Эта женщина сумасшедшая. Это видно по ее глазам: убежденность в своей правоте, в том, что Лили и любой, кто не разделяет ее убеждений, безумен. Безумен, никчемен и стоит у нее на пути. Никакие слова не заставят Любовь передумать. Ущерб нанесен очень давно. Кем или чем, Лили не знает, и ей все равно. Все, что ее заботит, это разговорить чокнутую суку.

Лили похромала вперед.

— Нет ничего важнее, чем жить вечно, — сказала Любовь, — как всегда говорил мой муж, цель оправдывает средства.

Лили уставилась на нее. Она не отправляла Грега в руки этой сумасшедшей, эта чужачка обманом проникла в их жизнь и забрала его, потому что свихнулась. Это не комплекс бога, это что-то другое. Что-то глубокое и темное, чего ей никогда не понять.

Она смотрела в безумные глаза женщины.

— Может, я и не лучшая мать в мире, но я люблю своих детей.

Любовь моргнула и склонила голову набок. Волосы упали на лицо, но не смогли скрыть промелькнувшее замешательство.

— К чему это вы? — спросила она, крепче сжав нож.

Лили замялась. В общем-то, ни к чему. Она просто тянет время. Если она сумеет заговорить Любовь, то может быть полиция успеет помочь.

Умоляя взглядом, она ковыляла ближе к фургону, подняв руки. Бедра опоясывала боль. Невидимая игла расковыривала мышцы по кусочку.

Любовь прищурилась. На виске билась венка.

— Уходите, и я позволю вам жить.

— Вы бы ушли, если бы кто-то удерживал вашу дочь?

— Да, если бы это значило, что я выживу. Конечно ушла бы. Любой ушел бы. Надо быть сумасшедшим, чтобы не уйти.

Лили моргнула от иронии. Бедро жгли раскаленные угли. Тело потряхивало.

— Вы ошибаетесь. Настоящие родители никогда не оставят своего ребенка в беде. Большинство умрет, чтобы защитить своих детей, и я в том числе. Для меня в мире нет ничего важнее Ханны и Грегори. Так что я не уйду, потому что не могу. Я не могу позволить такому чудовищу, как вы, навредить моим детям. И не дам. Я лучше умру, чем увижу, как они страдают.

Любовь обвела языком десны. Она так крепко сжимала нож, что побелели костяшки пальцев. С ее губ сорвался лающий смех, и она перевела взгляд на деревья.

— Слишком поздно. Безмятежность уже сделала это.

— Сделала что? — прохрипела Лили.

Любовь наблюдала за ее лицом.

— Освободила их.

— Что вы имеете в виду? Она отпустила их? Куда? Где они?

— Не в этом смысле, — сказала Любовь. — Она закончила их страдания.

Лили нахмурилась, силясь понять, что значит «закончила их страдания»? Так говорят люди про домашних животных, когда усыпляют их…

И тут ее ударило понимание. В голове зашумело. Фургон будто накренился.

— Нет. Я вам не верю.

Но даже произнося эти слова, Лили видела правду в глазах Любови. Ее мир рухнул, и она упала на колени. В легких не осталось воздуха, как не осталось его в лесу и вообще в целом мире. Сознание погасло. Перед ней разверзлась абсолютно черная бездна, бесконечная и ужасающая.

Любовь наблюдала за ней пустыми глазами, склонив голову.

— Мне жаль, но это к лучшему. Они все равно рано или поздно умерли бы из-за той жизни, что вы выбрали для них.

Зрение Лили затуманилось.

— Убейте меня.

— Что?

— Сделайте это. Просто убейте меня.

Любовь заколебалась. Она посмотрела на нож в руке и улыбнулась.

— Не волнуйтесь, если вы вскоре не доберетесь до больницы, то умрете. Я и так уже потеряла слишком много времени.

Она развернулась, а Лили подняла голову: ей вдруг показалось, что внутри фургона раздался какой-то звук.

Любовь так и застыла вполоборота, ее спина напряглась.

— Мамочка?

Лили вздрогнула. Ее голова повернулась на тихий голос.

— Мамочка?

«Мой малыш жив».

— Мамочка!

Любовь поморщилась. Лили бросилась вперед, впечатав женщину спиной в фургон. Любовь сопротивлялась, шипела и рычала, колотя кулаками по голове Лили. С губ Лили сорвался животный крик. В горле стояла кровь. Она ослепла от слез. Края сознания затягивала чернота, но она цеплялась за реальность.

«Не… останавливайся».

Хотя каждая клеточка тела молила о пощаде, она заставляла руки подниматься и опускаться, тело двигаться и сражаться, разум работать.

Через несколько секунд Любовь осела. Она застонала и перестала сопротивляться.

Лили покачнулась.

— Грег? Детка?

— Мамочка!

Дрожа всем телом, она на четвереньках заползла в фургон, подняла руку и тронула дверь. Та открылась.

Внутри, на кровати сидел Грег. Связанный.

«Живой».

Он протянул к ней ручки. Он что-то говорил, но она не могла сосредоточиться, не могла понять. Его слова звучали приглушенно, как будто кто-то забил ее уши ватой.

Лили потянулась к нему и закричала, когда спину прошило болью, словно раскаленной кочергой. Она обернулась. Любовь выдернула нож из ее плеча, перелезла через нее на матрас и занесла нож над головой Грега.

В просвете между рукой и головой Любови Лили видела расширенные глаза Грега, который понял, что сейчас случится. Она попыталась двинуться, но поврежденное плечо сделало это невозможным.

Грег привязан к кровати. Ему не сбежать. С криком он отползал, пока не уперся спиной в стену. Любовь подобралась ближе к нему, волосы струились по лицу, словно нефть.

Мозг велел Лили подняться, оттащить Любовь, но тело не слушалось. Из глаз лились слезы, и она беспомощно смотрела, как Любовь поднесла лезвие к горлу Грега.

— Мамочка? — позвал Грег, в панике распахнув глаза.

Не в состоянии пошевелиться, Лили смотрела, как Любовь прижала острие ножа к нежной коже ее сына. Показалась капелька крови. Любовь вздохнула. Она крепче сжала нож, так что костяшки пальцев пожелтели, и прижала лезвие к шее Грега. Лили попыталась заговорить, сказать Грегу, что спасет его, но губы не слушались. Грег заплакал. Протянул ручки к ней.

— Мам-мочка. Мам-мочка, по-помоги, по…

В комнату ворвалась какая-то тень и бросилась к Любви. Вцепилась в плечи женщины, оторвала ее от Грега и сбросила с матраса.

Любовь откатилась на коврик рядом с кроватью. Она хрипло вскрикнула, прижала руки к груди и перекатилась на спину. В груди торчал нож. С губ срывались хрипы, она вытаращилась на инспектора Оттолайн и рвано вдохнула, с пустыми от ужаса глазами.

Инспектор смотрела, но ничего не предпринимала.

Ладони Любови судорожно сжались на рукоятке ножа — раз, другой — потом соскользнули и упали на пол. Изо рта потекла кровь. На ресницах повисли слезы, словно роса, а вокруг лезвия распустилось кровавое пятно, словно лепестки мака. Темно-красная влага расползалась все больше, пропитывая платье, окрашивая хлопок в алый цвет, подбиралась наверх к горлу, чтобы слиться с окровавленным лицом, и вниз к чреву, пятная красным нижнюю половину тела.

Когда кровь пропитала пах, грудь Любови замерла.

Мертва. Злая ведьма мертва.

Инспектор Оттолайн начала развязывать Грега.

Несмотря на боль, Лили сопротивлялась желанию поддаться забытью, не отрывая глаз от сына вплоть до того момента, когда инспектор Оттолайн подняла его с кровати, посмотрела на нее и сказала:

— Грег в порядке. Ханна в порядке. Теперь они оба в безопасности.

Эпилог

Перлайн

Шаги в коридоре. Она идет.

Перлайн смотрела на Изабель, сидевшую на больничной койке, белую как простыня, с пустыми глазами. С того момента, как они вышли из леса, она не произнесла ни слова. Как будто пережитое лишило ее голоса. Как будто речь требовала слишком больших усилий.

Была в этой маленькой девочке какая-то жесткость, разрывающая сердце Перлайн. Она так много испытала. Любовь с Безмятежностью украли у Изабель четыре года невинности, четыре года, которые она должна была прожить в любви и безопасности, дома со своей настоящей семьей, где чувствовала бы себя защищенной, а не в чужом жилье с двумя неуравновешенными незнакомками. Любовь и Безмятежность необратимо навредили ей. Травма, которую они нанесли Хартам, навсегда изменила жизнь семьи. Восстановление будет долгим и трудным для всех участников. Хотя Изабель нашли живой, это не назовешь счастливым концом.

При взгляде на маленькое личико Изабель, желудок Перлайн сжался. Она положила конец неволе девочки, но не ее страданиям. Со временем, после многих лет терапии, эти страдания побледнеют в памяти, но ничто не возместит эти потерянные годы и ничто не вернет ту прежнюю Изабель. Та личность исчезла, умерла, как сама Любовь.

Перлайн повернулась на звук открывшейся дери, и в палату вошел медбрат. Он улыбнулся Изабель, которая не поднимала глаз от своих рук. Следом за медбратом вошел еще один человек. Перлайн напряглась и выдавила улыбку, но Фэй Харт смотрела только на ребенка на кровати.

Миссис Харт остановилась чуть поодаль, глаза ее рыскали по дочери, впитывая каждую деталь. Кажется, прошла вечность, прежде чем она прижала ладони к груди.

— Изабель? Изи? Малышка?

Изабель подняла голову и уставилась на Фэй Харт. Время остановилось в ожидании, но девочка продолжала молча смотреть. Ни намека на узнавание, ни малейшего проблеска радости или облегчения, ничего. Маленькие детские ладошки вяло и безжизненно лежали на коленях, грудь была так неподвижна, что девочка могла сойти за мертвую.

Фэй взглянула на Перлайн широко открытыми глазами. Лицо молодой женщины лишилось всех красок, а губы задрожали.

В сознание Перлайн закралось ужасающее сомнение. Она тряхнула головой, но мысль не отступала: они ошиблись. Она ошиблась. Девочка на кровати — не Изабель Харт. Она нашла другого ребенка. Результаты ДНК еще не пришли. Что, если…

Фэй Харт застонала и упала на колени. Ее голова резко дергалась вверх-вниз, но она молчала; женщина, онемевшая от горя, которое вернулось в полной мере с осознанием, что этот кошмар не закончился. Она не заберет сегодня свою маленькую девочку домой. Ее маленькой девочки нет.

Этот ребенок не Изабель Харт.

Перлайн заколотило. Оглушающее чувство бессмысленности собственной жизни обрушилось с такой озлобленностью, что она ослепла. Отец был прав с самого начала. Она недостаточно хороша. Сколько бы она ни пыталась, ее усилия бесполезны.

— Мама?

Фэй замерла.

Перлайн моргнула в полной уверенности, что ей послышалось. Она уставилась на ребенка, чьи глаза покраснели, но сверкали.

— Мама? — прошептала девочка.

Фэй подняла голову.

— Детка?

Изабель спрыгнула с кровати и бросилась обнимать мамочку. Обе разразились слезами, слившись в объятии. Мать и дитя, снова вместе, наконец-то, как и должно быть.

Лили

Лили оторвала голову от подушки и обняла Джона за плечи. Уткнулась носом в его шею и вдохнула его запах, и он обнял ее в ответ. Несколько минут они не отпускали друг друга. Маленький шаг в верном направлении.

Джон отстранился и посмотрел ей в глаза.

— Мне так жаль, что я не рассказал тебе. Я…

— Прекрати извиняться. Я знаю, почему ты не сказал. Ты зря стеснялся рассказывать мне, но я понимаю. Теперь все обретает смысл. — Лили помолчала и закатила глаза. — Поверить не могу, что действительно думала, что ты изменяешь мне с Джульеттой Пикеринг.

Он улыбнулся:

— Наверняка одна из моих футболок измазалась бы в этом искусственном загаре.

Лили засмеялась:

— Когда встану с кровати, придется ехать к ней с бутылкой — или тремя — вина и падать в ноги.

— Не переживай. Она понимает.

— Все равно. Я это сделаю. Надо поблагодарить ее за все, что она сделала для тебя. Для нас.

Лили чувствовала, что снова может дышать.

Дверь открылась, в палату вбежали Ханна с Грегом и запрыгнули на нее.

— Осторожней, вы двое, — сказал Джон, ероша волосы Грега. — Ваша безбашенная мама еще не восстановилась.

— Джон, — сказала она, — следи за языком.

— Безбашенная! Безбашенная! Мамочка безбашенная! — запел Грег.

Ханна легла рядом с ней и погладила по волосам.

— Я только что получила сообщение от Изабель: мама купит ей щенка. Кокер-пуделя. Она в восторге. Собирается назвать его Жужа.

— Отличная новость, — сказала Лили, стараясь не слишком задумываться о том, сколько страданий выпало на долю Изабель Харт и ее семьи и что эти страдания еще не закончились. Невозможно представить разлуку длиной в четыре года. Хотя Изабель вернулась домой, но она уже никогда не будет прежней. Никакая терапия не может перемотать годы и вернуть им потерянное время. И ничто не заставит их забыть.

Ее собственные дети не избежали последствий. Грег начал писаться в постель, а у Ханны появились проблемы со сном. Джон сказал, что обнаружил ее читающей в кровати в три часа ночи. Когда он спросил ее об этом, она разрыдалась и сказала, что никак не может избавиться от тревоги. Лили надеялась, что психотерапия поможет ее деткам, но знала, что случившееся навсегда изменило их.

— Люблю тебя, мамочка, — прошептала Ханна.

— И я тебя люблю, солнышко. Очень сильно.

Она погладила Ханну по голове и притянула к себе Грега. Они так вкусно пахнут. При мысли о том, что она могла лишиться возможности делать это, глаза защипало. Она сморгнула слезы и почувствовала взгляд Джона. Он прикусил губу и качал головой. В глазах стояли слезы. Она поняла, что он подумал о том же. Нет ничего важнее, чем вернуть семью. Это, в конечном счете, самое главное.

Перлайн

Перлайн стояла на вершине Гластонбери-Тора и вдыхала сельский воздух. Небо было бледно-серым, но яркое солнце вот-вот вырвется из-за облаков. Впервые за слишком долгое время в груди было легко, плечи расслабились. Она распустила тугой пучок и тряхнула волосами. Зарылась пальцами в мягкую тяжесть, наслаждаясь ощущениями, простым удовольствием.

Несколько человек сидели по-турецки на траве, подняв лица к небу, их спины были прямыми, а грудь медленно поднималась и опускалась. На холме стояла женщина с неухоженными светлыми волосами, в свободных штанах и белом жилете, беззвучно шевеля губами. Перлайн стало интересно, что она говорит и к кому обращается. Интересно, какие радости и печали пережил каждый на этом холме.

Перед глазами появилось скорбное лицо Фэй Харт. Перлайн выдохнула и прогнала воспоминание. Она вдохнула и заставила себя вспомнить воссоединение Фэй и Изабель. Волшебство. Вот что это было.

Она заново прокрутила в памяти момент, когда сообщила родителям Шарлотты Ферт, что в колодце обнаружили ее тело. Их горе было ужасным, но облегчение… именно на нем сосредоточилась Перлайн. В последние двадцать четыре года мистер и миссис Ферт находились в состоянии чудовищной неопределенности. Благодаря тому, что ее команда выследила учительницу Надежду и несколько других бывших членов общины, она смогла избавить родителей Шарлотты от некоторых ужасных предположений. Да, маленькая девочка страдала, но в общине ее обеспечивали едой, теплой одеждой и человеческим общением в виде уроков раз в неделю. Да, это было ужасно, но не самое худшее из того, что они представляли. Перлайн также смогла сообщить им, что смерть Шарлотты была быстрой и безболезненной; мгновенной от удара головой о дно высохшего колодца — крошечное милосердие, но необходимое им. И, конечно, женщина, отнявшая жизнь их дочери, тоже мертва.

К глазам подступили слезы, и Перлайн позволила им пролиться.

Диббс обнял ее за плечи, отодвинул волосы и поцеловал ее шею.

Кожа покрылась мурашками, и когда Перлайн улыбнулась, щеки не болели.

Безмятежность

Безмятежность сидела в комнате для свиданий тюрьмы Иствуд-Парк и выковыривала грязь из-под ногтей. Под столом ее ноги нервно подрагивали.

В комнату заходили посетители: толстые, худые, молодые и старые. У стен стояли охранники, наблюдая и отслеживая слишком долгие объятия, внезапную ловкость рук или перебор с кашлем.

Заключенные тихо беседовали со своими близкими, тоскуя по уединению, которого никогда не получат, а посетители следовали их примеру, стараясь не глазеть по сторонам и не поддаваться нездоровому любопытству.

Безмятежность смотрела, как обнимаются мать и дочь. В сердце билась смесь утраты, стыда и разочарования. Мама боролась и умерла. Она оказалась слишком слабой, чтобы противостоять превратностям судьбы. Она не справилась.

Безмятежность вздохнула. Вероятно, свою роль сыграли проклятые мигрени, но мама всегда была слабее, чем делала вид.

Но Безмятежность не страдает мигренями и не слабая. Ей дали всего шесть лет. Если все пойдет хорошо, она выйдет через три. А у нее отлично получается обеспечивать хорошее развитие событий. Уж что-что, а приспосабливаться она умеет.

Она улыбнулась и встала, помахав рукой женщине среднего возраста, которая только что зашла в помещение. Женщина помахала в ответ, счастливая улыбка осветила ее морщинистое лицо.

Безмятежность репетировала, что скажет своей старой приемной матери. Она выучила слова наизусть. Если правильно все сказать, то после освобождения из этого отвратительного места у нее будет прекрасный дом.

— Миссис Харпер, вы не представляете, как много значит для меня ваша поддержка, — сказала Безмятежность.

Женщина улыбнулась. Вокруг ее головы жужжал комар. Она отмахнулась от него.

— Пожалуйста, зови меня Марта. Может быть, однажды ты снова назовешь меня мамой, как называла до того, как… ох, прости.

— Не переживайте. Я уже могу об этом говорить. Я просто рада, что вы здесь. И с большим нетерпением жду встречи с маленькой Поппи. Сколько, вы сказали, ей лет?

— Только что исполнилось три. Чудесная малышка. Я думала, что не могу иметь детей — вот почему мы брали деток на воспитание — но, полагаю, всякое бывает в жизни, да?

Безмятежность прихлопнула комара и радостно улыбнулась.

— Да, всякое.

— Поппи тоже не терпится познакомиться с тобой, — сказала миссис Харпер. — Я показывала ей твои фотографии, и она считает, что ты похожа на принцессу русалочку!

— Как мило. Ей нравятся феи?

— О да. Она их обожает. Больше того, на днях я купила ей костюм Динь-Динь, и она из него просто не вылезает.

Безмятежность улыбнулась:

— Здорово. Должна признаться, мне всегда нравились феи. Жалко, что придется так долго ждать встречи с Поппи. Ой, я вот что подумала! Можно я буду ей писать?

— Да, конечно! Ей понравится.

— Замечательно. Таким образом, когда мы встретимся, я не буду для нее незнакомкой.

— Да. Именно. Знаешь что, дорогая? Я немного нервничала перед нашей встречей, но теперь очень рада, что пришла. Поппи будет в восторге от тебя. Ты будешь ее новой старшей сестрой. Не удивлюсь, если ты скоро устанешь от того, что она ходит за тобой хвостиком, как потерянный ягненок.

Безмятежность рассмеялась:

— Ни за что. Поверьте, я буду это поощрять. Я люблю детей. Они так восхитительно невинны.



Во время обеда Безмятежность отключилась от пустых разговоров других заключенных и заново прокручивала в уме свою встречу с Мартой Харпер. Женщина такая слабая и так стремится угодить, что это смешно. По какой-то непонятной причине она явно считает, что отчасти виновата в похищении Безмятежности, и хочет загладить вину, что весьма облегчит жизнь Безмятежности, когда она переедет к ним. Поппи всего лишь начало масштабного плана. Завоевав симпатии мистера и миссис Харпер, она высосет их досуха финансово, переедет на север и создаст общину, о которой ее мать могла только мечтать.

Впереди великие дела. Надо только выдержать следующие три года.

— Эй, Вампирша. Эй! Я с тобой разговариваю.

Безмятежность подняла глаза от своей тарелки с сухой как солома курицей и безучастно уставилась в глаза Хейли Торн, самой злобной стервы в Иствуде. Поговаривали, что ее приговорили к пожизненному заключению, потому что она забила мужа молотком за то, что он ударил ее ребенка. Торн была тут королевой. Ее окружала целая толпа подхалимок, которые одновременно обожали и до ужаса боясь ее, но угождали, словно от этого зависит их жизнь.

Безмятежности было совершенно плевать на женщину.

— Я тут узнала кое-что про тебя, — сказала Торн. — Хочешь узнать что?

Безмятежность продолжала смотреть, но ничего не ответила.

Остальные женщины за столом перестали есть.

Торн облизала пластиковый нож.

— Слышала, ты любишь пить кровь маленьких детей.

Безмятежность опустила глаза на тарелку, думая, с каким удовольствием заставила бы ее замолчать при помощи отцовской косы.

Она почувствовала спиной чье-то присутствие. Кто-то встал за ее стулом.

— Это правда? — спросила Торн.

Безмятежность наколола на вилку кусок курицы и с усилием проглотила.

— Язык проглотила?

В столовой стоял гул, но женщины за их столом замерли.

Безмятежность ощутила первые шевеления редкого для нее чувства — страха. Она нарушила свое правило игнорировать других заключенных и смерила Торн взглядом.

— Если знаешь, что для тебя лучше, отстань.

Торн усмехнулась:

— Я мало знаю о том, что лучше для меня, зато знаю кое-что о том, что лучше для деток, и пить их кровь к этому не относится.

— Я тебя предупреждаю, отвали, — сказала Безмятежность, сжав кулаки под столом.

— Что думаете, девочки? Мне отвалить, как поэтически выразилась Вампирша?

Все молчали. На нее бросали мрачные взгляды.

Безмятежность резко встала, вцепившись в поднос, и повернулась, чтобы уйти. Высокая, крупная женщина заступила ей дорогу.

— Я разве сказала, что урок окончен? — пропела Торн.

Пульс Безмятежности зачастил.

Торн встала. Другие женщины тоже со скрипом отодвинули стулья и окружили Безмятежность. Она поискала глазами охранника, но не увидела ни одного.

Наклонившись к ее уху, Торн прошептала:

— Ты, может, и обманула закон, но я тебя насквозь вижу, сука.

Женщины напали одновременно. Безмятежность упала на пол, и леденящий ужас заполз в ее сердце и сдавил его.

Зубы, ногти, ноги и кулаки кусали, царапали, пинали и били. На нее смотрели темные, как у смерти, глаза. Она извивалась, отбивалась, шипела и звала на помощь, пока не сорвала горло, но стая Торн не знала пощады. Только когда она захлебывалась собственной кровью, появились охранники, но к тому времени было уже поздно.