— Каким именно? — спрашивает он. Судя по тону, он теряет терпение.

— С делом Мэгги Риз, — отвечаю я.

— Черт возьми! — Теперь, когда он все понял, его поза уже не такая напряженная. — Вы ее сестра.

— Я все думала, узнаете ли вы меня…

Пытаюсь вспомнить детали нашей с ним предыдущей встречи. Тогда у меня были длинные волосы, и я тряслась, пораженная горем, словно болезнью. На левой руке у меня было кольцо с бриллиантом, а с мужем еще не было никаких конфликтов. Ничего удивительного, что Олсен меня не узнал. Иногда я сама себя не узнаю.

— И вы ведете радиопередачу?

— Подкаст, — отвечаю я.

— Вы, кажется, сказали, что вы не журналистка, — говорит он, скривившись. Зубы вдруг кажутся острыми.

— Так и есть, — отвечаю я. — Я представитель жертв. Просто… вношу в подкаст свой вклад.

— И с чего вы взяли, что между этими делами есть что-то общее?

— Общее? Не знаю, есть или нет, — торопливо говорю я. — Но девушки были почти одного возраста. Похожи внешне. Отец Сары жил недалеко от дома, где мы с Мэгги выросли…

— Сару убили более чем через десять лет, — перебивает Олсен. — Вы знаете, сколько человек пропали или были убиты в Чикаго в промежутке между двумя этими случаями?

— Они были похожи внешне. Обе пропали в одно и то же время суток. — Загибаю пальцы, перечисляя факты. — Обеих увезли на машине. У Колина не было машины. Не было доступа к машине. Так кто перевез Сару из Роджерс-парка в ЛаБаг-Вудс?

— У Колина не было машины, — повторяет он. — Вы что, на «ты» с Колином Маккарти?

— Я знакома с его сестрой, — отвечаю я.

Он выдыхает и складывает ладони как для молитвы, на секунду прижимая кончики пальцев ко рту.

— Послушайте, я даже представить не могу, как тяжело для вас вот так потерять сестру, — начинает он, и ярость разгорается во мне с новой силой.

Злость на каждого копа, который высказывал моей семье свое мнение по поводу ситуации. Версия добровольного побега. Версия о беременности. Мысль о том, что Мэгги исчезла по собственному желанию или потому, что посмела заниматься сексом, посмела ездить в город без родителей. Как будто все полицейское управление Чикаго могло бы собрать вещи и отправиться домой, если бы молодые девушки просто научились хорошо себя вести и придерживаться правил.

Что ж, у меня для них есть новости. Я нарушила все возможные правила, но почему-то я еще здесь.

— Мне не нужна снисходительность, — огрызаюсь я. — Кто-нибудь хотя бы рассматривал какого-нибудь другого подозреваемого в деле об убийстве Сары? Вам хоть пришло в голову, что это мог совершить кто-то другой?

— Нет, — говорит он, встретившись со мной взглядом. Никакого притворства. Его прямота нервирует меня. — Послушайте меня, хорошо? — Его голос настолько тверд, что трудно противостоять его убежденности. — Это сделал он. Ту девушку убил Колин Маккарти. Нам даже не пришлось искать кого-то другого. Потому что иногда в подобных делах ты совершенно во всем уверен.

— Ну а я не так уверена, — возражаю я.

Он качает головой и, написав что-то на листке бумаги, протягивает его мне. Имя и номер телефона с чикагским кодом.

— Что это? — спрашиваю я.

— Имя парня, который работает в «Сан-Таймс», — отвечает Олсен. — Он освещал дело Кетчум. До смерти всем тогда надоел в управлении, но у него должна быть копия материалов по делу.

— Почему вы мне помогаете?

Удивительно, насколько просто все разрешилось. Я действительно получила то, за чем пришла.

— Думаю, вам нужно увидеть, что там, — отвечает он. — Зрелище неприглядное.



Олсен оказался прав. Репортер из «Сан-Таймс» с радостью согласился прислать мне электронную копию материалов по делу Сары Кетчум, когда я позвонила ему и рассказала о подкасте.

— Пацана просто прижали к стенке. — По телефону его голос гудит от возмущения. — По-моему, они тогда даже не пытались рассматривать других подозреваемых. То, что сейчас кто-то другой решил покопаться в этом деле — наверное, лучше и быть не может.

Распечатываю файл в офисе «ФедЭкс» на Кларк-стрит, нависая над выплевывающим страницы принтером, опасаясь, что кто-нибудь по ошибке заберет распечатку и увидит жуткие словесные описания тела Сары. Ничего не могу с собой поделать: мне хочется защитить ее, эту девушку, так похожую на Мэгги, прожившую всего на пару лет дольше, чем Мэгги. Не хочу, чтобы незнакомые люди видели список ее одежды, описание травм, улики, собранные с тела. Распечатав файл полностью, засовываю его в рюкзак и еду на велосипеде домой. Когда я представляю себе, что увижу на этих страницах, заранее прихожу в ужас.

Открыв дверь в квартиру, задеваю подсунутый под нее плотный конверт. При виде аккуратного почерка Эрика на записке внутри в горле встает ком кислоты.

«Марти!



Мой адвокат прислал эти бумаги. Это просто черновик. Пускай твой посмотрит. Я надеялся вручить их тебе лично, но получилось только так.

Непременно позвони, если возникнут вопросы. Береги себя.



Эрик».



На листе перед его подписью виднеется небольшая помарка, как будто он начал писать «С любовью», но передумал. В конверте наши бумаги о разводе. Не слишком подходящее время для проявления любви.

Было бы легко обидеться на формальный слог его записки, похожей на вежливое сообщение, адресованное коллеге. Но я достаточно хорошо знаю Эрика, чтобы понимать, что он, должно быть, мучился, придумывая эту записку, писал ее в коридоре за дверью моей квартиры среди выжженной арматуры и разлагающегося ковра. В этом проблема столь дружелюбного развода. От вежливости боль становится лишь сильнее.

Достаю телефон и отслеживаю его, наблюдаю за тем, как синяя точка, представляющая его мобильник, движется на юг по Милуоки-авеню. Интересно, чем он занят. Пытаюсь представить себе его лицо, его черты. Может быть, ему так же одиноко, как мне. Все жду, когда он вспомнит, что мы все еще можем отслеживать местоположение друг друга. Каждый раз, открыв приложение, готовлюсь к тому, что в этот раз мой доступ к его телефону будет заблокирован. Но каждый раз эта синяя точка по-прежнему на месте. И я не могу не гадать, забыл ли он или же он делает то же, что и я. Следит за мной. Гадает, о чем я думаю.

По-своему было бы намного проще, если бы Эрик на меня злился. Вот еще одно проблемное последствие тяжелого детства. Те, кто тебя любит, всегда прощают тебе дурное поведение. Если в морге объявится тело, которое, возможно, принадлежит твоей сестре, а ты весь следующий год будешь разваливаться на части так, что в конце концов обрушится вся твоя жизнь, те, кто любит тебя, будут продолжать любить тебя, даже когда от твоей жизни останутся одни руины. Даже если брак уже не спасти. Даже если обрушение твоих оград ранило их, возможно, непоправимо. А от их прощения чувствуешь себя только хуже.

Иногда я задумываюсь о том, можно ли было спасти наш брак, если бы Неизвестную не доставили в морг. Если бы я послушалась совета Эрика и поступила в магистратуру по криминологии, или стала бы волонтером в приюте для женщин, или снова обратилась бы к психоаналитику. Даже оглядываясь назад, понимаю, что это невозможно. Потому что без Мэгги моя жизнь подобна чашке со сколом — имитации совершенства, которым она могла бы быть, с острым краем, представляющим опасность, которой раньше не было. Бесполезной, но так переполненной воспоминаниями, что от нее не избавишься.

За те несколько часов, которые остались до выхода на работу, изучаю дело Сары Кетчум, ем замороженную пиццу и пью водку с оливковым соком, поскольку с прошлой недели не закупила вермут. В материалах содержится отчет об обнаружении тела Сары и отчет коронера, а также список улик, собранных в лесу, где нашли Сару, и у нее в квартире. На фотографиях с места преступления ее квартира выглядит одновременно голой и загроможденной. Вся мебель — подержанная, из ДСП: футон, кресло-папасан, кофейный столик из «ИКЕА». Стены увешаны постерами музыкальных групп. Florence + the Machine. The Lumineers. Arcade Fire. The Black Keys. А еще постер шести обнаженных спин, нарисованных в стиле обложек альбомов Pink Floyd; когда-то он встречался повсюду. На металлической стойке у стены в гостиной — стопка DVD-дисков, возле кровати — кипа модных журналов. Над столом фотография улыбающейся Одри Хэпберн в брильянтовом колье. В руке, обтянутой черной перчаткой, актриса держит сигарету в длинном мундштуке.

— Ты должна решить, — однажды наставляла меня Мэгги, сидя на полу у себя в комнате и набрасывая мой портрет, — кто ты: Одри или Мэрилин.

В семь лет я понятия не имела, о ком она говорит. Но, как всегда, была готова учиться у нее и не хотела демонстрировать свое невежество, опасаясь лишиться ее внимания.

— А ты кто из них? — спросила я, решив, что буду той, кого выберет она.

Мэгги хитро и озорно улыбнулась.

— Я — Эдди Седжвик[16], — сказала она, и я кивнула. Как будто — да, так и есть.

Листая отчет, провожу рукой по остриженным светлым волосам. В записях приводятся ссылки на фотографии, которых тут, к счастью, нет. Множество личных данных также удалены — вычищены для публичного потребления.

Но здесь по-прежнему много ужасов. Сару нашли лежащей лицом вниз и частично зарытой под кустами в ЛаБаг-Вудс через тридцать шесть часов после того, как ее сосед по квартире заявил о пропаже. В отчете указано, что прошлой ночью лил дождь, и единственные обнаруженные возле трупа следы принадлежали человеку, который ее нашел. На ней были футболка, джинсы и босоножки. В качестве причины смерти указано удушье. Подъязычная кость сломана, в глазах обнаружены точечные кровоизлияния. Все это соответствует вердикту. Под ногтем безымянного пальца правой руки нашли частички кожи, а внутри — сперму.

От прочтения материалов у меня болит все тело, от основания черепа до самого таза. Закрываю папку и кидаю ее в ворох бумаг на кофейном столике. Внезапно чувствую себя изможденной и чересчур пьяной.

Наполняю ванну в ободранной, тесной ванной комнате. Пускаю настолько горячую воду, что окошко над ванной тут же запотевает. Смотрю в глаза своему отражению в зеркале аптечного шкафчика. Я выгляжу старше двадцати девяти, у меня вялые светлые волосы, круги под глазами. Окунаясь в наполняющуюся ванну, чувствую себя лет на сто. Стискиваю зубы, дожидаясь, пока тело не привыкнет к ненормально горячей воде, скрывшаяся под водой кожа становится ярко-красной.

Вода постепенно поднимается до талии, до груди, до плеч, до горла, а я не могу не думать о Мэгги. Как же мне повезло, что я никогда не видела подобного отчета о сестре, перечня травм на ее теле, описания того, как она умерла. Подобные вещи нельзя узнать, не ощутив всего их ужаса, а это, возможно, все-таки слишком высокая цена за подобные знания. Я сжимаю эту мысль, словно жемчужину между зубами, и погружаюсь в воду с головой. Пусть жар выжжет все остальные мысли. Вокруг меня, словно ореол из золотистых, мертвых листьев, поднимаются мои волосы.

Глава 7

На следующее утро мы с Авой едем в тюрьму. Дорога занимает чуть больше трех часов, поскольку, прежде чем выехать из города, мы остановились выпить кофе, а потом по пути забежали в туалет в «Макдоналдсе» и купили хашбрауны. За рулем Ава, потому что я не водила машину уже лет двенадцать. Кроме того, в ее старинном на вид «фольксвагене Кабрио» ручная коробка передач, а я так и не научилась водить машину с механическим приводом. Когда она подъехала к тротуару на кабриолете конца девяностых, я даже застыла от удивления, но Ава лишь пожала плечами.

— Тед тоже считает меня сумасшедшей. Но в рекламе играла песня «Pink Moon»[17], — говорит она. — С тех пор я и мысли не допускала ни о какой другой машине.

Я начинаю кое-что понимать насчет Авы. Если убрать дизайнерскую одежду, роскошный дом и мужа, похожего на Адониса, останется женщина, которая способна любить что-то, даже если это ей совершенно не подходит. Хотя Ава, скорее всего, может позволить себе машину в пятьдесят раз дороже «Кабрио». Хотя она единственная женщина в «Макдоналдсе» с «лубутенами» на ногах. Все равно она водит эту громоздкую машинку, потому что ей наплевать, насколько глупо любить ее из-за рекламы. Все равно она заказывает две порции хашбраунов.

— Как тебе удалось убедить начальника тюрьмы согласиться на это? — спрашиваю я, допивая кофе с горелым и горьким привкусом из картонного стаканчика. — Моя коллега сказала, что подкастерам почти невозможно получить разрешение на запись интервью в тюрьме.

— Тед попросил кое-кого об услуге, — отвечает Ава. — Он занимается крупной застройкой в Нортсайде. Олдермен связался с тюремным начальством.

— Повезло, что у него есть такие связи.

— Это сейчас ему везет, — поправляет Ава. — Семь лет назад, когда Колину только вынесли приговор, у нас было так мало денег, что мы едва смогли нанять адвоката.

— Правда? — в недоумении спрашиваю я.

— Я училась на медфаке и была по уши в долгах, — говорит Ава. — Тед только-только получил лицензию. А родители Теда не собирались оплачивать счета брата его девушки за судебный процесс по делу об убийстве.

Горькая нотка в ее голосе выдает обиду, которая, вероятно, стеной стоит между Авой и родителями ее мужа. Возможно, даже между ею и Тедом. Еще один оголенный провод…

— Никогда не знаю, что ждет меня во время этих визитов, — говорит она, слегка приглушая радио.

Играют летние хиты девяностых. Музыка больше подходит для дорожного приключения миллениалов, нежели для поездки в тюрьму. Но, наверное, чем чаще преодолеваешь этот путь, тем меньше он напоминает серьезное, важное событие и превращается в обычную долгую поездку на машине.

— Мне кажется, тюрьма в некотором роде умерщвляет его эмоции, — говорит Ава. — Чем дольше он там, тем сложнее ему представить, что он когда-нибудь выйдет на свободу. Сразу после вынесения приговора я была уверена, что вытащу его оттуда через год. Видимо, я и его в этом убедила. Но годы идут, а он все еще в тюрьме, и от этого злится все больше. Чаще лезет в драки, подвергает себя опасности. Судя по всему, поддерживая в нем надежду, я сделала только хуже.

— Надежда — это… — Пытаюсь подобрать верное слово, чтобы описать чувство, которое я воспринимаю как осколок стекла. На вид хрупкий, блестящий, но если сжать его слишком сильно, может и порезать. — Сложная штука.

— Кому-кому, а уж тебе это известно, — отвечает Ава. — Надежда может очень быстро обернуться против тебя.

Думаю, ей это тоже известно, — ясно по тому, как она произносит эти слова. Она понимает то, о чем многие не догадываются: чрезмерная надежда может тебя уничтожить.

За окном дома сменяются полями соевых бобов. День хмурый. Повсюду коровы. То и дело на лобовое стекло падают капли дождя, стираемые быстрым движением дворников. Все вокруг окрашено оттенками серого и размытого грязновато-зеленого. Вдалеке невидимое солнце рисует сквозь тучи молочно-желтые узоры.

— Я говорила с одним из копов в Роджерс-парке, — говорю я. — Он не сомневается, что поймали преступника.

— Ну да, они все были в этом убеждены с самого начала, — отвечает Ава. — Какие бы альтернативные версии или другие улики мы им ни предлагали, какие бы слабые места ни находили в их расследовании, они так и не переменили свое мнение. Они всегда были твердо уверены, что Колин виновен.

— Он помог мне достать материалы по делу, — говорю я.

— Ты взяла их с собой?

Киваю. Папка у меня в сумке вместе с микрофоном и портативным диктофоном, который купила мне Андреа.

— Детектив, кажется, думал, что ознакомление с ними меня убедит.

— И как, убедило? — спрашивает она.

— Не знаю, — отвечаю я. — У Сары нашли следы его ДНК. Под ногтем. И… — Не хочется произносить слово «сперма», поскольку речь идет о брате Авы.

— Он признает, что в тот день они занимались сексом, — отвечает Ава, похоже, угадав причину моих колебаний. — Этим объясняются многие улики, которые использовались против него на суде.

— И мы просто должны поверить ему на слово? — спрашиваю я, стараясь сдержать удивление.

Прочитав материалы по этому делу, я смогла вновь сосредоточиться на том, что действительно важно: на Саре. Моя задача — не освобождение Колина. Я здесь, чтобы узнать, что произошло с девушкой, узнать историю, которая выходит за рамки того, что можно и чего нельзя доказать в зале суда. Время от времени неплохо об этом вспоминать.

— Открой мою сумку, — говорит она, указывая на сумку бренда «Берберри» на заднем сиденье. — Там лежат бумаги, которые тебе стоит увидеть.

Потянувшись назад, хватаю сумку. Мягкая кожа тяжелее, чем я думала. Вытаскиваю пачку бумаг и просматриваю их. Это вариант материалов по делу Сары без цензуры. Сравниваю со своим экземпляром, из которого изъяты все личные данные.

— И что? — говорю я. — Они практически одинаковые.

— Да не совсем, — возражает Ава. — Посмотри на страницу, где перечислены улики.

Сравниваю две страницы. В папке Авы — ксерокопия с затененными краями и частицами пыли. Мой вариант похож на скан, вычищенный черно-белый pdf-файл. Однако данные там одинаковые.

А потом я присматриваюсь повнимательнее. В ксерокопии едва заметно какое-то примечание в графе «Улики, собранные в квартире жертвы», и выглядит оно так, словно его замазали.

— Что здесь написано? — спрашиваю я, прищурившись разглядывая нечеткую копию.

— Это третий образец волос, — отвечает Ава. — Его убрали из списка первоначальных улик до того, как он оказался в открытом доступе.

— Правда?

— Боялись, это покажет, что в квартире Сары во время убийства был кто-то еще, — говорит Ава. — В ванную Дилана можно пройти через гостиную, но Сара пользовалась главной ванной. Чтобы попасть туда, надо было пройти через спальню. Так что полиция решила, что это вызовет обоснованные сомнения на суде.

— Разве волос не мог принадлежать гостю или кому-то, кто жил там раньше?

Ава качает головой.

— У нее была такая сетчатая затычка для слива. В ней застрял волос. Так что это наверняка произошло недавно. А ее сосед сказал, что за последние несколько недель никто, кроме Колина, не приходил в гости.

— Значит, в ее квартире побывал кто-то, чье присутствие она скрыла от соседа.

— Принимал душ в ее квартире, — подчеркивает Ава.

— Думаешь, Сара встречалась с кем-то еще? Изменяла Колину? — спрашиваю я, но Ава оставляет мой вопрос без ответа.

— Как считаешь, почему полицейские так уверены, что поймали виновного? — спрашивает она. — Потому что они элементарно оставили без внимания вероятность того, что преступником мог быть кто-то еще. Это называется «сокрытие улик». Они устраняют все, что может поставить под сомнение результаты их расследования. Мы узнали об этом только после вынесения приговора. Кто-то из прокуратуры слил информацию нашим адвокатам. До сих пор не знаем кто.

Говоря о полиции, она использует множественное число. Но скрыть улики по делу Колина, конечно же, решило не все полицейское управление Чикаго в целом. Это наверняка был детектив Ричардс. Человек, несколько часов просидевший со мной в ночь исчезновения Мэгги, наблюдавший за тем, как я листала разложенные передо мной тяжелые папки с фотопортретами. Сказавший мне, что я ему очень помогла, хотя я не узнала ни одного человека. «Один из хороших парней, — думала я каждый раз, когда сталкивалась со свидетельствами о должностных преступлениях сотрудников полицейского управления Чикаго. О расизме и жестокости. С новыми историями о незаконном задержании и секретных тюрьмах в стиле ЦРУ. — По крайней мере, за дело моей сестры взялся один из хороших парней». Однако теперь я в этом не так уверена.

— Но разве одного этого недостаточно, чтобы вновь открыть дело? — спрашиваю я.

— Если верить апелляционному суду штата Иллинойс, нет, — отвечает Ава. — Там сказали, что простого наличия волоса в душевом сливе недостаточно, чтобы защита могла установить обоснованные сомнения.

— А ДНК анализировали?

— Когда мы подали апелляцию, — отвечает Ава. — Но результат не совпал ни с кем из причастных к делу и ни с кем из базы данных. Так что это тупик.

— Господи, — говорю я, снова подумав о детективе Олсене. О том, с какой охотой он помог мне достать отредактированные материалы по этому делу, в которых ничего не говорилось о волосе из душа Сары. Он был уверен, что Сару Кетчум убил Колин. Эта идея ни на чем не основана и исчезает так же легко, как вода сквозь пальцы. — А вторая апелляция?

— Неэффективная защита, — отвечает Ава. — Через три года после вынесения приговора адвокат Колина скончался от передозировки «Викодина». Выяснилось, что он много лет страдал зависимостью, и есть доказательства, что во время большей части процесса над Колином он был под кайфом.

— И этого тоже недостаточно?

— Марти, несколько лет назад суд отказался удовлетворить апелляцию человека, чей адвокат взял и заснул во время перекрестного допроса свидетеля, — отвечает Ава. — Мой совет? Сделай так, чтобы тебя вообще не обвиняли в убийстве.

— Неплохой совет, — говорю я.

Начинаю понимать, почему Колин злится. Думаю о том, сколько лет прошло с тех пор, как пропала Мэгги. Возможно, рано или поздно утрата надежды просто становится прагматичным выбором.



До тюрьмы мы добираемся поздним утром. Ава уже объяснила, что будет дальше, поэтому я готова к металлодетекторам, бланкам, разрешающим посещение, обыску, который проводит скучающая охранница в синих латексных перчатках. Похоже, охрана с особым подозрением относится к Аве, одетой в деловое платье и туфли на шпильках, а заодно и ко мне. Потому что среди остальных визитеров мы выглядим лишними. Аву дважды спрашивают, адвокат ли она, и Ава дважды качает головой. Еще большее подозрение вызывает распечатка электронного письма от начальника тюрьмы, в котором говорится, что нам разрешено взять с собой в комнату для визитов оборудование для записи звука. Нас заставляют ждать двадцать минут. За это время охрана дозванивается до начальника тюрьмы, чтобы тот подтвердил разрешение.

Но все выглядит не так, как я себе это представляла. Не как в кино, где показывают ряд стульев по обе стороны стойки с плексигласовым экраном посередине. Нет, нас провожают в просторную комнату, где в свободном порядке расставлены зеленые пластиковые столы. Большая часть из них уже занята группами. Парами. Семьями. Некоторые привели с собой детей. А заключенные одеты не в оранжевое, как по телевизору, а в серое.

Занимаем места за пустым столом, и я достаю из сумки диктофон, подключаю внешний микрофон и ставлю все это на стол между нами.

— Колин не станет возражать? — спрашиваю я, указывая на оборудование.

Ава качает головой.

— В этом весь смысл нашего визита, разве нет?

Я не успеваю ответить, потому что краем глаза замечаю рыжие волосы, поворачиваюсь и вижу, как в комнату входит Колин Маккарти. На фоне медно-рыжих волос его кожа выглядит болезненно бледной, едва ли не желтушной, а редкая щетина вокруг рта напоминает мне о том, как он все-таки молод. Двадцать пять лет. Но у него такие же глаза, как у Авы, большие и синие, хотя в обрамлении светлых ресниц они кажутся ярче, будто капли лазурной краски. Рот искривлен в почти кошачьей усмешке, а жилистые руки покрыты вздувшимися венами. Он двигается с преувеличенной развязностью, словно подражая боксеру во время выхода на ринг.

— Сестричка, — говорит он, подойдя к Аве и обняв ее одной рукой с напускной небрежностью. Как будто они встретились не в тюремной комнате для визитов, а на барбекю на чьем-то заднем дворе.

— Это Марти, — повернувшись ко мне, говорит Ава.

Мне не нравится, как Колин осматривает меня. Бросив взгляд на диктофон на столе, он что-то отвечает. У него мелкие квадратные зубы, которые делают его еще моложе. Слов я не разбираю, но язык немного похож на испанский. Вспоминаю свой разговор с Тедом. Ну да, они говорят по-португальски.

— Что? — спрашиваю я.

— Не обращай внимания, — говорит мне Ава и, глядя Колину в глаза, хлопает его по плечу, словно усталая школьная учительница, укоряющая ученика. — Она пришла помочь тебе. Давай-ка ты сядешь и ответишь на кое-какие вопросы.

— Конечно, — отвечает он с улыбкой Чеширского кота. Его голос выше, чем я думала. — Рад познакомиться.

— Жаль, что не при других обстоятельствах, — говорю я, но это простая вежливость.

Колин мне уже активно не нравится. Знаю я таких типов. Подобное сочетание развязности и хамоватости убеждает меня, что он как раз из тех, кто готов сломать бильярдный кий о спину другого человека за то, что его обозвали гомофобным ругательством. Неудивительно, что присяжные ему не поверили.

— Что, на сей раз без Теда? — спрашивает Колин, оседлав пластиковую скамью. Мы с Авой сидим напротив него.

— Не его день, — отвечает Ава, и Колин тихо усмехается.

— Теду я не нравлюсь, — сообщает мне Колин, как будто очень этим гордится.

Вообще он подозрительно доволен собой, что несколько странно для человека, получившего пожизненный срок. Держится так, будто хочет быть именно здесь.

— Неправда, — возражает Ава, но это довольно слабая попытка убедить нас в обратном, и мы оба это понимаем.

— Что у тебя с рукой? — спрашиваю я, указывая на его левую руку.

Три пальца в шине, на тыльной стороне ладони — темные синяки.

— Поругался с одним местным. Уже не впервой, — отвечает он, быстро убирая руку, когда Ава тянется к его запястью.

— Дай посмотреть, — просит она.

— Знаешь, тут вообще-то есть врачи, — говорит он. — Мне сделали рентген и все такое. Настоящая медицина двадцатого века.

— Из-за чего на этот раз подрался? — спрашивает Ава.

— Так, из-за пустяка, — отвечает Колин. — Знаешь, что тут было в прошлые выходные? — Он обводит рукой комнату для посещений. — Брат Гая женился. Всю церемонию провели прямо здесь, клятвы и все такое, чтобы мой приятель мог присутствовать. И знаешь, у всех глаза были на мокром месте.

— К чему ты клонишь, Колин? — настолько невыразительным тоном спрашивает Ава, что вопрос кажется риторическим.

— Я просто хочу сказать, было бы здорово, если бы ты пригласила меня на свадьбу, — говорит Колин и снова поворачивается ко мне. Его рот все время кажется влажным. — Вместо этого они поженились в отеле «Дрейк». Тут было бы дешевле.

— Ну, малыш, — отвечает Ава, — когда тебя обвиняют в убийстве, кое-какие семейные мероприятия придется пропустить.

Она напоминает мать, которая предупреждает ребенка, что тот не получит десерт, поскольку не сделал до конца домашнюю работу. Колин весело смеется, и я впервые замечаю в нем что-то, кроме игры в крутого парня. Намек на очарование, которым он, вероятно, когда-то обладал. Когда-то этого хватило, чтобы привлечь такую девушку, как Сара Кетчум. Девушку, которую учили смотреть глубже, искать в хулигане тайное уязвимое место, которое так и ждет, чтобы его обнаружили.

— А что у тебя за история, Марти? — спрашивает он.

— Я думала, это я должна брать у тебя интервью, — отвечаю я. Меня несколько удивляет, что Ава до сих пор не рассказала ему мою историю.

— Сразу к делу, — говорит он. — Мне нравится. Ладно, что ты хочешь узнать?

— Наверное… — начинаю я. Его резкость застает меня врасплох. — Пожалуй, расскажи мне, что ты помнишь о той ночи, когда пропала Сара.

В ответ на вопрос он медленно носом втягивает воздух. Потом пожимает плечами.

— Странно, — говорит он. — Я так много думал о той ночи, что теперь уже не уверен, где настоящие воспоминания, а где то, что я в некотором роде сочинил сам. Понимаешь?

— Не совсем, — отвечаю я.

— Ну, типа, все как в тумане. Мы были под кайфом, и я не приглядывался к ней, понимаешь? Я же не знал, что вижу ее в последний раз. Когда пытаюсь вспомнить, получается неправильно. Например, я готов был поклясться, что она уходила в розовом платье, — говорит Колин. — Она все время его носила, потому что оно было короткое, а у нее были шикарные ноги. Но потом выяснилось, что нет. Когда ее обнаружили, на ней были джинсы и белая футболка. Значит, я, наверное, вспоминал другую ночь, когда на ней было то платье.

— Это называется ложное воспоминание, — перебивает Ава. — Иногда мозг создает воспоминания о том, чего на самом деле не было. Вроде как заполняет пробелы неверной информацией. Вообще это одна из главных проблем в случае со свидетельскими показаниями. Очень часто человек видит то, что хочет видеть.

«Например, машину, которая в моих воспоминаниях то синяя, то серая, то серебристая, — думаю я. — Как лицо человека, которое я так и не смогла узнать».

Эти мысли, словно возникшие из ниоткуда, преследуют меня. Легкие, как пар. Может, я сама все это придумала. Может быть, мужчина и машина растворятся от малейшего дуновения.

— Но я имею в виду, это был обычный день, — говорит Колин. — Утром я был на занятиях, а потом пошел к ней.

— Она тоже была на занятиях? — спрашиваю я.

Он качает головой.

— Она проучилась в художественной школе семестр или два, но потом бросила и съехалась с этим своим дружком. Оба работали в одном агентстве по трудоустройству.

— Дилан Джейкобс, так? — спрашиваю я, пытаясь добавить подробности.

Имя Дилана часто встречалось в полицейском отчете. Сначала он упоминался как человек, заявивший об исчезновении Сары, потом как возможный подозреваемый. По крайней мере до тех пор, пока копы не сосредоточили внимание на Колине. Другом мужчине в жизни Сары.

— Верно. Дилан. Настоящий… — Взгляд Колина падает на цифровой дисплей диктофона. — Ну, он все время высказывал свое мнение об окружавших Сару людях.

— Людях вроде тебя? — уточняю я.

— Кажется, чувак думал, что Сара должна встречаться с кем-то типа него, — говорит Колин, откидываясь назад и скрестив руки на груди. Эта поза выражает спокойную уверенность в себе, которая может быть либо насквозь фальшивой, либо абсолютно искренней. — Оказалось, что чувствительные парни ее не привлекали.

— У него есть алиби, так? — спрашиваю я.

— На той неделе он работал в колл-центре, — отвечает Ава. — Там записывают все звонки сотрудников. Его голос звучит на пленке в течение всего отрезка времени, когда Сару, скорее всего, похитили.

— К тому же ты бы видела этого типа, — усмехается Колин. — По-моему, он ни разу за всю жизнь не был в спортзале. Если бы он напал на Сару, она сумела бы отбиться.

— Он милый, — поправляет Ава. Наверное, для меня. — Устроил ей вечеринку-сюрприз на день рождения, всех нас пригласил и все такое. Он звонил мне пару раз после того, как Сара пропала. Мне показалось, ему больше не с кем было о ней поговорить.

— Он устроил эту вечеринку, чтобы выставить меня в дурном свете, — говорит Колин. — Чтобы все выглядело так, будто он сам все это придумал и спланировал. Как будто я сам не устроил бы ей вечеринку-сюрприз.

— Да брось, дорогой, конечно, ты бы не устроил. У тебя немало уникальных качеств, но планировать ты не умеешь. — В ее голосе достаточно сарказма, чтобы сразу стало ясно: немногие из качеств Колина стоит считать уникальными.

— Ну и ладно, можно я расскажу дальше? — говорит Колин, как будто именно по вине Авы мы отошли от темы. Взмахом руки она предоставляет ему слово. — Ну вот, — продолжает Колин. — Этот козел на той неделе работал, но у Сары был выходной. Так что мы встретились у нее на квартире и пообщались. Немного покурили, перепихнулись, сделали салат с курицей и посмотрели фильм. А потом ей надо было на встречу с друзьями, поэтому я прилег у нее в комнате, пока она собиралась.

— Почему ты не пошел с ней? — спрашиваю я. — На встречу с друзьями?

— Они меня не особо жалуют, — отвечает Колин, ухмыляясь так же, как когда упомянул Теда. — Знаю, трудно себе представить. Но она все еще общалась с приятелями из художки, а они, по-моему, все считали, что это из-за меня она бросила учебу.

— Это правда? — спрашиваю я, и Колин смотрит мне прямо в глаза без всякого выражения.

— Нет. — От этого короткого слова мне становится не по себе, хотя толком не могу понять почему.

— Она попрощалась перед тем, как уйти? — спрашиваю я, пытаясь загладить явно лишний вопрос. Пытаясь снова разговорить его.

— Ага. Разбудила меня и велела запереть дверь, когда буду уходить.

— У тебя был ключ от ее квартиры?

— Нет. Замок был прямо в ручке. Знаешь, такая ручка, которую можно просто повернуть и закрыть дверь. — На мгновение он замолкает и задумчиво кусает нижнюю губу. — Иногда мне кажется, что мне это приснилось. То, что она разбудила меня, поцеловала. Потому что я мог бы поклясться, что она уходила в том самом платье.

Теперь он выглядит почти тоскливо. И внезапно в нем проскальзывает какая-то нежность, неожиданно обнажившаяся под маской надменности и грубости. Все же он еще совсем мальчишка.

— Что было потом? — спрашиваю я, просто потому что хочу приоткрыть эту часть его натуры, вставить что-то в пространство, которое он создал между тем, кем он был, и тем, кем мог бы стать. Хочу, чтобы он продолжал говорить.

— Я поспал еще, — говорит он. — Встал, принял душ и поехал к бабушке на день рождения.

— Как ты туда добрался? — спрашиваю я.

— На такси.

— Полиция это проверила, — перебивает Ава. — Водителя нашли, его история соответствует установленной хронологии событий. Он вспомнил, что Колин молчал и что у него были мокрые волосы. Ничего, что могло бы использовать обвинение.

— Бабушка умерла, — тихо всхлипывает Колин. — Скончалась сразу после суда. Тогда я в последний раз отмечал ее день рождения.

Знакомая жалоба — время, потерянное за решеткой. Украденные годы и утраченные люди. Но я все еще сестра Мэгги Риз, и какая-то часть меня противится распускающейся, как бутон, жалости по отношению к Колину. В конце концов, он все еще здесь. И его сестра тоже. Они по-прежнему могут рассмешить друг друга. Его потерю нельзя даже сравнить с потерей, которую перенесла семья Кетчумов. Время ничего не значит. У меня потерянного времени накопилось на целую жизнь.

— Расскажи мне о Саре.

Сара — вот причина, по которой я здесь. Не Колин. Даже не Ава. Я хочу понять, кем была Сара Кетчум, чтобы ее история не ограничивалась отголосками ее убийства. Чтобы она не стала просто очередной мертвой девушкой.

А еще я хочу увидеть лицо Колина, когда он будет описывать ее. Потому что в глубине души я действительно верю, что смогу понять, он ли ее убил.

— Ну, — говорит он, поворачивая лежащие на столе руки ладонями вверх, как будто молится. — Она была умная. — Он четко проговаривает это слово, чтобы придать ему значимость, как будто если ясно произнесет все звуки, это подчеркнет интеллект Сары. — Она точно не должна была работать в хреновом агентстве по трудоустройству.

— Так почему же она там работала? — спрашиваю я.

— Она была немного с приветом, — объясняет он. — В смысле, не сумасшедшая, а типа: «Я не стану брать долбаные деньги у папочки». Ее отец вроде как бросил ее маму, когда Сара еще подгузники носила. У него была куча денег, а он все равно боролся с ее мамой за каждый цент алиментов. Она рассказывала, они как-то провели зиму в арендованной квартире, где постоянно отключали горячую воду, а отец отказался дать им авансом следующую выплату, чтобы они переехали в другое место. — Его лицо дергается, как будто от злости. — Это он оплачивал ее колледж, но его бесило, что она изучает дизайн модной одежды. Все время грозился лишить ее денег, если она не сменит специализацию. Поэтому она бросила на фиг учебу и избавилась от его власти. Вполне в духе Сары: ей было проще бросить колледж, чем позволить кому-то выбирать за нее.

— Отец разозлился? — спрашиваю я.

— Господи, ты бы слышала, как он орал на нее по телефону, — говорит Колин. — Из другого конца комнаты было слышно. Он нес всякую ахинею, типа, что она импульсивная дура, прямо как ее мать, и что он не позволит своей дочери бросить хренов колледж. По правде говоря, очень жестоко.

Бросаю взгляд в сторону Авы, но она уже качает головой. Как будто читает мои мысли. Как будто симпатия, возникшая между нами, уже способствует телепатии.

— У отца тоже алиби, — говорит она. — Играл в гольф с какими-то мужиками с работы.

— К тому же нельзя так сильно злиться на ребенка, если не любишь его, да? — неуверенно говорит Колин.

«Так чувствует себя мальчишка, которого постоянно бил отец», — думаю я. Впрочем, безразличие моей семьи — обратная сторона той же самой жестокости. Ничего из того, что я делала, не могло отвлечь их от мыслей об исчезновении моей сестры.

Замечаю, что за столами вокруг нас началось движение. Все как будто одновременно собирают вещи. Снова бросаю взгляд на Аву.

— Время почти вышло, — говорит она.

Кажется, это невозможно, но, посмотрев на часы, я понимаю, что она права. Мы провели здесь почти час.

— Ты вернешься? — спрашивает Колин, и я не могу понять, к кому он обращается: к Аве или ко мне.

— Конечно, — отвечает она.

Я молчу.

Мы с Авой молча идем к ее машине. По ощущениям путь от тюрьмы к парковке напоминает побег. Только сейчас я понимаю, что эти стены вызывают клаустрофобию. Постоянный прицел камер наблюдения, постоянное присутствие охраны. Представляю, как живу здесь, не имея возможности пройти более ста ярдов в любом направлении, и не могу подавить прилив жалости к Колину, пусть это и неправильно.

— Ну? — говорит Ава, открывая дверцу. — Что думаешь?

Сев в машину, вжимаюсь в пассажирское сиденье. Проигрываю все это у себя в памяти, пытаясь проанализировать разговор, вспомнить каждое слово.

— Что он тебе сказал, когда вошел? — спрашиваю я.

— Ах, — чуть закатив глаза, говорит она. — Это по-португальски. Своего рода семейная фишка. Мы иногда переходим на него.

— Знаю, Тед рассказал, — отвечаю я, заметив ее попытку уйти от ответа. — Так что он сказал?

— Пошутил, что если уж я собираюсь приводить ему женщин, он бы предпочел, чтобы грудь была побольше, — слегка скривившись, отвечает она.

Почему-то тот факт, что она все же рассказывает мне об этом, вызывает у меня доверие. Она говорит честно, хотя это ее явно смущает. Хотя эти слова могут оскорбить меня. Как будто Колин — очередная вещь, которую она любит, хотя знает, что не стоит. И подобной преданности достаточно, чтобы я могла принять решение.

— Слушай, — продолжает она. — Он, конечно, свинья. Признаю. Но клянусь, он не убийца.

— Ага, — отвечаю я. Она заводит машину и дает задний ход. — Знаю.

Глава 8

Спустя два дня мы с Андреа сидим за микрофонами друг против друга в маленькой студии у нее в спальне, между нами лежат открытые материалы по делу. Естественно, Андреа хочет записать этот разговор. Совсем как когда нашли Неизвестную, а она включила диктофон еще до того, как я вернулась за столик в маленьком бистро в Лейквью. Она уже записывала, хотя еще не знала, что произошло.

— Итак, — говорит она сейчас. — Давай сначала. Постарайся меня убедить.

«Убедить?» — думаю я. Но в чем? Связать убийство Сары с исчезновением Мэгги? Попробовать доказать невиновность Колина Маккарти? Или просто дать понять, что вся история целиком достаточно интересна, чтобы вытянуть наш второй сезон, даже если мы не уверены ни в первом, ни во втором?

Ну, я хотя бы знаю, как начать. Я достаточно давно занимаюсь подкастом, чтобы знать: все определяет нарратив. Попросив меня начать с самого начала, Андреа имеет в виду именно это. Не просто с начала дела Колина, но с начала моей истории. Какова бы ни была моя роль во всем этом, я должна ее сыграть. И я — та, кому доверяют наши слушатели, независимо от того, достойна я этого или нет. Вергилий в этом особом аду.

— Итак, было утро после церемонии награждения АПА, — говорю я в микрофон.

Андреа едва заметно кивает. Именно это она и хотела услышать. Я начинаю с рассказа о загадочном звонке Авы, о своих первых впечатлениях от нее, когда она вошла в бар, о том, как я обнаружила, насколько близко дом на Гэлли-роуд расположен к дому, где я выросла, как Ава убедила меня рассмотреть дело Колина.

— И она права, — продолжаю я. — В материалах по делу есть нестыковки. Что бы ни произошло в той квартире, все не так однозначно, как утверждает прокурор.

— То есть ты думаешь, что одного светлого волоса в ванной Сары Кетчум достаточно, чтобы возникли обоснованные сомнения? — уточняет Андреа.

Она явно в восторге от возможности сыграть роль прокурора в данном случае, хотя хорошо это скрывает. Андреа наверняка затянуло бы в мир юриспруденции, если бы журналистика не добралась до нее раньше.

— Самого по себе? Вряд ли, — говорю я. — Но если принять во внимание другие неучтенные детали этого дела — например, как Колину удалось перевезти тело в рамках установленной полицейским управлением Чикаго хронологии событий? — все вдруг начинает казаться притянутым за уши. А если учесть внешнее сходство Сары и Мэгги, а также близость их проживания…

Замолкаю, потому что это самый слабый из всех моих аргументов. Нельзя допустить, чтобы все выглядело так, будто мне слишком сильно хочется связать эти два дела. Я не могу выставить напоказ собственное неуемное желание получить ответы. Наши критики будут требовать беспристрастности. Пытаюсь осторожно подобрать слова.

— Слушай, эти два преступления действительно были совершены с интервалом во много лет. Но если бы это было не так, если бы между ними прошло хотя бы на пару лет меньше, сходство стало бы более очевидным, как только Сару объявили в розыск. Против только два фактора: время и осуждение Колина Маккарти за убийство Сары. Но если бы полиция Чикаго не сосредоточила все свое внимание только на Колине, у нас было бы два нераскрытых преступления против молодых девушек, внешне очень похожих. Обе какое-то время жили по соседству, обеих забрал мужчина на машине примерно в одно и то же время суток. Так что я думаю, это стоит расследовать. Мне кажется, тут с первого взгляда не все так ясно…

— Хорошо, допустим, все это правда… — говорит Андреа, но я уже вижу, что поймала ее. Ее колено дергается под столом. Сдерживаемая энергия, которую необходимо пустить в нужное русло. — Как думаешь, с чего начать? Этому делу уже семь лет, а Колин уже проиграл две апелляции.

— Думаю, у нас преимущество, потому что нам есть с чем сравнить это дело. Если предположить, что Сара и Мэгги были каким-то образом связаны, то начать стоит именно с этого. Попытаться как можно больше узнать о Саре Кетчум и разобраться, насколько на самом деле крепка связь между ними.

— Хорошо, — отвечает Андреа. — Ну что ж, пожалуй, начнем.

Она нажимает на клавишу, выключая запись, и снимает наушники. Я тоже.

— Что думаешь? — спрашиваю я, как будто уже битый час не говорила с Андреа. Как будто только сейчас намереваюсь добраться до настоящей Андреа.

— Сколько кофе ты выпила? — спрашивает она.

— А что, я выгляжу маниакально?

Ответ: уже три чашки. Но ей я этого не скажу.

— Не очень. Просто я не хочу, чтобы казалось, будто ты воспринимаешь все слишком близко к сердцу.

— Кто бы говорил, — отвечаю я, указывая на ее дергающееся колено.

Колено замирает. Однако у Андреа все на лице написано. Стоит ей попытаться контролировать один выдающий ее жест, как появляется другой. Всего через несколько минут она начнет кусать ногти или дергать молнию толстовки.

— Знаешь… — говорит она, но потом замолкает, словно сомневаясь, стоит ли продолжать.

— Что?

— Ничего, — говорит она. А потом: — Мне звонил Эрик.

— Мой Эрик? — спрашиваю я и тут же упрекаю себя: он уже не мой.

— Да, — отвечает Андреа. По-моему, доброжелательным тоном. — Сказал, давно с тобой не общался.

— Ну, мы же разводимся… Не думаю, что сейчас подходящее время для общения.

— Думаю, он бы оценил периодическое доказательство того, что ты жива.

Закатываю глаза.

— Постараюсь почаще обновлять Инстаграм.

— Честно говоря, я сомневалась, отвечать ли на звонок, — добавляет она. — В смысле, надо ли мне его игнорировать? Ты не объяснила, насколько мне следует на него злиться.

— Вообще не следует, — отвечаю я, хотя мысль о праведном гневе Андреа, направленном в мою защиту, весьма соблазнительна. Но Эрик этого не заслужил. — Он не виноват.

— Дорогуша, я сама в браке, — отвечает она. — Так что мне трудно в это поверить. К тому же все говорят, измена — всего лишь симптом более серьезной проблемы.

«Симптом более серьезной проблемы», — думаю я. Или тысячи крошечных проблемок, всей правды, которую я все эти годы утаивала от него.

— Конечно, так и есть, — отвечаю я.



В отличие от Андреа я хорошо скрываю то, что может меня выдать. Если мои тайны прорываются на поверхность, это потому, что внутри у меня началось землетрясение. От такого количества энергии переворачивается весь мир.

Эрик не виноват, что я так долго скрывала от него все это. Он вошел в мою жизнь именно в то время, когда я пыталась определить, кем хочу быть вне Сатклифф-Хайтс и подальше от людей, знавших меня только как сестру Мэгги Риз. В двадцать один год Эрик был потрясающе серьезен. Изучал экономику в Северо-западном университете и вел себя как мужчина средних лет в роскошном теле игрока в лакросс из старшей школы.

И мне так нравилось, что я представляю для него загадку. Его упорядоченному разуму, казалось, было трудно разгадать меня. Он хмурился в ответ на мое безрассудство и сарказм и то, что я поцеловала его прямо во время второго свидания, а не стала ждать, пока он проводит меня домой и поцелует сам. Мне нравилось то, как я ставлю его в тупик и как далеко я от всех, кто хорошо меня знает. Проведя большую часть своей недолгой жизни в бесплодных попытках привлечь внимание родителей, я обожала находиться в центре его внимания. Так что он не виноват, что я решила — неосознанно — стать девушкой его мечты. Кем бы она ни была. Я хотела быть ею.

В конце третьего курса, устав от общежития и соседей, я переехала к нему в квартиру за пределами кампуса. Эрик был милым, разумным, умел готовить и никогда не позволял мусору заполнить корзину, прежде чем вынести ее. Я хотела выйти вместе с ним в мир. А любить настолько простую, четкую, упорядоченную, восхитительно взрослую жизнь было так легко. По тем же причинам любить Эрика тоже было легко.

Мы поженились через год после того, как я закончила университет. Купили квартиру с тремя спальнями и задним двором, где посадили помидоры. И в те первые годы я заставила себя поверить, что могу быть нормальным человеком. Я могла уменьшить Мэгги, превратить ее в примечание к своей жизни, как погибшую подругу детства Эрика. В конце концов, в нашей общей жизни было что терять. Мы покупали подержанные пластинки и без всякого повода заказывали столик в «Алини». «Среда — вот наш повод». Мы ходили на званые обеды и поражали коллег Эрика, будучи парой, которой, кажется, особенно повезло, потому что оба перебороли нечто страшное. Моя история превратилась в материал для бесед на коктейльных вечеринках. Мы получили сезонный пропуск на фестиваль «Равиния» и каждый год ходили на все концерты, будь то Чикагский симфонический оркестр или группы, исполнявшие каверы на хиты семидесятых. Сидели на траве и пили дешевое вино, а вокруг горели свечи с ароматом цитронеллы. Эрик познакомил Андреа со своей бывшей девушкой, а ныне просто подругой — очаровательным дизайнером по имени Триш, — и на следующий год они уже жили вместе. Эрик намекал, что нам пора подумать о детях, а я делала вид, что всем довольна.

В те годы мне приходилось заставлять себя не думать о сестре. Прилагать для этого физические усилия. Я мотала себе нервы. Рвала кожу на больших пальцах, зарабатывала стрессовые переломы от перетренированности, а по ночам глотала таблетки от страха перед непрекращающимися кошмарами. Я широко улыбалась, когда его коллеги спрашивали меня, чем я занимаюсь, как будто все это притворство не было моей настоящей работой. Пыталась скрыть тот факт, что под личиной женщины, на которой женился Эрик, оставалась дрожащая оболочка из кости, женщина, немигающим взглядом смотревшая на один-единственный миг в прошлом. Она не могла спать, не смогла успокоиться. И для того, чтобы она всплыла на поверхность, потребовалось лишь тело в морге.



Мы с Андреа приезжаем в больницу в сумерках, когда вокруг нас вспыхивают натриевые огни уличных фонарей. «Масонский медицинский центр Иллинойса», внушительное кирпичное здание рядом с платформами станции Веллингтон по линии «L». Именно в этой больнице, около стоянки машин «скорой помощи», оставили труп Неизвестной с героином и антифризом в венах. В ночь, похожую на эту, скорее всего. С той минуты все в моей жизни начало трещать по швам.

Спрашиваем про Аву в регистратуре, через двойные двери выходит скучающий охранник, который отводит нас в небольшую комнату отдыха персонала. Тут всего пара диванов, стол, небольшая кухонька с промышленными кофе-машинами на стойке и пара мерцающих автоматов с едой. Когда мы входим, с одного из диванов поднимается Ава, и я представляю их с Андреа друг другу.

— Можете разместиться здесь, — говорит Ава, указывая на диван и кофейный столик. — До начала ночной смены я просто приглядываю за тем, как тут все проходит.

— Спасибо, что позволила оторвать тебя от работы, — говорит Андреа.

Пока женщины прицениваются друг к другу, я внимательно наблюдаю за Андреа. Знаю, что она видит: идеальный маникюр Авы, профессионально нанесенный макияж, благодаря которому Ава одновременно будто светится и выглядит естественно. Как инженю в кино, просыпающаяся в мягком утреннем свете с идеальной кожей и роскошными ресницами. Но кроме этого — хирургическая форма, белый халат, изношенные пожелтевшие кроссовки. На запястье — практичные цифровые часы с исцарапанным дисплеем. А я знаю Андреа и ее практичность. Знаю, что сначала она будет судить об Аве только по внешнему виду, пока не поймет, насколько это несправедливо. В конце концов, несмотря на все их различия, рано или поздно они увидят друг в друге то, чем являются на самом деле: слишком сообразительных девушек, которые наконец достигли того возраста, когда их можно считать здравомыслящими и умелыми, а не просто не по годам развитыми.

— Ничего, что мы задерживаем тебя после смены? — спрашивает Андреа, положив диктофон на стол между нами, а затем быстро расправив провод микрофона и подключив его.

— Я готова помочь, чем смогу, — отвечает Ава. — Все равно я бы допоздна писала имейлы. А то уже поздновато, чтобы обзванивать приемные конгрессменов.

— А для тебя это обычное дело? — спрашивает Андреа, включая диктофон и проверяя уровень громкости. Затем поясняет: — В свободное время обращаться к членам Конгресса?