— Скорее, друг мой. Этот идиот полицейский может передумать.

Мишель уселся на мягкое сиденье, и карета тронулась. Дама сидела тихо и, казалось, интересовалась только тем, что происходит за окном. Несмотря на ноябрь месяц, на ней был дорогой облегающий казакин из желтого шелка, с открытыми плечами.

Вдруг Мишель вздрогнул. На округлости левой груди он увидел родинку. Это не была приклеенная «мушка», это была настоящая родинка.

— Жюмель! — прошептал он.

Она быстро обернулась и откинула вуаль, под которой улыбалось еще молодое и свежее лицо. Темные волосы рассыпались но плечам.

— Ее зовут не Жюмель, а Анна, — с довольным видом поправил его де ла Гард, — Мишель, полюбуйся на твою будущую жену. Сегодня шестое ноября тысяча пятьсот сорок седьмого года, через пять дней ваша свадьба. Я уже разослал объявления.

Он расхохотался.

— Ты что, думал, что твой командир не позаботится о счастье своего солдата? А теперь, пожалуйста, поцелуйтесь. Я отвернусь.

Спустя мгновение Мишель и Жюмель со страстью повиновались приказу.

ПРЕЛЮДИЯ К УБИЙСТВУ

Круглый светильник со свечами, свисавший с потолка, источал легкий дымок и отбрасывал причудливые тени на необычную сцену, которая разворачивалась внизу.

Гийом Постель мерил комнату нервозными шагами, то и дело пиная ногой разбросанные повсюду книги. За ним но пятам, с вдохновенно горящими глазами, следовал Жюль Сезар Скалигер, не осмеливаясь, однако, ему мешать. Сегодня вечером он принимал важных гостей и потому старался не раздражать обитавшего у него философа.

— Он не смеет! Не смеет так со мной обращаться! — кричал Постель, не обращаясь конкретно ни к кому из присутствующих.

Более всех, казалось, был удивлен седовласый итальянский доминиканец, брат Маттео Банделло[13], приехавший в Аген на несколько месяцев. Несмотря на репутацию глубоко религиозного человека, он был нарасхват в салонах из-за соленых шуточек на грани пристойности, которые любил отпускать. Однако сейчас он явно пребывал не в настроении.

Рядом с ним на диване сидели рука об руку Джулия и Бертран де Нотрдам. Они выглядели испуганными и заинтригованными. А вот Франческо Мария Чибо, массивный человек лет сорока, напротив, зевал в своем углу и то и дело задремывал.

Катерина, устроившись в кресле и рассеянно поглаживая белокурую головку одного из сыновей Скалигера, Жозефа Жюста, с иронией наблюдала за происходящими событиями. На самом же деле она нервничала. В этот вечер ей предстояло сыграть, наверное, самую трудную в жизни игру. Она удачно расставила фигуры, но в отличие от шахматной партии в ее игре все решало время.

Постель наконец остановился перед стоящими в углу доспехами и, поглаживая бороду, обратился к ним, как к живому человеку:

— Игнаций Лойола не смеет отвергать меня. Полтора года назад он принял меня в орден и взял с собой в Рим. Я стал настоящим иезуитом.

Скалигер нетерпеливо хмыкнул.

— Однако в Риме он велел бросить вас в темницу, чтобы от вас избавиться. Всем известно, что Игнаций — святой человек и самый бесстрашный из бойцов, какими только располагает церковь. Но некоторые считают его циником, человеком бессовестным, с сушеной сливой вместо сердца.

Постель, казалось, его не слышал, потому что продолжал обращаться к доспехам.

— Игнацио не выносит моего интереса к каббале. Но каждый добрый христианин должен прильнуть к источнику еврейской мудрости, ибо там берут начало все наши законы. Не вижу мотивов, по которым каббалистические тексты могли бы помешать иезуиту. Ведь может явиться новый мессия, и мы рискуем его не разглядеть.

— Верно, верно, — закивал головой Скалигер. — У меня есть редчайшая копия «Сефер Рациель». Она мне очень дорого обошлась. Не понимаю, о чем этот труд, но он весьма интересен.

— Что же интересного вы там нашли? — спросил Банделло.

— Сам факт, что ничего не понятно. Хорошее испытание интеллекту.

Разговор явно принимал бредовый оборот. Катерина уже подумала, не стоит ли его прервать, как вмешался Бертран.

— Господин Постель, вы собираетесь ехать в Венецию, чтобы увидеться с Лойолой? Не думаю, что он сейчас там.

Постель, казалось, очнулся от своих фантасмагорий. Он отвернулся от доспехов и повернулся к присутствующим.

— Да, Венеция. Моя карета уже прибыла?

Увидев, что Скалигер отрицательно мотает головой, он продолжал:

— Я еду в Венецию, потому что получил место капеллана при госпитале Святых Петра и Павла. Кстати, мадам, — обратился он с полупоклоном к Катерине, — не знаю, как вас и благодарить за ваши хлопоты обо мне у епископа Торнабуони. То, что я получил это место, исключительно ваша заслуга.

Катерина улыбнулась, тоже склонив голову.

— Это мой долг. Буду очень признательна, если вы тоже окажете мне услугу. Но об этом поговорим позже, когда прибудет карета.

Франческо Мария Чибо зевнул, потянулся, и под ним скрипнуло кресло.

— Я тоже знаю монсиньора Торнабуони. Моя кузина выбрала правильного покровителя. Королева Франции считает Козимо Медичи узурпатором, и все же епископ пользуется безграничным уважением, хотя он и прямой представитель Козимо.

Маттео Банделло приподнял брови.

— Меня удивляет, что он пользуется таким доверием. В Италии давно раскусили, что Торнабуони проводит свою политику под диктовку монаха, Пьетро Джелидо, который, по существу, и представляет флорентийского тирана во Франции.

— Я не знал, но все равно это меня не удивляет. Флоренция — город небольшой, но в ее стенах умещается столько интриг, что позавидовал бы любой европейский двор.

Катерина смотрела на кузена с удивлением. Она и не подозревала, что он способен на такие сложные фразы. Когда она увидела его впервые в доме того же Скалигера, она оценила его как глупого и капризного мальчишку. Он увлекся оккультными науками и каббалистической магией, оттого и нанялся на службу к Постелю. Но его познания в этой области были весьма поверхностны и расплывчаты, и здесь полупомешанный Скалигер, конечно, его превосходил. К тому же, на свою беду, он обладал искренней и честной натурой. Чтобы довести до успешного завершения свои сложные планы, герцогиня вертела им, как марионеткой.

Катерина исподволь наблюдала за Бертраном де Нотрдамом и Джулией, с удовольствием отмечая, что они выглядят как жених с невестой. Бертрану было около тридцати, и он отличался от Мишеля более острыми чертами лица и не такими пристальными, спокойными глазами. Они вспыхивали только тогда, когда его взгляд останавливался на сидящей рядом Джулии. Ее красота, которую так пестовала мать, теперь на диво расцвела. Это хорошо разглядел кардинал делла Ровере, который раньше призывал Джулию в свою постель для разнообразия, чередуя с герцогиней, а нынче превратился в ее пылкого и страстного любовника. За корсажем у Джулии лежало ревнивое письмо, которое он написал, когда она провела в Сен-Реми лишний день.

Пожалуй, момент настал.

— Кажется, я слышу шум кареты, — сказала Катерина, поднимаясь, — Может быть, это та самая, что должна отвезти господина Постеля в Венецию. Пойду взгляну.

— Нет-нет, я пойду сам, — запротестовал Скалигер, тоже поднимаясь, — хотя, по правде говоря, я ничего не слышу. И потом, моя жена или экономка обязательно меня предупредят.

Катерина улыбнулась.

— Пожалуйста, продолжайте ваш ученый спор с господином Постелем, а мне необходимо подышать воздухом. Долина Виве подарит ясность душе и вернет хорошее настроение. Если увижу карету, сразу дам вам знать.

Не дожидаясь ответа, Катерина вышла из комнаты и прошла коридор, освещенный двумя факелами. Она взяла один из факелов и вышла на порог виллы. В лунном свете на берегу ручья Сен-Мартен-де-Фулойрон что-то блеснуло. Катерина усмехнулась про себя. Подняв факел вверх, она трижды просигналила в темноту. И сразу же увидела, как неподалеку тоже замигал огонек. На вершине холма она разглядела карету, которая была еще очень далеко, но быстро приближалась.

Когда она вернулась в коридор и воткнула факел в опору, сердце ее билось где-то у самого горла.

— Должно быть, я ошиблась, — сказала она, входя в комнату.

Франческо Мария Чибо что-то оживленно рассказывал.

— По-моему, господин Постель, Венеция — не лучшее место для ваших научных занятий. Там правит распущенность, и достаточно одного взгляда на бесстыдные туалеты венецианских дам, чтобы заставить француза покраснеть от стыда. Да будет вам известно, что среди литераторов там более всех почитают Пьетро Аретино, автора развязных сонетов, и вокруг него группируется так называемый цех веселых и блудливых поэтов.

Маттео Банделло иронически улыбнулся.

— Вы, должно быть, давно не интересовались женщинами. Именно это вас и шокирует. Но нет объекта более достойного поэзии и прозы, чем женщина.

— И вы, священник, говорите такие вещи! — возмутился Чибо. — Вот уж воистину, не знаю, что и подумать!

— Думайте, что хотите, только трахайте их почаще, иначе нанесете урон своему здоровью.

Постель молитвенным жестом задрал подбородок и бородку.

— Нет, господа, эти вещи меня не волнуют. У меня чисто духовные интересы в Венеции. Меня влечет Fondaco de\'Tedeschi[14], где хранятся книги, запрещенные инквизицией. Если я смогу туда проникнуть, то думаю там найти…

— Глядите-ка, теперь и я слышу шум кареты. Только в нее, похоже, впряжено не меньше тридцати лошадей. Слышите ржание?

Прежде чем кто-нибудь успел ответить, из коридора послышались неистовые удары в дверь и задыхающийся голос прокричал:

— Откройте! Откройте именем святой инквизиции!

Катерина сильно волновалась, но с удовольствием отметила, что все присутствующие вздрогнули. Тогда она сказала, притворившись, что напугана:

— О боже! Инквизиция!

Все глаза обратились на Постеля, который в смущении снова повернулся к доспехам. Может, он что-то им и говорил, но громкий стук и треск ломающегося дерева заглушили его слова. Круглые светильники, подвешенные под потолком на цепях, качались, и на стенах плясали тени. Загрохотали шаги, зазвенели кирасы, и в комнату ворвались вооруженные люди, нацелив на присутствующих шпаги и пики. А за ними, спустя несколько секунд, с нехорошей улыбкой на губах вошел кардинал делла Ровере.

Бертран прижал к себе Джулию, словно боялся ее потерять. Скалигер издавал какие-то хрюкающие звуки, которые слышали только те, кто стоял к нему ближе. Банделло напрягся и насторожился, а Постель, казалось, ничего не понимал. Кардинал окинул всех презрительным взглядом. Когда он наконец соизволил заговорить, то обращался только к Бертрану, остальные его перестали интересовать.

— Ваше имя Нотрдам, не так ли? — Он подождал, пока юноша кивнет, и продолжил: — Следовательно, мы получили точный сигнал. Как и все ложно обращенные евреи, вы якшаетесь с колдунами и заклинателями демонов. Вас вызывают в качестве свидетеля в инквизицию Тулузы.

Бертран вскрикнул и крепче стиснул руки Джулии. К его величайшему изумлению, девушка высвободила пальцы из его ладоней, словно это прикосновение ей было неприятно. Бертран растерянно взглянул на нее и, судорожно сглотнув, перевел взгляд на кардинала.

— Я повинуюсь, ваше высокопреосвященство, но уверяю вас, вы ошибаетесь. Что же до моих друзей, то все они почтенные ученые, сведущие в философии и восточных языках.

Кардинал скривился в гримасе.

— До ваших друзей в настоящий момент мне дела нет. О них расскажете в Тулузе на допросе. Изволите следовать за мной добровольно или приказать стражникам тащить вас силой?

— Иду, иду.

Бертран бросил отчаянный взгляд на Джулию, которая смотрела в другую сторону, потом опустил голову, и два солдата вывели его.

Потому что – да, я сказала Крю задержать дыхание. Я сказала ему задержать дыхание, когда начала переворачиваться лодка. Я пыталась ему помочь. Я подумала, Харпер выберется, ведь мы уже много раз играли в озере, и сосредоточилась на Крю. Я схватила его, но он запаниковал, и я пыталась как можно скорее добраться до причала, пока мы не утонули оба. Прошло меньше тридцати секунд, когда я поняла, что Харпер сзади нет.

До сих пор я не могу себя простить. Я была ее матерью. Ее защитником. Я подумала, что она справится, и уделила Крю лишние тридцать секунд. Я сразу попыталась вернуться и найти ее, но лодка сдвинулась с места. Я даже не понимала, где она ушла под воду, и Крю по-прежнему пугал меня – он впал в панику. Я поняла, что если немедленно не оттащу его к берегу, мы утонем втроем.

Я искала ее до последнего, Джереми. Поверь. Я утонула в том озере вместе с ней.

Я не виню тебя за твои подозрения. Возможно, я бы тоже рассмотрела каждый возможный сценарий, если бы мы поменялись ролями, и Харпер утонула в твоем присутствии. Это естественно, допускать самое худшее, пусть и на долю секунды.

Я думала, наутро после нашего разговора ты проснешься и сам поймешь, насколько нелепым было твое непрямое обвинение. Я даже не пыталась переубедить тебя: меня переполняла скорбь, и мне было все равно. Я не хотела спорить. Наша дочь погибла всего несколько дней назад, и я искренне желала смерти. Выйти на озеро и присоединиться к ней, потому что она умерла по моей вине. Да, это был несчастный случай. Но если бы я заставила ее надеть жилет, если бы смогла подхватить их вдвоем, она была бы еще жива.

Я не могла заснуть, а потому пошла в кабинет и впервые за полгода открыла ноутбук.

Только представь. Мать, горюющая из-за потери обеих дочерей, пишет вымышленную историю, где обвиняет одну в смерти другой.

Хуже, чем отвратительно. Я понимала это и плакала все время, пока печатала. Но я надеялась, что если я обвиню во всех бедах вымышленного злодея, мне каким-то образом станет легче.

Я написала про смерть Частин. Я написала про смерть Харпер. Я даже вернулась к началу рукописи и добавила мрачных красок, чтобы произведение соответствовало нашей новой угрюмой действительности. И в некотором смысле мне действительно стало немного легче, когда я обвинила вымышленную версию себя.

Я не могу объяснить тебе, как работает разум писателя, Джереми. Особенно писателя, на чью долю выпало больше горя, чем на долю многих других писателей, вместе взятых. Мы способны разделять реальность и вымысел, словно живем в двух мирах, но никогда не в обоих мирах одновременно. Мой реальный мир стал таким ужасным, что в ту ночь я не захотела там оставаться. Поэтому я убежала и до утра писала о еще более ужасном мире. Потому что когда я работала над той автобиографией, я каждый раз испытывала облегчение, закрывая ноутбук. Испытывала облегчение, выходя из кабинета и оставляя за дверью созданное мною зло.

Вот и все. Мне нужно было создать воображаемый мир, еще более страшный, чем реальный. Иначе мне бы захотелось покинуть оба.

Проработав над рукописью всю ночь и все утро, я наконец добралась до последней страницы. Я чувствовала – произведение окончено. Добавить было нечего. И казалось, наш мир тоже подошел к финалу. Конец.

Я распечатала автобиографию и убрала в коробку, решив, что однажды к ней вернусь. Возможно, добавлю эпилог. Возможно, сожгу. В любом случае, я никак не ожидала, что ты ее прочитаешь. Что ты в нее поверишь.

Проведя всю ночь за ноутбуком, я проспала большую часть дня. И когда наконец проснулась, никак не могла найти тебя. Крю уже спал, но тебя наверху не было. Я стояла посреди коридора и гадала, куда ты запропастился, когда услышала звук из кабинета.

Звук исходил от тебя. Не знаю точно, как охарактеризовать этот звук, но он был хуже, чем в дни смерти обеих девочек. Я поспешила в кабинет тебя утешить, но остановилась перед закрытой дверью, потому что в твоих криках слышалась ярость. Что-то ударилось об стену. Я отскочила, не понимая, что происходит.

И тогда я вспомнила про ноутбук. Автобиография была последним открытым документом.

Я распахнула дверь, чтобы объяснить тебе, что ты прочитал. Я никогда не забуду твой взгляд, когда ты стоял и смотрел на меня через комнату. Полное, абсолютное… Страдание.

Не печаль человека, только что узнавшего о гибели своего ребенка. А абсолютное страдание, словно все счастливые воспоминания о нас и нашей семье стирались с каждым новым словом прочитанной тобой рукописи. Они исчезли. И в тебе остались лишь ненависть и разрушение.

Я покачала головой, пытаясь заговорить. Я хотела сказать: «Нет. Джереми, это неправда. Все в порядке, это неправда». Но смогла выдавить лишь испуганное и жалкое «нет».

Через мгновение ты уже тащил меня за горло в спальню. Я ничего не могла сделать, ты зажал мне коленями руки и еще сильнее сдавил горло.

Будь у меня хоть пять секунд. Хоть пять секунд, чтобы объясниться, и я могла бы нас спасти. Я пыталась сказать: «Просто позволь мне объяснить», но не могла дышать.

Не знаю точно, что произошло потом. Я знаю, что отключилась. Возможно, ты испугался, поняв, что чуть меня не убил. Если бы я умерла на той кровати, тебя бы арестовали за убийство. Крю остался бы без отца.

Очнулась я на пассажирском сиденье своего «Рендж-Ровера», ты сидел за рулем. Мой рот был заклеен скотчем, а руки и ноги связаны. Я опять хотела просто объяснить, что ты прочитал неправду – но не могла говорить. Я опустила взгляд и увидела, что не пристегнута. И сразу поняла, какие у тебя планы.

У меня в рукописи было одно предложение – что мне следовало отключить подушки безопасности и въехать в дерево с непристегнутой Харпер, чтобы ее смерть казалась случайностью.

Ты собирался убить меня и выдать все за несчастный случай. Сама того не зная, я описала собственную гибель в двух последних предложениях рукописи. «Так тому и быть. Я просто въеду в дерево».

И тогда я поняла: если тебя заподозрят в убийстве, будет достаточно предоставить рукопись. В случае моей смерти она послужит отличной предсмертной запиской.

Разумеется, мы оба знаем, чем закончилась эта часть истории. Ты развязал мне руки и ноги, посадил меня на водительское сиденье и отправился домой, ждать полицию с сообщением о моей смерти.

Но твой план дал осечку. Не уверена, что испытываю по этому поводу облегчение. Пожалуй, если бы я погибла в той аварии, всем было бы проще – ведь притворяться больной невероятно трудно. Уверена, тебе интересно, зачем я так долго тебя обманывала.

Я почти не помню первый месяц после гибели Харпер. Видимо, меня погрузили в медицинскую кому из-за отека мозга. Но я прекрасно помню день, когда я очнулась. Слава богу, в палате никого не было, и я успела обдумать свои дальнейшие действия.

Как объяснить тебе, что все прочитанные тобой ужасные слова – ложь? Ты не поверишь, ведь я сама написала ту рукопись. Это мои слова, и неважно, насколько они неправдивы. Кто вообще поверит, что это ложь? Уж точно не тот, кто не понимает писательского процесса. Узнав, что я пришла в себя, ты сдашь меня полиции, если еще этого не сделал. Уверена, они стали бы расследовать гибель Харпер, если бы я не попала в аварию. И меня точно обвинили бы в убийстве, ведь против меня бы выступали мой муж и собственные слова.

Три дня я делала вид, что по-прежнему в коме, когда кто-нибудь заходил в палату. Врачи, медсестры, ты, Крю. Но однажды ты застал меня с открытыми глазами. Ты посмотрел на меня, а я на тебя. Я увидела, как сжались твои кулаки, словно ты разозлился, что я проснулась. Словно хотел подойти и снова сжать пальцами мою шею.

Ты сделал ко мне несколько шагов, но я решила не следить за тобой взглядом, испугавшись твоей ярости. Если я сделаю вид, будто ничего не осознаю, возможно, ты не попытаешься снова меня убить. Возможно, не сообщишь в полицию о моем выздоровлении.

Я продолжала притворяться неделю за неделей – это казалось единственным шансом на выживание. Я планировала изображать повреждения мозга, пока не разберусь, как исправить ситуацию.

Не думай, будто мне было легко. Порой это становилось унизительно. Я хотела сдаться. Убить себя. Убить тебя. Меня ужасно злил подобный финал – и что после стольких лет брака ты мог хоть на секунду поверить в правдивость рукописи. Ну серьезно, Джереми. Мужчины действительно верят, что женщины так одержимы сексом? Это выдумка! Разумеется, мне очень нравилось заниматься с тобой любовью, но чаще всего я делала это ради твоего удовольствия. А не потому, что позарез нуждалась в этом сама.

Ты был хорошим мужем, а я – что бы ты ни думал – хорошей женой. И ты по-прежнему хороший муж. Ты считаешь меня убийцей нашей дочери, но продолжаешь обо мне заботиться. Возможно, ты думаешь, что меня больше здесь нет – что все зло погибло в той аварии, и теперь меня остается только жалеть. И, наверное, ты привез меня домой ради Крю, ведь ему пришлось столько пережить. Ты понимал – после потери обеих сестер полное расставание с матерью травмирует его еще сильнее.

Несмотря на изложенное в рукописи, именно любовь к нашим детям я всегда ценила в тебе сильнее всего.

За последние месяцы несколько раз мне очень хотелось сказать тебе: я здесь. Это я. Я в порядке. Но это было бы бесполезно. Две попытки убийства не могут пройти бесследно, Джереми. И я знаю: если ты поймешь, что я притворяюсь, прежде, чем я успею сбежать, третья попытка станет успешной.

Я не тешу себя ложными надеждами, будто сумею постепенно переубедить тебя и доказать, как ты ошибался. Ты больше никогда не сможешь мне полностью доверять.

Я делаю все только ради Крю. Я думаю лишь о моем мальчике. С того момента, как я очнулась в больнице, все было только ради него. Мне совершенно не хочется его у тебя забирать, но выбора нет. Он мой ребенок и должен быть со мной. Только он знает, что я по-прежнему здесь – что у меня есть мысли, голос и план. С ним я могу расслабиться, ведь ему всего пять. Даже если он тебе что-нибудь расскажет, ты спишешь все на бурное воображение или даже на травму.

Именно ради него я так упорно разыскиваю ту рукопись. Ведь если ты найдешь нас после побега, то попытаешься использовать ее против меня. Заставить его поверить в нее тоже.

В первую ночь, когда ты привез меня домой, я прокралась в кабинет, чтобы удалить ее с ноутбука, но ты уже это сделал. Я попыталась найти распечатку, но не могла вспомнить, куда ее дела. После аварии у меня провалы в памяти. Но я знала, что должна избавиться и от распечатанного экземпляра.

Я искала везде, где возможно, и как можно тише. В кабинете, в подвале, на чердаке. Даже несколько раз обыскивала спальню, пока ты спал на кровати. Я просто не могла уехать с Крю, не уничтожив улику, которую ты используешь против меня.

Еще нужно было раздобыть денег – ведь в банк я поехать не могла.

Услышав твой разговор с «Пантем Пресс» об их прекрасной задумке продолжить серию с новым автором, я поняла: это мой шанс.

Когда ты нанял круглосуточную сиделку и уехал на Манхэттен с ними встречаться, я прокралась в кабинет и открыла по интернету новый счет.

Через несколько дней после встречи к нам приехал мой новый соавтор, чтобы начать работу над циклом. Каким-то образом ей удалось найти распечатанный экземпляр рукописи, который я искала. Уверена, когда ты удалял файл, то думал, что избавишься от него окончательно. Но нет. Теперь вас двое против меня одной. И мне уже даже плевать на рукопись. Я просто хочу отсюда выбраться.

Должна признать, я сама пробудила в ней подозрения. Знаю, она пугается до жути, когда ловит мой взгляд, но ты не можешь меня винить. Эта женщина вошла в твою жизнь, отнимает мою карьеру и в тебя влюблена. И судя по всему, ты тоже в нее влюблен.

Несколько часов назад я слышала, как ты трахал ее в нашей спальне. И чувствую боль и гнев – в равной степени. Но зато ты настолько ею увлечен, что я могу написать это письмо. Я заперла дверь нашей спальни, чтобы услышать, когда ты захочешь выйти. Тогда у меня будет достаточно времени, и я успею спрятать письмо и лечь на место, прежде чем ты поднимешься наверх.

Было тяжело, Джереми. Правда. Знать, что ты поверил моим словам, а не поступкам за все время нашего брака. Знать, что мне приходится идти на подобный обман, избегая обвинения в чудовищном преступлении. Знать, что ты влюбляешься в другую женщину, пока я день за днем притворяюсь, будто не осознаю, во что превратилась наша жизнь.

Но я не сдаюсь и уверена – я выберусь отсюда, как только деньги поступят на счет. И потому я пишу тебе эту записку.

Может, ты найдешь ее, может, нет.

Надеюсь, найдешь. Правда надеюсь.

Потому что даже после того, как ты пытался задушить меня и ударил мою машину об дерево, я не могу тебя ненавидеть. Ты всегда яростно защищал наших детей, и именно так должен поступать родитель. Даже если это означает уничтожение другого родителя, ставшего угрозой. Ты искренне верил, будто я опасна для Крю, и хотя меня убивает, что ты мог в такое поверить, меня восхищает сила твоей любви.

Когда мы с Крю наконец отсюда выберемся, однажды я позвоню тебе и скажу, где найти это письмо. Когда ты его прочтешь, надеюсь, ты найдешь в себе силы простить меня. Надеюсь, ты найдешь в себе силы простить себя.

Я ни в чем тебя не виню. Ты был прекрасным мужем, пока мог. И ты лучший на свете отец. Бесспорно.



Люблю тебя. До сих пор.


Верити


25

Я бросаю письмо на пол.

И хватаюсь за живот из-за пронзительной боли.

Она этого не делала?

Я не хочу верить в прочитанное. Я хочу верить, что Верити бессердечна и заслуживает содеянного нами, но уже не уверена.

О боже. Вдруг это правда? Эта женщина потеряла дочерей, потом ее пытался убить муж, а потом… Мы убили ее.

Я смотрю на письмо как на оружие, таящее силу, способную уничтожить жизнь, которую я недавно построила с Джереми.

В голове роится столько мыслей, что я прижимаю ладони к вискам. Так Джереми уже знал про рукопись?

Он действительно читал ее раньше? Он обманул меня?

Нет. Он вовсе не отрицал, что знал про ее существование. И насколько я помню, спросил: «Где ты это нашла?»

Нужно слишком многое переосмыслить. Я не могу сразу осознать все сказанное ею и все произошедшее. Смотрю на письмо так долго, что забываю, где я и что Джереми внизу с Крю и может в любую минуту за мной прийти.

Наклоняюсь вперед и беру страницы с письмом. Сую нож и фотографию обратно под пол и закрываю дыру доской. Отношу письмо в ванную и запираю за собой дверь. Сажусь перед туалетом и начинаю рвать каждую страницу на маленькие кусочки. Смываю часть бумаги в унитаз и съедаю все кусочки с именем Джереми, что мне попадаются. Я должна убедиться, что никто никогда не прочтет ни слова.

Джереми никогда себя не простит. Никогда. Если он узнает, что рукопись – ложь и Верити ничего не сделала Харпер, он не переживет подобной правды. Правды, что он убил невинную жену. Что мы убили его невинную жену.

Если это вообще правда.

– Лоуэн?

Я смываю остатки письма в унитаз. На всякий случай нажимаю на кнопку еще раз, и в дверь стучит Джереми.

– Ты в порядке? – спрашивает он.

Я включаю воду и пытаюсь успокоиться.

– Да.

Мою руки и делаю глоток воды – во рту пересохло. Смотрюсь в зеркало и узнаю ужас в собственных глазах. Закрываю их, пытаясь прогнать прочь. Прогнать все. Все ужасные вещи, пережитые мною за тридцать два года.

Ночь, когда я стояла на перилах.

День, когда я увидела, как мужчину раздавило колесо.

Рукопись.

Ночь, когда я увидела на лестнице Верити.

Ночь, когда она умерла во сне.

Я прогоняю все это. Проглатываю, как проглотила ее письмо.

Выдыхаю, открываю дверь и улыбаюсь Джереми. Он протягивает руку и гладит меня по щеке.

– Все нормально?

Я проглатываю страх, вину, печаль. Прикрываю убедительным кивком.

– Хорошо.

Джереми улыбается.

– Хорошо, – тихо вторит он, переплетая свои пальцы с моими. – Давай уйдем отсюда и больше никогда не будем возвращаться.

Он не отпускает моей руки, пока мы не выходим из дома и не приближаемся к джипу. Открывает передо мной дверь и помогает сесть. Когда мы уезжаем, я наблюдаю в зеркало заднего вида, как дом постепенно уменьшается и наконец исчезает.

Джереми протягивает руку к моему животу.

– Еще десять недель.

Его глаза светятся от счастья. Даже после всего, что он пережил, и это моя заслуга. Я принесла в его тьму свет и буду светить дальше, чтобы он никогда не потерялся в тенях прошлого.

Он никогда не узнает того, что известно мне. Я позабочусь об этом. И унесу секрет с собой в могилу, чтобы избавить от этого Джереми.

Кардинал остался стоять посередине комнаты, наслаждаясь воцарившимся испуганным молчанием. Наконец он бросил взгляд на Катерину и удалился, так ничего и не прибавив к сказанному. Солдаты шли за ним, толкая перед собой арестованного. Послышался грохот волочащихся по полу пик, конское ржание и удаляющийся цокот копыт.

Я не знаю, чему верить, так зачем обрекать его на лишние муки? Верити могла написать то письмо, просто чтобы замести следы. Это могла быть очередная уловка, очередная попытка манипуляции ситуацией и окружающими.

И даже если Джереми действительно подстроил ту аварию, я не могу его винить. Он верил, что Верити жестоко убила его ребенка. Я даже не могу винить его за то, что произошло, когда он узнал о ее притворстве. На его месте так поступил бы любой родитель. Должен был поступить. Мы оба искренне верили, что она представляет угрозу для Крю. Для нас.

Первым в себя пришел Франческо Мария Чибо.

Как ни посмотри, несомненно одно – Верити умела мастерски манипулировать правдой. И остается единственный вопрос: какой именно правдой?

— Что все это значит? — пробормотал он. — Он арестует свидетеля и не трогает обвиняемых. Да это сумасшедший!

— Он знал, что делает, — ответил Банделло, — в противном случае он прежде всего набросился бы на меня, потому что я священник.


Конец


Из коридора доносились лихорадочные шаги и крики прислуги и жены Скалигера. Дети плакали. Катерина спустила на пол маленького Жозефа Жюста, который уткнулся личиком ей в колени, и изобразила на лице крайнюю степень возмущения.

— Кузен, мне кажется, я поняла подлые замыслы кардинала. Но просто так это ему с рук не сойдет!

Она подбежала к дочери и обхватила ее за плечи. Джулия не сопротивлялась.

Благодарности

— Я пропал! Я пропал! — завывал Скалигер. — Целая жизнь лишений и размышлений идет насмарку из-за того, что я принимал в доме какого-то паршивого еврея!

Спасибо, что дали шанс этой книге. Она совсем не похожа на эмоциональные любовные романы, которые я обычно пишу, и я очень ценю, что вы прошли со мной этот путь.

Он бросился в объятия Одиетты, которая вошла в комнату в окружении целой толпы отпрысков.

Большинство моих книг публикуется в «Атриа Букс», подразделении «Саймон и Шустер». Я очень ценю все, что они сделали для моих книг в прошлом и сделают в будущем.

— Подруга! Взгляните, что они сделали с таким выдающимся человеком, как я!

Но «Верити» – независимый личный проект, я решилась на него и осуществила его самостоятельно, и очень благодарна «Атриа Букс» за такую возможность.

Постель казался скорее удивленным, чем испуганным. Он поднял палец.

Понадобилось время, чтобы осуществить весь процесс без заботливых рук издателя, и мне нужно поблагодарить очень многих людей. Заранее спасибо за терпение.

— Я обращусь к самому Папе, он меня поймет. Но сначала я должен отправиться в Венецию в поисках истины о новом мессии. А моей кареты все нет!

1) Моей маме. Всегда. С каждой написанной книгой мне все труднее получать такое же удовольствие, как от самой первой работы. Но маме всегда неизменно удается его вернуть. Она заставляет меня верить, что мой заурядный разум – необыкновенен. Заставляет меня думать, что в данный момент я пишу свою лучшую книгу, хотя говорит так про каждую. Иногда я звоню ей посреди ночи и прошу: «Пожалуйста, прочитай эту главу!» И она читает. Или хотя бы делает вид. В любом случае это помогает мне двигаться вперед, и это единственная причина, почему мне удается закончить романы. Спасибо, мама. Благодаря твоей вере в меня я сама хочу в себя верить.

— Она вот-вот прибудет.

2) Моей любимой группе в «Фейсбуке», «Colleen Hoover’s CoHorts». Нас уже почти пятьдесят тысяч, и все равно общение остается очень душевным. Когда у кого-то неудачный день, вы его утешаете. Когда кто-то не может позволить себе книгу, вы ему помогаете. Когда у кого-то есть повод для радости, вы радуетесь вместе с ним. Эта группа наполнена абсолютной любовью и поддержкой, и я буду стоять за нее до конца. У нас нет места негативу и кретинам. Но много места для новых читателей, если вы решите нас навестить. Я ЛЮБЛЮ ВАС, ДРУЗЬЯ!

Катерина подошла к философу и взяла его под руку.

— Я видела ее на другой стороне долины. Можно, мы с дочерью поедем с вами?

3) Лорен Левин. Моя вечная благодарность, что ты стал частью команды, воплотившей «Признайся» в жизнь. И хотя наблюдать, как одна из моих книг оживает на телеэкране, было потрясающим опытом, это не сравнится с нашей дружбой. Твоя поддержка неоценима. Когда-нибудь я верну долг.

— В самом деле…

4) Таррин Фишер. Даже не знаю, с чего начать. Мне очень везет с поддержкой окружающих, но не уверена, что кто-то желает мне успеха столь же горячо, как ты. Ты умеешь радоваться за других, как никто. И ты мой ближайший друг.

— Спасибо. Мы будем в Венеции через три-четыре дня.

5) Рин Рейнольдс. Ты – моя любимая сестренка.

Катерина вдруг бросила опешившего Постеля и подошла к кузену, подозвав к себе Джулию. Она порылась у той за корсажем и вытащила оттуда сложенное письмо. Потом строго уставилась на Франческо Марию Чибо.