– Эмми! Вы же Эмми, верно? Я Лаура; мы встречались, когда я была в декрете с Вулфом. – Она указывает на трехлетку; тот яростно мнет в кулачке банан и громко требует чипсов. – Я сегодня впервые вышла из дома с ним и маленькой Розой. Говорят, со вторым ребенком легче. Если помните, после первых родов у меня было ПТСР. Думала, на сей раз все пройдет гладко, но чувствую, что не справляюсь. Я хотела с вами поговорить, ведь вы понимаете меня как никто другой. – Глаза Лауры наполняются слезами.

Надо поскорее сменить тему, иначе она разрыдается, а мне придется ее успокаивать.

– Конечно, я вас помню, Лаура. Боже мой, маленький Вулф так вырос! Он почти ровесник Коко! – Пытаюсь погладить его по голове, но он уворачивается.

– Роза и Медвежонок тоже ровесники. Надо же, как я подгадала!.. Извините, я, наверное, кажусь вам восторженной фанаткой, но когда знаешь, что кто-то проходит через то же самое, это очень подбадривает, – говорит Лаура, теребя пуговицу, висящую на одной нитке. – Такое ощущение, будто вы смотрите мне прямо в душу.

Раньше Лаура наверняка была миловидной женщиной; теперь ее лицо покрыто пигментными пятнами, тонкие ломкие волосы давно пора подстричь, из-под кофты выпирает живот, и ходит она так, будто ее опорно-двигательный аппарат сломали, а потом скрепили степлером. Рождение детей не проходит бесследно.

– Невероятно! – Я душевно пожимаю ей руку. – Для меня высшая награда, что мои истории находят отклик. Просто помните: вы – хорошая мать.

Она вытирает глаза рукавом и кивает. Вот в чем беда этих женщин – и Лауры, и миллиона моих подписчиц: им кажется, будто они перестали существовать. Их мужья, друзья и родные даже не представляют, каково это – день за днем подтирать рвоту, дерьмо и недоеденное пюре, каждую ночь ломать голову, пытаясь придумать, как привнести в свое существование хоть капельку разнообразия, чтобы не рехнуться от скуки. Что угодно – только бы не ходить на те же самые качели, в тот же самый игровой клуб, пахнущий носками, в то же самое кафе, где не рады ни тебе, ни твоему плаксивому ребенку, потому что вы берете один круассан на двоих и какао, которое неизменно проливаете на пол.

Конечно, многие папы тоже через это проходят, но они не подписываются на мой блог. На встречах #серыебудни мужчин не бывает. Сначала я не понимала, почему, а потом вспомнила, как окружающие реагируют на Дэна, когда он гуляет с детьми: улыбаются, говорят комплименты, дружелюбно кивают, подмигивают и всячески проявляют одобрение. Неоспоримый факт – если мужчина хоть как-то занимается ребенком, пусть даже неловко, неумело и неохотно, ему все аплодируют. А женщину с коляской замечают, только чтобы дать непрошеный совет или сказать гадость.

Возможно, я эгоистична и цинична, но это не означает, что ПростоМама оказывает некачественные услуги. Я без всякого осуждения выслушиваю этих женщин и призываю их относиться к себе не так строго.

И за это они платят мне любовью.

Дэн

Спасибо маме – она гуляла с Коко в парке и случайно разговорилась с женщиной, сидящей рядом на лавочке. Оказалось, эта дама, Дорин Мейсон, медсестра на пенсии, работает няней и как раз ищет нового ребенка, потому что ее нынешний воспитанник в сентябре пойдет в школу. «Надо же, – сказала моя мама, – какое совпадение».

Как выяснилось, Дорин живет в пятнадцати минутах от нас. Мама и Коко сотни раз ходили мимо ее дома и даже играли на тамошней детской площадке. У мамы сложилось впечатление, что Дорин по-настоящему любит детей. Она до сих пор посылает своим воспитанникам открытки на день рождения, а они поздравляют ее с Рождеством. По маминым словам, Дорин очень спокойная и рассудительная, – как раз то, что нам нужно.

Надеюсь, ты взяла ее номер телефона, сказал я.

Поразительно, насколько трудно найти порядочную и недорогую няню. В нашем районе живет множество небедных работающих пар с маленькими детьми. Казалось бы, раз есть спрос, должно быть и предложение.

Тем не менее это вовсе не так.

Я искал: часами сидел в интернете, рассылал письма, спрашивал знакомых. Обзвонил все частные детские сады по соседству, даже сходил в один. Пришел в назначенное время, но на звонок в домофон никто не ответил. Я толкнул дверь – она открылась. Не лучшее начало, подумал я. В коридоре на уровне пояса висела вешалка с детскими куртками, под ней – ряд ботинок. На лестнице появился ребенок, сосущий пластиковую ложку, посмотрел на меня, развернулся и убежал. Из комнаты слева раздался детский визг. Пахло вареной капустой.

Этого было достаточно.

В пяти детских садах нас внесли в лист ожидания; до начала следующего года свободных мест не предвиделось. В одном из разговоров я попытался упомянуть имя Эмми. Женщина на другом конце провода, говорившая с заметным акцентом, попросила произнести фамилию по буквам.

Когда Эмми в последний раз осведомлялась, как идут дела, я ответил, что работаю над задачей. С тех пор прошло три дня. Коко постоянно выясняет, скоро ли ей можно будет пойти в старый садик и поиграть с подругами. «Разве тебе не весело дома, со мной и бабулей?» – сказал я. «Конечно, весело, – ответила она. – Я просто спросила».

Звоню Дорин. Она сразу берет трубку и предлагает зайти к нам сегодня днем. «Сколько лет Коко?» – «Четыре», – отвечаю я. Дорин с радостью готова познакомиться с моей дочерью. «Самое главное, – добавляет она, – убедиться, что мы все поладим». «Разумеется», – говорю я, скрестив пальцы на удачу, и диктую адрес.

Слава богу, Дорин и Коко сразу нашли общий язык. Выхожу из комнаты, чтобы принести Дорин чаю – две ложки сахара, пожалуйста, – а когда возвращаюсь, она уже вовсю играет с Коко, и обе веселятся от души. Мы начинаем разговаривать, а Коко – сама, по собственной инициативе – садится рядом с Дорин и прижимается к ней.

– Какая славная малышка, – говорит Дорин, когда Коко уходит поиграть в другой угол гостиной. – Имя у нее такое милое…

– Это жена придумала, – привычно отзываюсь я.

Дорин называет свою часовую ставку. Цена меня вполне устраивает – чуть больше, чем мы платили за детский сад.

– Предпочитаете наличные? – спрашиваю я.

Можно наличными, можно и чеком.

Ах да, спохватывается Дорин, нет ли у Коко аллергии? Отвечаю – вроде нет, по крайней мере, нам о ней неизвестно. Правда, летом, когда много пыльцы, Коко слегка шмыгает носом, но молоко, орехи и пенициллин переносит нормально. Вот и хорошо, говорит Дорин, сейчас у детишек часто аллергия. Ее нынешний воспитанник Стивен не переносит морепродукты, поэтому приходится всюду таскать с собой инъектор с противоаллергическим препаратом.

– Никогда себе не прощу, если с ребенком что-нибудь случится. Как потом жить?

Я соглашаюсь.

Дорин пьет чай и разглядывает книжный стеллаж.

– Наверное, вам интересно, чем мы с Эмми зарабатываем на жизнь? – предполагаю я.

Она пожимает плечами.

– Ваша работа связана с книгами?

Сообщаю, что я писатель, и удостаиваюсь одобрительного кивка. Объяснить, чем занимается Эмми, значительно сложнее. Дорин внимательно слушает, а потом спрашивает, что такое «Инстаграм». «Я наверняка есть в «Фейсбуке», – неуверенно замечает она. – Кажется, одна из моих внучатых племянниц завела мне аккаунт».

Мы договариваемся, что следующим утром Дорин придет на полдня. Если успеете до восьми, говорю я, познакомитесь с Эмми.

– Жду с нетерпением, – отвечает она. – Увидимся завтра, Коко.

Моя дочь радостно машет ей рукой.

– До завтра!

Проводив Дорин, смотрю на часы. Куда запропастилась моя жена? Встреча в парке должна уже закончиться; Коко пора пить чай. Скорее бы Эмми вернулась: мне не терпится рассказать про Дорин и Коко и посмотреть на ее реакцию.

В целом день был весьма удачным. Я с честью выдержал испытание и подтвердил свой статус взрослого и ответственного человека, которому можно поручить важное дело, а именно организовать присмотр за Коко без привлечения Винтер или моей мамы. К тому же я узнал, что позавчера на соседней улице зафиксирована еще одна попытка взлома, и мне почти удалось подавить тревогу по поводу пропавшего ноутбука.

* * *

Неудивительно, что после случившегося отношениям Грейс и Джека пришел конец. Очевидно, они оба считали, что не смогут преодолеть свое горе, да к этому и не стремились, но изо всех сил старались поддерживать друг друга. На похоронах стояли в обнимку, чтобы не упасть, во время допроса сидели рядом, держась за руки под столом. Когда адвокат зачитывал их совместное заявление, Грейс крепко сжимала плечо Джека.

Смерть наступила в результате несчастного случая, заключил судмедэксперт.

По-моему, их отношения разладились, когда все закончилось. Эйлсу похоронили, гости разошлись по домам, а Грейс и Джек остались наедине со своей бедой.

Первой, кто заметил необычное поведение моей дочери, была не я и даже не Джек, а моя подруга Энджи. Однажды в воскресенье мы с ней пили кофе в кафе у церкви, как вдруг мимо прошла Грейс. Мне это показалось странным – она не упоминала, что собирается в город. Должно быть, решила встретиться с кем-то из подруг, подумала я, – мало ли, договорились в последний момент…

Энджи первая заметила Грейс и спросила, не она ли это. Я ответила, что вряд ли, но потом вгляделась, узнала ее и постучала в стекло. Грейс увидела меня и улыбнулась. Я помахала ей, приглашая присоединиться к нам. Она поколебалась. Я удивилась, зачем Грейс приехала в город, и обратила внимание, что ей не мешало бы помыть голову. То, что моя дочь держалась отрешенно, я списала на домашние заботы. Еще она слегка исхудала, но меня это не насторожило, – в последнее время у нее был не очень хороший аппетит.

Только когда Энджи поинтересовалась, следит ли Грейс за здоровьем, я начала задумываться о душевном состоянии дочери. Пару раз она совершенно теряла нить разговора. Впрочем, Энджи нельзя было назвать блестящей рассказчицей: она пространно описывала свой поход в поликлинику, перечисляла сданные анализы и жаловалась на тесную парковку. При обычных обстоятельствах моя добрая и тактичная дочь хотя бы сделала вид, что слушает. Однако Грейс молча встала, удалилась в туалет, вернулась, пообещала позвонить и ушла, едва попрощавшись с Энджи.

После этого случая я начала замечать за ней странности. Иногда, приехав во второй половине дня, я заставала Грейс в пижаме или в грязной одежде. Она часто пропускала работу. В холодильнике у них вечно было шаром покати, только початая бутылка белого вина и прокисшее молоко.

Я долго не могла набраться смелости и поговорить с Джеком, а когда решилась, он посоветовал мне не лезть не в свое дело. Однажды Грейс обмолвилась, что они больше не спят вместе. Позже я узнала, что она перебралась в комнату, приготовленную для ребенка, и спит там на полу, на одеяле.

Грейс попросила Джека уехать, потому что его вид причинял ей боль. Каждый раз, когда они разговаривали о чем-то, кроме погибшей дочери, ее мучила совесть. Она винила себя в смерти Эйлсы, и ей казалось, что Джек тоже считает ее виноватой, но молчит. Стоило ему войти в комнату – она напрягалась, стоило прикоснуться – вздрагивала. По словам Джека, Грейс целыми днями сидела в остывшей ванне и с отсутствующим видом водила большим пальцем по экрану телефона.

Джек переехал к другу, живущему в получасе езды от дома. Сперва он думал, что это временно. Если Грейс хочет больше личного пространства – пожалуйста. Когда она будет готова увидеться и поговорить, он вернется.

Так прошла неделя. За ней – другая. Миновал месяц. Джек пытался связаться с женой, но Грейс не брала трубку и не отвечала на эсэмэски.

Однажды утром она позвонила мне и обыденным тоном сообщила, что решила подать на развод.

Глава 12

Эмми

– Кстати, забыла сказать: Айрин звонила, – говорит Винтер.

Наконец-то мне удалось уложить Медвежонка. Пока я готовлю себе поесть, моя помощница сидит за кухонным столом, придирчиво разглядывает себя в экране телефона и поправляет берет.

– Понятно, – отвечаю я, бросая взгляд на часы.

– По поводу шоу на телевидении.

– Да?

Винтер кивает. Я ободряюще улыбаюсь. Пауза затягивается.

– Она ничего не просила передать? – наконец спрашиваю я.

– Ах да, – спохватывается Винтер. – Просила сразу ей перезвонить.

Айрин никогда не звонит без веской причины. Электронная почта, сообщения в «Вотсапп» и в директ – это пожалуйста. Поднять трубку? Ни за что.

Видимо, на «Би-би-си Три» мне отказали, поэтому Айрин и не стала ничего передавать Винтер. Сердцем чую, так оно и есть.

Сама не знаю, почему я позволила себе поддаться надежде. Мы с Айрин много раз проходили через эти круги ада: встречи, пробы перед камерой, читка сценария, ожидание. В первый день испытываешь лучезарный оптимизм, подогреваемый воспоминаниями о том, как приветливо ко мне отнеслись и как здорово у меня получилось. На второй день появляется тревога; постоянно думаешь, что можно было сделать лучше или иначе. Проходит третий день, потом четвертый. Наконец звонят: я показала себя отлично, но выбрали другого кандидата. Я показала себя отлично, но другой кандидат оказался лучше. Нужен кто-то старше, или моложе, или напористее, или спокойнее. Ничего личного, просто режиссеру не понравилась моя прическа, моя одежда, мое лицо, мой голос, мой характер.

Ну и плевать. Плевать. Плевать. Пошли они все.

– С вами все в порядке? – интересуется Винтер. – Хотите хлебнуть? У меня тут чайный гриб.

– Нет, Винтер, спасибо. Боюсь, есть проблемы, от которых даже чайный гриб не поможет. – Улыбаюсь сквозь стиснутые зубы.

В последнее время меня начали терзать мысли о будущем; я просыпаюсь среди ночи и думаю о том, что мне не вырваться из заколдованного круга. Я годами организовывала и планировала свою жизнь, посвятила себя смене подгузников, притворялась, что люблю женщин, с которыми страшно застрять в лифте, втюхивала крем для попы, влажные салфетки, мягкий сыр и рыбные палочки, отвечала на каждое идиотское сообщение и каждый долбанутый коммент – и все ради большого куша. Тем не менее я рискую намертво застрять в тупике. Если хотите, сесть на мель. На сей раз поражение станет для меня тяжелым ударом, потому что я в некотором роде знаменитость – правда, средней руки, на уровне участницы шоу «Остров любви» или «Икс-фактор». Возврат к прежней жизни будет в лучшем случае унизительным, в худшем случае – невозможным. Я уподоблюсь одной из бывших звезд мыльных опер, ушедших работать в «Старбакс» и превратившихся в легкую мишень для таблоидов.

Я трудилась в модном журнале, когда индустрия глянца начала разваливаться, поэтому лучше других представляю долгосрочную перспективу блогинга. Знаете, как в мультике: койот подбегает к обрыву, бежит, яростно перебирает лапами, потом смотрит вниз и обнаруживает пустоту. Так вот, я отлично понимаю, что чувствует койот.

Любой, кто имеет отношение к СМИ и соцсетям, знает – мода на блогеров недолговечна: некогда полезный «Твиттер» теперь заполнен граммар-наци и воинствующими феминистками, «Май спейс» превратился в богадельню для поклонниц Джастина Бибера. «Инстаграм» точно так же балансирует над пропастью. До женщин постепенно начинает доходить, что мы для них не сестры, а торговки, втюхивающие бесполезную дорогущую фигню, от которой их жизнь не станет лучше. Даже если б я согласилась каждые два года рожать детей для поддержания контента, инстародительство – весьма ненадежный способ заработать на жизнь. Однако Дэн вряд ли в ближайшее время закончит свой роман, поэтому хотя бы у одного из нас должен быть долгосрочный план. Мой план заключается в том, чтобы переместиться с маленького экранчика, который вы держите в руке, на большой экран в гостиной.

Телевидение представляется мне следующим логическим этапом развития. Бывают моменты – по крайней мере, в моем воображении, – когда этот шаг кажется не только естественным, но и неизбежным. По моему настоянию Айрин подписывала меня на все доступные телеинтервью – я выступала как приглашенный эксперт в сфере родительства везде, где только можно, от «Вечерних новостей» до «Свободных женщин», – устраивала прослушивания и встречи с агентами по подбору актеров. Помогло и появление инстасторис: они стали тренировочной площадкой для начинающей телеведущей местного разлива и к тому же предоставили неограниченную аудиторию. Честно говоря, у меня получалось не так хорошо, как мы рассчитывали, но навык приходит с опытом. Задействовав свои прежние связи – если помните, Айрин опекала актрис и моделей, – она наняла преподавателя сценической речи, хореографа и тренера по ораторскому мастерству, благодаря которым я перестала глотать слова, научилась не размахивать руками и с достоинством держаться в кадре.

Мне перепадали и оплачиваемые заказы, например, участие в благотворительном шоу «Дети в беде»[14], где я выступала вместе с медвежонком Падси, и в соревновании блогеров в «Охотниках за антиквариатом»[15]. У меня наклевывалось еще несколько приличных проектов, однако все сорвались. Шоу, по поводу которого звонила Айрин и в котором я рассчитываю стать ведущей, всплывало уже раз пять. Идея витает в воздухе четыре года; продюсеры точно знают тему – трудности, связанные с заведением детей, но никак не могут определиться, под каким углом ее освещать. У нас были и предварительные беседы, и предметные переговоры, но каждый раз все на полпути замирало.

В последний раз на пробы пригласили актрису, чтобы я побеседовала с ней о том, как она потеряла ребенка. Актер, играющий мужа, держал ее за руку и безмолвно плакал, пока она рассказывала. Оба безбожно переигрывали, а мне оставалось только сочувственно охать и задавать заученные вопросы. Тем не менее у меня никак не получалось подобрать верную интонацию. Я и сама чувствовала, что говорю неискренне. Первые несколько дублей члены съемочной группы вели себя весьма мило, актеры меня подбадривали, режиссер старался помочь раскрепоститься. К пятому дублю они начали смотреть на часы. После шестого мы сделали небольшой перерыв. К девятому всем стало ясно, что у меня ничего не выйдет.

Набираю воздуха в грудь и звоню Айрин.

– Давай, выкладывай плохие новости.

– Эмми, все как раз наоборот. Звонили из «Би-би-си Три». Ты прошла в финал.

До меня не сразу доходит смысл ее слов. Я уже настроилась на очередной отказ и даже сформулировала вежливые сожаления по поводу того, что не совсем подхожу на роль ведущей.

– В финал?

– Против тебя «ЭКО_и_ангелы». В других обстоятельствах ты была бы бесспорным фаворитом, но, если объективно, это шоу как раз по ее теме. Впрочем, если мериться подписчиками, ты заметно круче.

Айрин не шутит. Разумеется, у «ЭКО_и_ангелов» двести тысяч подписчиков, но, если говорить о голых цифрах, она мне не конкурент.

– Проблема в другом: продюсеры изменили угол подачи. Они хотят, чтобы ведущая могла создать нужное впечатление, так сказать, привнести личную нотку, потому что главная фишка шоу – подлинные истории и переживания.

Кто бы сомневался. Значит, у меня нет шансов. «ЭКО_и_ангелы» – живое воплощение личной трагедии. В день рождения своего ребенка она ставит к столу шесть стульев, зажигает свечи на пяти дополнительных тортиках и постит в «Инстаграме».

Айрин говорит, прослушиваний больше не будет – продюсеры уже увидели все, что хотели.

– Они просят снять короткий видеоклип, объясняющий, почему именно ты должна вести это шоу. Откровенный рассказ о личном опыте.

– Откровенный рассказ, – повторяю я.

– Да. Им нужно, чтобы вы обе прислали свои видео сегодня до пяти часов. Думаю, нам специально не дали времени на подготовку, чтобы результат получился живой и непосредственный. Сможешь?

– Не проблема, – беззаботно отзываюсь я. – Передай, что я все пришлю вовремя.

Шуршит видеоняня: из комнаты Медвежонка доносится полусонное хныканье. Господи, неужто у него снова полный подгузник?

До пяти всего час. Минуты утекают сквозь пальцы, подобно песку. Думаю о том, сколько усилий, времени и энергии я вложила в проект, сколько жертв мне пришлось принести. Неужели все зря? Неужели в один прекрасный день я включу телевизор и увижу «ЭКО_и_ангелов», проникновенно читающую стихотворение на берегу озера или с одухотворенным видом идущую по больничному коридору?

Тихое вяканье перерастает в мощный ор. Ребенок окончательно проснулся.

Делаю глубокий вдох, открываю электронную почту и вбиваю в строке поиска имя Полли.

Дэн

«Что за извращенец?» – спрашиваю я себя. Что за извращенец?

Если выставляешь свою жизнь в интернет, обязательно найдется доброхот, который рад привлечь твое внимание к какой-нибудь гадости о твоей персоне: скинуть ссылку с разгромным отзывом на «Гудридз», вписать в срач по поводу твоей книги в «Твиттере» или, в случае с Эмми, поделиться свежими новостями с форума «Ни фига себе ПростоМама разжирела!» на сайте «Гуру сплетен» или «Разговоры за жизнь».

Нет, я вовсе не думаю, будто Сюзи Вао была искренне рада поведать моей жене о ролевом аккаунте, но в каждой строке ее сообщения явно сквозила дрожь восторга – даже, пожалуй, злорадства.

Я прочитал Коко сказку из книги «Сказки на ночь для юных бунтарок» (у нас их не меньше дюжины, все получены в подарок, причем одна от моей мамы), спустился вниз, взял пиво из холодильника и устроился с ноутбуком за кухонным столом.

Пару часов назад Эмми сообщила хорошую новость. Раз уж ты прошла в финал, то обязана его выиграть, сказал я. Кто бы мог подумать: моя жена – на телевидении… Не просто говорящая голова или одна из приглашенных гостей, а ведущая собственного телешоу. «Твое имя будет в названии?» – спросил я. Не забегай вперед, ответила Эмми, название еще не утверждено. Ее глаза сияли. Мы оба знаем, что ты выиграешь, уверенно заявил я. Моя жена скромно улыбнулась. «Скажу тебе так, – отозвалась она, – ради этой работы мне пришлось отдать свое лучшее видео». Я «загуглил» имя продюсера, имя режиссера, а теперь «гуглю» всех, кто участвует в съемках. Похоже, в шоу задействованы профессионалы, работавшие со знаменитостями и создававшие программы, о которых даже я слышал или хотя бы читал отзывы в «Гардиан». Только когда Эмми уходит проверить, как там дети, я понимаю, что забыл спросить, о чем, собственно, будет передача.

Пока Эмми наверху, жужжит ее телефон. Бросаю взгляд на экран.

И будто земля уходит у меня из-под ног.

Из всех извращенных и отталкивающих мерзостей интернета инстаграм-ролевики – иногда они пользуются хэштегом #рп, помещая его в конце длинного блога хэштегов, которые никто не читает – кажутся мне самыми гадкими. Во-первых, их деятельность отвратительна, бестактна и неэтична, а во-вторых, я решительно не могу представить себя на месте такого человека. Это все равно что совершать идиотские, не смешные, опасные поступки (например, выпить миску блевотины или швырять пакеты с водой в незнакомых людей на эскалаторе в торговом центре). Это все равно что троллить родителей подростка, покончившего с собой или выжившего в школьной перестрелке, или целыми днями слать злобные сообщения цветной актрисе, якобы не подходящей на роль в «Звездных войнах». Не понимаю, в чем прикол, – красть фотографии чужих детей, постить в «Инстаграме» под вымышленными именами, придумывать истории об этих детях и их родственниках. Только представьте – реальные фотографии реально существующих детей. Даже если б у меня не было семьи, я счел бы подобное поведение как минимум нездоровым.

Сюзи сообщила, что наткнулась в «Инстаграме» на аккаунт с фотографиями Коко.

Разумеется, я разблокировал телефон Эмми (да, я знаю ее пароль: дата рождения Коко) и прошел по ссылке.

На первом снимке Коко держит меня за руку и вполоборота смотрит в объектив. Хорошо помню тот день. Стоял конец лета, было сухо и ясно, лишь легкая прохлада в воздухе намекала на скорое наступление осени. У тротуара скопились опавшие листья; Коко со смехом разбрасывала их ногами. Мы ждали на пешеходном переходе, пока женщина-регулировщик остановит машины. Коко махала пухлой ручкой водителям, а я рассказывал, как здорово будет познакомиться с новыми ребятами в детском саду. Отведя ее в сад, я подождал, пока она не начнет играть с детьми, потом незаметно ушел и сел в «Старбакс» неподалеку, на случай если позвонит воспитательница, – вдруг Коко расстроится, и нужно будет ее успокоить. Разумеется, моя помощь не потребовалась. Коко вообще не встревожилась при виде новой воспитательницы и новых детей. Когда я пришел забрать ее, она удивилась, что уже пора домой.

Все подписи под фотографиями – про малышку Рози («наша ДД – дорогая доченька»), которая с трудом засыпает. Самое неприятное – десятки, сотни комментариев; удивительно, сколько людей готовы выразить сочувствие и поделиться опытом укладывания детей.

Мысль о том, что кто-то публикует в интернете снимки моей дочери, называет ее вымышленным именем, пользуется людской доверчивостью и нарушает наше право на частную жизнь, переполняет меня гневом.

Я испытываю сильнейшее искушение написать под фотографией какой-нибудь жесткий, угрожающий комментарий. Нет-нет, я не собираюсь грозить физической расправой. Хочу припугнуть полицией и судом.

Эмми спускается по лестнице. Она уже в пижаме, на лице – питательная маска, волосы собраны в пучок.

– Ну, как дела?

Молча киваю на экран.

– Что там? – удивляется она.

– Смотри.

– Что это? – Эмми одной рукой забирает у меня телефон, другой поправляет полотенце.

– Сюзи Вао прислала ссылку, – говорю я.

– Ага, ясно.

Моя жена с бесстрастным лицом листает ленту блога. Просмотрев несколько фотографий, возвращает мне телефон.

– Надо позвонить Айрин, – говорит она.

Глядя ей в глаза, я качаю головой.

– Эмми, хватит. Довольно.

– Ты не хочешь, чтобы я звонила Айрин?

– Я хочу, чтобы Коко больше не было в интернете. Чтобы обоих моих детей больше не было в этом долбаном интернете!

Эмми тяжело вздыхает. Я знаю, что она скажет. Это бывает не только с блогерами. Такое может случиться с каждым, кто выкладывает в соцсеть фотографии своих детей. Интернет – просто интернет, он не имеет отношения к реальной жизни. Меня всегда поражала способность Эмми не обращать внимания на критику в Сети, игнорировать хейтеров, пышущих ненавистью и расточающих брань в ее адрес, оставаться равнодушной к едким репликам незнакомых людей по поводу ее одежды, внешнего вида, текстов, материнских качеств.

Но это – другое дело. Совершенно другое дело. Речь идет о моем ребенке.

– Листай дальше, – говорю я. – Только посмотри, здесь куча фотографий. Снимок за снимком, пост за постом… Кто бы это ни был, он просто одержимый.

Эмми со вздохом садится рядом, обдав меня волной тепла. Начинает читать. Пролистывает вниз. Сжимает губы, раздувает ноздри. Ее лицо залито светом, исходящим от экрана. Я смотрю на слова, отражающиеся в ее глазах.

Внезапно она бросает телефон на стол, будто обжегшись, подносит ладонь ко рту, прижимает колени к груди. Я беру ее за руку, но Эмми не обращает внимания.

– Что такое?

Она молча качает головой.

– Что случилось?

Тянусь за ноутбуком, но Эмми удерживает меня за руку.

– Дэн, – говорит она.

– Ты меня пугаешь.

– Эти фотографии…

– Да?

– Вон те, последние…

– Что с ними?

– Я их не постила.

* * *

Однажды я его встретила – Джека, мужа Грейс. Я приехала в дом, проверила, все ли в порядке, подстригла лужайку, подровняла живую изгородь, выполола сорняки вокруг знака «Продается», а на обратном пути заехала в супермаркет за молоком и газетой. Судя по всему, Джек закупал продукты на неделю. Одной рукой он толкал нагруженную тележку, в другой держал телефон. Конечно, у него есть ребенок, маленький мальчик, и новая жена – а может, подруга. Их фотографии часто всплывают в «Фейсбуке»: дни рождения, походы в зоопарк… Не стану лгать, мне было неприятно видеть Джека счастливым. «Почему он вечно улыбается? – думала я. – Неужели забыл о погибших жене и дочери?» А потом я вспомнила: это же социальная сеть, здесь нет фотографий плачущих, скорбящих, страдающих от депрессии людей. Горе нефотогенично. Кто станет делать селфи в момент душевной боли, настигшей в автобусе, в лифте, на улице? Кому нужно лишнее напоминание о том, что есть вещи, которыми уже не с кем поделиться, которые вы пережили вместе, но ты остался единственным, кто их помнит?

В нашем случае – двойное горе: мы потеряли не только маленькую Эйлсу, но и взрослую женщину, которой она могла стать. Моя внучка никогда не поступит в школу и в университет, не уедет из дома, не заведет мужа и детей. Серебряная цепочка с крестиком, купленная ей на совершеннолетие, так и не будет надета. Младенческие одежки, которые сохранила Грейс, а теперь храню я, напоминание о том, какая она была крохотная, так и останутся в коробке, – вряд ли я кому-то их покажу. Коробка лежит у меня дома на чердаке; когда я умру, ее содержимое, вероятно, удивит того, кто придет выносить ненужные вещи, если он озаботится туда заглянуть.

Когда я встретила Джека в магазине, он выглядел скорее усталым. Я смотрела, как он бродит в детском отделе, что-то ищет на полках. Мне хотелось подойти и предложить помощь. Пожалуй, это нормальная реакция, однако наши отношения с Джеком нельзя назвать нормальными, поэтому я ушла в дальний конец прохода, встала у лотка со вчерашним хлебом и наблюдала, как он берет с полки продукты, читает информацию на упаковке и ставит на место.

Я всегда буду помнить их свадьбу, платье Грейс, торжественные тосты. Никогда не забуду, как они смотрели друг на друга.

Его сыну, маленькому Леону, почти год. Вспоминает ли Джек про Эйлсу? Наверное. Может быть, его до сих пор терзает мысль: как бы ты ни был осторожен, нельзя уберечь своего ребенка от гибели. Стоит подумать, будто у тебя есть все, что только можно пожелать, как злой рок уничтожает то, что ты годами созидал и лелеял. Что сказать человеку, потерявшему ребенка? Что сказать, если этот ребенок – твой внук?

Я взяла молоко и газету и уже направлялась к кассе, когда из соседнего прохода вышел Джек. Я чуть не налетела на него и охнула от неожиданности. Он поднял голову, пробормотал извинения, слегка раздраженно убрал тележку с моего пути и пошел своей дорогой.

Я глядела ему вслед. Джек шел, сгорбившись; его мысли блуждали где-то далеко. Он посмотрел на меня в упор, но не узнал. Неужели я настолько изменилась? А может, Джек не заметил меня по той же причине, по которой мы стараемся не обращать внимания на сломанные, испорченные вещи: отводим глаза от попрошайки на железнодорожной станции, от бормочущего сумасшедшего в автобусе, от женщины, которой не хватает пяти фунтов и шестнадцати пенсов на билет до Лестера. Иногда я представляю, что сама могу стать такой же, как они.

Иногда я могу представить себя какой угодно.

Глава 13

Дэн

Каждый день появляется новый пост, новый текст, новая фотография. Всегда в одно и то же время – в семь часов вечера, когда Коко укладывается спать. С тех пор, как мы обнаружили ролевой аккаунт, неизвестный выложил еще три поста. Каждый сыплет соль на рану, каждый страшнее предыдущего. Если б они были в явном виде помечены как ролевые, мне стало бы легче. Конечно, я разозлился бы, проникся отвращением, но хотя бы понял, что происходит.

Последние три дня стали сущим кошмаром. Каждый раз, выходя из дома, я оглядываюсь, всматриваюсь в стекла автомобилей, провожаю незнакомцев подозрительным взглядом. Вчера вечером к нам пришел здоровяк в комбинезоне; он поставил еще один замок на заднюю дверь и броненакладку на переднюю, а я всю ночь не спал, размышляя о том, можно ли доверять мастеру.

Злоумышленник, выкладывающий посты в интернет и укравший ноутбук Винтер, был у нас дома. Ходил по нашей кухне, трогал наши вещи.

На этом ноутбуке – все наши фотографии. Семейные. Личные. Снимки нашей дочери.

И теперь их кто-то публикует, одну за другой…

Как только мы поняли, что происходит, Эмми немедленно созвала военный совет с Айрин. Надо отдать должное агенту моей жены: не было случая, чтобы та не взяла трубку. По-моему, Айрин ни разу не заставляла Эмми ждать дольше трех гудков. Вероятно, она тоже ест, спит и ходит в туалет, но это трудно представить.

Эмми включила громкую связь и принялась бродить туда-сюда по кухне с бокалом вина. Я сидел на диване с ноутбуком.

Айрин несколько раз спросила, что, по мнению Эмми, может сделать полиция. Разве они оказали помощь, когда мы заявили о взломе? А поддержка «Инстаграма», они как-то реагировали на предыдущие жалобы?

Эмми не отвечает, поэтому я предполагаю, что вопросы носят риторический характер.

Глядя на метания жены, злюсь еще сильнее. Не на того, кто это делает, а на Эмми, на Айрин, даже на себя.

Вчерашний пост оказался для нас настоящим ударом. Когда я прочитал его, меня чуть не вырвало.

«Всем привет!!» Два восклицательных знака. (Надо признать, неизвестный автор весьма искусно подражает стилю инстамамочек, в том числе моей жены: те же неуклюжие метафоры, наигранный энтузиазм, громоздкие фразы… Неудивительно, что у этого аккаунта есть преданные подписчики.) Когда я добрался до конца текста, мне стало по-настоящему дурно: «Рози» сейчас в больнице, сдает анализы, и хотя ей иногда больно, она держится очень храбро.

«Боже мой, как жаль это слышать, – гласил первый комментарий. – Надеюсь, результаты будут хорошими, и ей станет лучше!» Вторая комментаторша описала случай из жизни, когда ее собственная дочка лежала в больнице. Третья прислала эмодзи с перевязанной головой и множество сердечек.

Текст сопровождался фотографией, сделанной мною в нашем палисаднике прошлым летом: Коко с улыбкой демонстрирует новый зуб.

Моя дочь.

Моя дочь.

Настоящая девочка, спящая наверху в кроватке с приставной лестницей и укрытая одеялом с героинями «Холодного сердца». На полу валяются игрушки, на стенах развешаны рисунки; если в комнате сквозняк или кто-то открывает дверь, рисунки колышутся. Когда я заглянул к ней, Коко крепко спала, обнимая куклу Эльзу. Она до сих пор не понимает, почему ей нельзя пойти в детский сад к подружкам.

На третий день я проверяю ролевой аккаунт каждые пять минут: перечитываю предыдущие посты, просматриваю новые комментарии, подсчитываю новых подписчиков. Понемногу схожу с ума.

Ровно в семь вечера появляется очередной пост.

Мы с Эмми сидим на разных углах дивана, крепко сжимая телефоны. При виде фотографии Эмми судорожно ахает. Я смотрю на экран.

– Какого хрена?!

На снимке – Коко, печально свернувшаяся в клубочек на больничной кровати, за спиной у нее капельница. Раньше я не видел этой фотографии. Не понимаю, откуда она взялась, где это снято. Потом замечаю, что капельница на самом деле не прикреплена к моей дочери, но вопросы все равно остаются. Мой мозг медленно, натужно складывает кусочки мозаики – где был сделан снимок, когда, кем и с какой целью. Меня переполняют гнев и отвращение. Становится окончательно ясно – это дело рук Эмми. Как ей такое в голову пришло!

Я прочел текст под фотографией несколько раз, прежде чем смог уяснить смысл. Сперва автор заявляет, что ему (или ей) трудно писать этот пост. Далее речь идет о том, что сегодня был тяжелый день, но Рози вела себя очень храбро, и ею можно гордиться. Потом – длинный абзац, как для них обеих важна поддержка, и обещание со временем ответить на все личные сообщения.

«В общем, – пишет он (или она) в заключение, – нам остается ждать результатов и не торопить события».

– Что это значит? – спрашиваю я у Эмми. – Прочитай. Что это значит?

Ее лицо, освещенное голубым мерцанием экрана, искажено, губы плотно сжаты. Она читает, переворачивая браслет на запястье, крутит его то так, то этак.

– Не знаю. – Эмми корябает уголок рта, прикусывает ноготь. – Я не знаю, что это значит.

Впервые моя жена выглядит по-настоящему напуганной.

* * *

Мне следовало сделать больше. Я могла сделать больше. Если б я знала, что сказать, к кому обратиться за помощью, Грейс была бы жива.

Я пыталась с ней поговорить: предлагала посоветоваться с врачом, убеждала выбраться из скорлупы, начать общаться с подругами, встречаться с людьми, хотя бы просто выходить из дома и дышать свежим воздухом. Грейс не реагировала. Порой, когда я обращалась к ней, она вздрагивала, будто забыла о моем существовании. За несколько недель моя дочь совсем истаяла: под глазами образовались темные мешки, щеки запали. Бритая голова только усиливала гнетущее впечатление. Я спрашивала, когда она снова отрастит волосы. Грейс огрызалась или отмалчивалась.

У моей дочери были чудесные длинные локоны.

Я надеялась, ей удастся продать дом за хорошую цену и начать новую жизнь, перебраться поближе ко мне или к подругам, подальше от воспоминаний.

В выходные – ее последние выходные – Грейс вроде бы чуть-чуть повеселела. Я позвонила ей в пятницу вечером, рассказала какую-то дурацкую историю о моих соседях, и она даже засмеялась. «Я люблю тебя, мама», – произнесла она, прежде чем положить трубку.

Мы договорились, что я заеду в воскресенье на чашку чая.

У меня были свои ключи. Я хранила запасной комплект на случай, если Грейс или Джек ключи потеряют или оставят в доме, а сами захлопнут дверь снаружи, или если нужно подъехать в их отсутствие и принять посылку или встретить мастера.

Я звонила в звонок пятнадцать минут.

Войдя внутрь, я позвала Грейс по имени, поискала в гостиной и на кухне, поднялась наверх, заглянула в спальню. Я подергала дверь ванной: сперва мне показалось, что она заперта, но потом стало ясно – с другой стороны что-то мешает. Я поднажала, дверь поддалась. Я толкнула сильнее и заметила, что из щели между дверью и полом что-то торчит. Это оказался рукав джемпера. Я снова толкнула дверь: она приоткрылась на пару сантиметров. Я опять позвала Грейс, но та не откликнулась.

По заключению медэкспертизы, смерть наступила в субботу, во второй половине дня. Утром Грейс отправилась в магазин, купила хлеба и молока и, уже уходя, наткнулась на коллегу по работе; они поболтали, договорились как-нибудь встретиться. Вернувшись домой, она поставила на кухонный стол недопитую чашку с чаем, вошла в ванную, разложила на крышке унитаза все, что ей требовалось, и покончила с собой. Ей было тридцать два года.

Эмми

Помните маленькую синюю галочку, которую присваивает «Инстаграм»? Знак успеха, волшебный символ, дарующий мне и моей группе взаимопиара титул альфа-мамочек всея интернета?

В общем, выяснилось, что эта маленькая синяя галочка – большой жирный ноль.

Как только мы обнаружили ролевой аккаунт, Айрин обратилась в поддержку «Инстаграма». Нам казалось, поскольку мой блог верифицирован, а я приношу им деньги спонсорскими постами и рекламой, они должны рассмотреть наш запрос в первоочередном порядке. Я надеялась, что ужасная, чудовищная ситуация, от которой мороз идет по коже, побудит их к действию. Айрин подробно объяснила – сперва в электронном письме, потом в серии разгневанных голосовых сообщений в адрес начальника отдела по работе с блогерами, – что фотографии украдены, а контент носит, прямо скажем, угрожающий характер. Мы рассчитывали, что нам пойдут навстречу и ролевой аккаунт закроют.

Они не предприняли ровным счетом ничего. Даже не ответили.

По мнению Айрин, на помощь полиции тоже уповать не приходится. Да, возможно, посты выкладывает тот, кто украл ноутбук, однако полиция понятия не имеет, кто это. К тому же злоумышленник мог взломать облачное хранилище и похитить фотографии оттуда. Если рисовать диаграмму Венна, множества «долбанутый вор-одиночка» и «продвинутый хакер» заметно пересекаются. В любом случае, я размещала снимки своей семьи в интернете ради заработка: подписчики репостили их в своих аккаунтах, сохраняли скриншоты, распечатывали и чего только с ними ни делали. Вряд ли полиция с пониманием отнесется к моим жалобам, что это не те фотографии.

Однако Айрин упускает очень важную подробность: тот, кто украл ноутбук, настолько одержим нашей семьей, что готов проникнуть в нашу жизнь. Это не безликий «тролль», не безымянный хейтер, а реальный человек, выдающий мою семью, наши личные воспоминания за свои собственные.

Единственный способ унять тошнотворный страх – напоминать себе о том, что на любую публичную персону в интернете найдется довольно грязи. Наверняка у детей всех известных инстамамочек есть ролевые аккаунты.

– Старайся не принимать это близко к сердцу, – говорит Айрин, похлопывая меня по колену. – Есть и хорошие новости: вчера звонили продюсеры с «Би-би-си Три». Они почти определились. Твоя история их растрогала. Чует мое сердце, контракт достанется тебе.

Мы в студии звукозаписи. Нас встречает Хиро Блайд, феминистка, инстаграм-поэтесса и ведущая подкаста «Бурный поток», посвященного менструациям, – миловидная хрупкая блондинка в белом платке и зеленом халате, накинутом на белый топ и укороченные расклешенные джинсы. В ее руках – тлеющие листья шалфея.

– Приветствую тебя, сверхновая звезда женственности! Добро пожаловать. Это для очищения. – Она указывает на пахучий источник пожара и ведет нас в звукоизолированное помещение, где Ханна, Белла, Сюзи и Сара уже заняли свои места перед микрофонами. – Я принесу нам малинового чая, и начнем.

Усаживаюсь между Сюзи и Сарой, стараюсь отвлечься от личных проблем, забот и страхов и сосредоточиться на работе. Один из немногих полезных уроков, преподанных мне матерью (за исключением рецепта приличного мартини), – делать хорошую мину при плохой игре. Представь, что у тебя в голове коробочка, учила меня мама: сложи в нее то, о чем не хочешь думать, закрой крышку, изобрази на лице улыбку – и вперед.

– Это вообще нормально? – как-то спросила я. – А если коробочка переполнится? Что делать, если я не смогу все туда вместить?

Представь коробку большего размера, ответила она.

Хиро возвращается с подносом, на котором стоят дымящиеся кружки #бодрыебудни.

– Ну что, поехали?

Показываю большой палец.

– Итак, сестры по крови и наши постоянные слушательницы, – Хиро жестом предлагает нам взяться за руки, – сегодняшний выпуск «Бурного потока», как обычно, представляет Кубок Богини, самый экологичный способ для вмещения вашей ежемесячной благодати. Эти восхитительные менструальные чаши для женщин, заботящихся о сохранении нашей планеты, выпускаются в четырех цветах, включая ограниченную серию – розовую с золотом, а также прекрасно подходят для мытья в посудомоечной машине. Сегодня со мной группа женщин, устанавливающих новые тренды в материнстве. Без преувеличения, вы – настоящие героини, изменившие представления о современной матери. Прежде чем мы начнем, хочу прочесть вам свое новое стихотворение под названием «Кровь мироздания». – Она нажимает на паузу. – Я заранее записала его в ванной, там акустика лучше. Потом добавлю.

У Айрин такой вид, будто она вот-вот подавится менструальной чашей.

– Итак, расскажите о своих первых менструациях, – с серьезным видом произносит Хиро.

Сара, «мама_из_Хакни», от рвения прямо-таки подпрыгивает на месте.

– Мне ужасно повезло, у меня была мудрая мама. Она учила, что месячные – дар, которым вселенная наделила женщину. Мое чрево – это сад, в котором произрастает человеческая жизнь, и каждый месяц менструации смывают его цветы. Когда они впервые пришли, мне было одиннадцать. Мама устроила праздник: мы отправились на мастер-класс по изготовлению букетов. Моей Изольде тоже скоро одиннадцать: мы будем делать короны из цветов.

Разумеется, это вранье. Мать Сары, как и все матери в восьмидесятых, выдала ей пачку жутких прокладок с полоской клея посередине и впитывающей способностью, как у зонтика, и сказала, что на этой неделе она в бассейн не пойдет. Однако «Тампакс» клюнул на наживку – как только у бедняжки Изольды начнутся месячные, она станет лицом рекламы тампонов: ее ожидает фотосессия в белом платье с венком из красных роз. Пусть скажет спасибо, что ей не придется кататься на роликах по песку в обтягивающих легинсах.

– Как окрыляюще! Воздавать таким образом почести богине-матери – просто волшебно. Я в восторге. Ну, кто следующий? Вы обсуждаете между собой свои циклы? Лично меня менструации завораживают. Именно благодаря им мы можем считать себя женщинами, ведь они – источник нашей силы. Я веду дневник своих выделений, каждый месяц у меня подробно расписан. Очень важно быть честной со своими гормонами, – говорит Хиро.

Я киваю, мысленно корчась. Только представьте: эта женщина считает, что самая интересная ее часть – та, которую она извергает из себя и смывает в унитаз, а потом строит вокруг этого настоящий кровавый бренд.

– Как вам известно, все мы исповедуем честность, – торжественно провозглашаю я. – Мы используем наши блоги, чтобы воодушевлять женщин, побуждать их делиться правдой. – Чуть крепче сжимаю руки Сюзи и Сары. – Разумеется, наши циклы тоже синхронизировались – помните, как в школе с лучшими подругами? Даже мое чрево обожает этих женщин! – Заразительно смеюсь.

Внезапно мне приходит в голову: а вдруг кто-то из них постит фотографии Коко? Если выдавить меня из «Инстаграма», доля пирога увеличится. К тому же именно Сюзи рассказала нам об этом аккаунте. Может, они сговорились? Трудно представить их в качестве взломщиц, но они вполне могли подрядить кого-то другого.

Господи, Эмми, о чем ты думаешь… Видимо, история с ролевым аккаунтом проняла меня сильнее, чем я предполагала.

– Как вы справляетесь с изменениями, происходящими с вашими телами в течение месяца? Я основала движение #циклнапозитиве, поскольку всей душой верю, что празднование физических ощущений, приходящих во время месячных, есть высшее проявление заботы о себе. Патриархальный уклад требует, чтобы мы относились к менструациям чисто с медицинской точки зрения, а по-моему, мы должны принять эти дни с открытым сердцем. Например, я ношу лунный камень, который продаю в своем магазине на «Этси» – ссылка в профиле, дамы, – он куда эффективнее, чем болеутоляющие. – Хиро с улыбкой указывает на свои бусы. – А вот лазурит…

Тем временем я замечаю, что Айрин получила сообщение. Ее глаза загораются, она делает мне знак следовать за ней и одними губами шепчет Хиро: «Извините», пока та вещает о целебных свойствах капустных листьев, засунутых в трусы. Мы выходим в коридор и тихонько прикрываем за собой дверь.

– Это Би-би-си, – говорит Айрин. – Просят перезвонить. Подожди минутку.

Она отходит подальше, где лучше ловит связь, и через некоторое время возвращается, лучезарно улыбаясь.

– Эмми, ты победила! У тебя будет собственное шоу. «Мы до глубины души потрясены ее откровенностью», – вот их слова. Похоже, твое видео произвело фурор.

– Ты что, не посмотрела его перед отправкой? – удивляюсь я.

– Не было времени. Покажи сейчас – хочу увидеть, чем ты их покорила.

Достаю телефон и нахожу ролик. Вот я, без макияжа, в серой футболке, в которой кажусь еще более измотанной. Смотрю в пол. Рядом со мной – колыбелька Медвежонка, в руках – мягкая игрушка.

«Я – Эмми Джексон, для вас – ПростоМама. Мне нужно сообщить нечто важное. Я построила свой блог на честности, однако не была честна с вами до конца.

Я долго думала, как вам рассказать и стоит ли вообще рассказывать. Мне было неудобно, даже стыдно. Тем не менее я все-таки хочу поделиться значительной частью моей жизни, о которой вы не знаете. Если продолжать о ней умалчивать, получится, что малыши, так и не появившиеся на свет, не заслуживали права на существование.

У меня было три выкидыша. До сих пор не могу избавиться от боли, отчаяния и чувства вины. Иногда я ощущаю себя вполне счастливой – по крайней мере, не убитой горем, – а через минуту меня накрывает. Три человека, которые могли стать частью нашей жизни, погибли, не родившись.

Первая беременность замерла на двенадцатой неделе. Несостоявшийся выкидыш, сказал доктор. У меня не было кровотечения, ничто не предвещало беды. Мы пришли на прием к врачу, держась за руки, надеясь услышать сердцебиение нашего первенца. Увы, его сердце не билось. Поразительно, насколько безучастны лица врачей, делающих УЗИ. Наверное, они каждый день сталкиваются с подобными случаями.

Во второй раз мы поехали на выходные в Норфолк. Во время прогулки по берегу у меня пошла кровь. Третьего ребенка мы потеряли на двадцатой неделе. Никто не может объяснить, что происходит. Но хуже всего – надежда, зарождающаяся при виде двух полосок. Ты стараешься подавить ее, а по ночам все равно мечтаешь, как через несколько месяцев возьмешь на руки своего малыша.

Возможно, я молчала, потому что теперь у меня есть Коко и Медвежонок, а может, мне было слишком трудно подобрать слова. Наверное, правильных слов не существует. Я перепробовала все способы утихомирить боль. Надеюсь, если я поведаю свою историю и помогу другим женщинам рассказать о себе, мы сможем исцелиться».

Экран гаснет. Мой голос затихает в темноте. Втайне горжусь своими способностями к видеомонтажу. На лице Айрин написано удовлетворение.

«От выкидыша до ПростоМамы: личный взгляд на потерю ребенка. Смотрите на «Би-би-си Три».

Глава 14

Дэн

Порой у меня в голове не укладывается, как у Эмми рука поднялась фотографировать Коко в больнице – нашу бледную, травмированную, спящую девочку. Пытаюсь поставить себя на место жены, взглянуть на ситуацию ее глазами, понять, какой ад творится у нее в башке.

Не получается.

Порой я вообще не уверен, что мне хочется разбираться.

Нет, я никогда не думал развестись с Эмми. Если и думал, то не всерьез. Еще до появления детей. Только в гневе и не более двух минут подряд. Ну допустим, мы разойдемся. Что мне тогда делать? Что со мной станет? Скорее всего, перееду в коммуналку, буду питаться печеньем и целыми днями сидеть в интернете. Так я отшучиваюсь, если мне приходит в голову подобная мысль. На самом деле, я просто не могу этого представить.

Однако за последние двадцать четыре часа были моменты, когда я на полном серьезе, с холодной, расчетливой яростью обдумывал такой шаг. Были моменты, когда я твердо намеревался забрать дочь и прикидывал, с какими логистическими трудностями придется столкнуться при перевозке сына. Были моменты, когда единственное, что удерживало меня от того, чтобы ворваться на кухню и заявить Эмми о своем уходе, – нежелание оставлять Коко и Медвежонка на ее попечении. Иначе она сможет беспрепятственно использовать моих детей в качестве реквизита для фотосъемки, приятных безделушек для привлечения внимания.

Вам кажется, я преувеличиваю? Вовсе нет.

Вечером мы пошли в ресторан, чтобы отпраздновать телешоу Эмми.

Кто бы знал, как мне туда не хотелось…

Моя жена снимает сторис в коридоре – мы стоим перед зеркалом, готовые к выходу. Потом, уже в ресторане, фотографирует меню, коктейль, салат, мою хмурую гримасу. За годы существования ПростоМамы я так к этому привык, что едва замечаю, но сегодня поведение Эмми кажется мне чудовищным. Одному богу известно, какие фотографии она сейчас постит. Я и на нее-то смотреть не могу, не то что в ее «Инстаграм».

Эмми рассказывает про запись «Бурного потока» и демонстрирует видео, где Хиро Блайд декламирует свое стихотворение. Я не в силах даже улыбнуться.

Официантка уносит тарелки из-под салатов. Заказываю второе пиво.

Раньше мне казалось, что только наша онлайн-жизнь полна лжи. Похоже, это не так.

– Как считаешь, ничего, что Дорин осталась с детьми? – интересуется Эмми, изображая сомнение.

И так понятно, какой ответ от меня ожидается. Все знают, что полагается отвечать, когда тебе задают подобный вопрос в ресторане.

Пожимаю плечами и делаю глоток пива. Так и хочется сказать ей: «Ты сама меня сюда вытащила».

Официантка спрашивает, не принести ли еще пива. Охотно соглашаюсь. Эмми замечает, что я еще это не допил. Допиваю залпом и прошу повторить.

Эмми пишет сообщение Дорин, все ли в порядке, и почти сразу получает ответ: полчаса назад из комнаты Медвежонка доносилось сонное хныканье, с тех пор на западном фронте без перемен.

Мы обмениваемся дежурными фразами о том, как нам повезло с Дорин, и снова замолкаем. С рождения Медвежонка мы впервые выбрались куда-то вдвоем. Должен признать, моя жена прекрасно выглядит. Она накрасилась, сделала прическу, нарядилась и теперь вновь похожа на прежнюю Эмми из журнала. Инстамамочкам можно иногда пригламуриться, только нужно обязательно сопроводить фотографию самоуничижительным текстом: так редко удается выйти в люди, новые туфли ужасно натирают, это не блажь, а особый случай, ибо скоро #важнаяновость, когда вернулись домой, малыш не спал и плакал, а утром пришлось сто раз пожалеть о походе в ресторан #похмельеуходи.

Убедившись, что дома все спокойно, Эмми продолжает вещать о телешоу. Я слушаю вполуха. Не поймите меня неправильно, я действительно рад. Это хорошая, просто замечательная новость. Только вот никак понять не могу: программа посвящена такой деликатной теме – почему выбрали именно мою жену? Нас, к счастью, сия чаша миновала. «А кто еще участвует? – спрашиваю я. – Ты будешь общаться с врачами и матерями, пережившими потерю ребенка?» Эмми отвечает, что детали в процессе обсуждения.

Когда нам приносят десерт, вспоминаю, почему мы так редко ходим по ресторанам. Нас обоих клонит в сон. Наконец я прошу счет. У меня уже глаза слипаются. Свет в зале кажется то тусклее, то ярче. Разговор сходит на нет. Эмми принимается просматривать сообщения. Я расплачиваюсь. Мы с Эмми одновременно зеваем и смущенно извиняемся перед официантом.

Смотрю на часы. Восемь сорок семь.

Мы выходим на улицу, ждем «Убер».

– Славно провели время, – говорит Эмми.

Я молча обнимаю ее за плечи. Достаю телефон, проверяю ролевой аккаунт. Она даже не оборачивается. Ей и так ясно, чем я занят.

– Есть что-нибудь?

В семь часов появилась очередная фотография – Коко спит на диване в обнимку со свитером Эмми. Нужно жить сегодняшним днем и ценить каждое мгновение, проведенное с детьми, гласит подпись. Девяносто три лайка, почти сорок комментариев.

С каждым днем посты все хуже – еще более живые, подробные, приторные. И что самое ужасное, у злоумышленника есть доступ даже не к сотням – к тысячам фотографий. Коко спит. Коко в ванне. Коко в купальнике бегает по двору. Каждый день очередной снимок попадает в публичное пространство, а тексты от поста к посту становятся все более зловещими. Тот, кто выкладывает это дерьмо, напоминает, что они с Рози вскоре получат результаты и узнают вердикт. Держите за нас кулачки. Помолитесь о здоровье моей девочки.

Я готов его убить.

Такие мысли бродят у меня в голове, пока такси стоит на светофоре. Таксист в который раз спрашивает, не нужно ли открыть окно или приглушить музыку и хорошо ли мы провели вечер.

Кто бы это ни делал, я готов его убить.

Позвольте внести ясность: я сейчас выражаюсь вовсе не риторически. Я действительно хочу убить этого человека, точно так же, как вы хотели бы убить того, кто причинил вред – или едва не причинил – вашему ребенку. Например, когда придурок на велосипеде прет на красный и вылетает на пешеходный переход в двадцати сантиметрах от вашей коляски или урод-автомобилист сдает задом прямо на вас с двухлетним ребенком.

Если б я только мог добраться до злоумышленника, то обрушился бы на него с яростью человека, защищающего свою семью. Я – добропорядочный гражданин, но меня довели до предела.

Наверное, я переживал бы не так сильно, если б понимал, для чего все это делается. В чем выгода? Если б мошенники собирали деньги на заграничное лечение или дорогую операцию, которую не покрывает страховка, – возможно, я бы не так злился. Или злился, но по-другому.

Поворачиваем на нашу улицу. Эмми хочет взять меня за руку, однако мои пальцы сжаты в кулак.

– Я их укокошу, – бормочу сквозь зубы.