Шпионка села на ночной поезд до Рима и встретилась с Майком Харари. Он представил ей своего коллегу по «Кесарии» Шломо Галя, уроженца Бельгии. Высокий, в очках, с вечно растрепанным чубчиком, Галь был талантливым художником. Прежде чем попасть в Моссад, он несколько лет служил в армии, был ранен в нескольких сражениях и награжден за отвагу на поле боя.

Майк проинструктировал обоих. Агенты должны были изображать пару молодоженов-художников, отправившихся путешествовать по Ливии в медовый месяц. Им предстояло доехать до Неаполя на автомобиле и оттуда переправиться на пароме в Ливию. Машина была заминирована специалистами Моссада. Добравшись до Триполи, Сильвия с «мужем» должны были оставить машину на площади рядом с домом «объекта» — важного чиновника в администрации Муаммара Каддафи. Чиновник всеми способами поддерживал палестинских террористов, финансировал их операции и снабжал оружием и разведданными. Он был опасен, и его требовалось ликвидировать.

Через несколько дней в Триполи отмечался национальный праздник, и предполагалось, что объект покинет свой дом на площади. Майк поручил Шломо и Сильвии найти подходящее место для наблюдения за домом и дистанционно взорвать бомбу в тот момент, когда цель выйдет наружу. Не забыв о деталях, Майк выдал молодоженам обручальные кольца.

На следующее утро Сильвия и Шломо надели кольца, получили автомобиль и отправились в Неаполь. Там одно неожиданное затруднение чуть было не сорвало всю операцию: в порту оказалось, что все билеты на паром уже распроданы. Сотрудник Моссада, которому было поручено достать билеты, провалил задание. Но они должны были попасть туда во что бы то ни стало — миссия не терпела отлагательства. В этот момент Шломо и Сильвия смогли оценить изобретательность Майка. Он бросился в погрузочную зону парома, ловко впихнул пачку денег в руки Джованни, который отвечал за посадку пассажиров и погрузку машин, — и автомобиль со взрывчаткой и двумя членами Моссада плавно въехал в утробу судна.

Прибыв в Триполи, Рафаэль и Галь зарегистрировались в отеле и припарковали машину в запланированной точке на площади. Они нашли идеальную позицию для наблюдения: оживленное кафе, откуда открывался отличный вид на дом цели. Необходимо было дождаться из штаба окончательного приказа о взрыве, а агентам — оставаться в отеле. Сильвию это беспокоило: она боялась, что персоналу отеля покажутся подозрительными двое иностранцев, которые целыми днями безвылазно сидят в номере. Она сбегала на стойку администратора и отправила одного из сотрудников купить ей принадлежности для живописи: мольберты, холсты, краски, кисти… Когда ливиец доставил покупки, Сильвия и Шломо установили в номере мольберт и принялись рисовать мечеть и другие здания, которые было видно из окна.

Горничные и прочие сотрудники увидели картины, и скоро весь отель знал, что у них гостит пара талантливых художников, очарованных экзотическими видами Триполи.

Наконец парижский отдел дал добро. Всю ночь накануне праздника Шломо и Сильвия не сомкнули глаз в напряженном и томительном ожидании. Но, поспешив поутру на площадь, они обнаружили, что там уже гуляет множество людей: семьи с детьми, веселые стайки подростков. Рядом с домом объекта уличные торговцы разбили палатки с едой, безделушками и флажками. Шломо поспешил сообщить в штаб операции, что задание можно выполнить, но при этом будет много жертв среди гражданского населения. Ответ поступил немедленно: «Мама заболела, скорее возвращайтесь домой!»

Операция была отменена. Бойцы сели в машину и через несколько часов снова оказались на пароме, направлявшемся назад в Италию. Они поднялись на верхнюю палубу, сняли кольца и выбросили их в море. Медовый месяц закончился. Агенты вернулись в Париж одним и тем же поездом, но в разных вагонах.

Несмотря на отмену задания, Сильвия была в восторге. Она сказала начальству: «Я никогда не забуду, что вы отменили операцию, чтобы не пострадали невинные люди. Я впечатлена до глубины души вашими моральными стандартами».



В начале шестидесятых Моссад постепенно менял основное предназначение, превращаясь из чисто разведывательной организации в ударное подразделение по борьбе с терроризмом. Первого января 1965 года основанная Ясиром Арафатом и его соратниками Организация освобождения Палестины провела в Израиле первую акцию своего военизированного крыла под названием ФАТХ. Прибывшие из Иордании диверсанты попытались взорвать несколько целей в Израиле, но потерпели неудачу. Однако в последующие месяцы и годы активность ФАТХа возросла, результатом чего стали взрывы и убийства.

На одну из первых своих контртеррористических операций Сильвия Рафаэль отправилась в Бейрут. Как пишет доктор Ронен Бергман, рамсад убедил премьер-министра Леви Эшколя в необходимости ликвидировать Ясира Арафата и еще нескольких руководителей ФАТХа. Исполнить это было решено с помощью писем, в каждое из которых будет вложено двадцать граммов взрывчатки — достаточно, чтобы убить человека. Письма нужно было отправить из Бейрута, чтобы на них были марки и штемпели местной почты. И вот Сильвия поехала в Бейрут, купила марки и бросила конверты в ливанские почтовые ящики. Они дошли до адресатов, но результаты оказались мизерными: одни письма не взорвались, другие вызвали у адресатов подозрения и были вовремя обезврежены. Лишь несколько арабов получили легкие ранения. Операцию отменили.

Сильвия вернулась в Париж, но вскоре ее снова начали отправлять на миссии одну за другой. Она много раз ездила в командировки по заданиям Луи Дельма, но чаще все же выполняла миссии Моссада. Из Парижа она летала в Дамаск, Багдад, Амман и Каир, даже в Северную Африку. Под защитой личины Патрисии Роксборо она собирала развединформацию и даже участвовала в силовых акциях против террористических ячеек. Под видом фотографа девушка посещала лагеря палестинских боевиков в Иордании и Ливане. Она всегда оставалась вне подозрений, даже в тех случаях, когда в некоторых арабских странах объявлялось чрезвычайное положение. Говорят, пятого июня 1967 года она стояла на балконе своего каирского отеля и наблюдала за тем, как самолеты ВВС Израиля атаковали аэропорт, положив начало Шестидневной войне.

В 1968 году в свой тридцать первый день рождения Сильвия по заданию Дельма отправилась фотографировать спуск на воду нового прогулочного теплохода на реке Сене. Мероприятие, естественно, закончилось вечеринкой на борту. Смешавшись с празднующими, женщина обнаружила, что она там не единственный фотокорреспондент. На палубе Рафаэль познакомилась с симпатичным молодым человеком, светловолосым и голубоглазым, в руках у которого была профессиональная камера. Он представился Эриком Штрауссом (вымышленное имя), фотографом известного агентства «Магнум». Она заметила, что молодой человек заинтересовался ею, и не только как конкурентом… За столом они сели рядом. Он был умен, остроумен, рассказывал увлекательные истории о своих путешествиях и своем хобби — альпинизме. Он был младше Сильвии, ему было меньше тридцати, и он ей понравился. Очень понравился.

Жизнь Сильвии омрачало одиночество. Человеческого тепла и любви ей, вероятно, не хватало даже сильнее, чем другим амазонкам. Она писала домой, в ЮАР, письма, ни единым словом не намекавшие на ее настоящую деятельность, но полные тоски и любви. Однако переписка с родителями не могла развеять одиночество. Между миссиями она жила совершенно одна: у нее не было ни друзей, ни семьи, никого, кто составил бы ей компанию. Она одна гуляла по городу, одна ходила в кино, на концерты, в музеи… И тут неожиданно появился этот молодой человек.

Когда вечеринка закончилась, Эрик пригласил Сильвию на ужин, но та отказалась, опасаясь, что он окажется врагом, агентом под прикрытием, который пытается втереться к ней в доверие. Она взяла номер его телефона и пообещала позвонить. Но позвонила сперва Гемеру, своему куратору из Моссада. Она рассказала, что ей понравился Эрик Штраусс и она снова хочет увидеться с ним.

— Я проверю его, — сказал Гемер.

Моссад не поощрял личных отношений между своими сотрудниками и посторонними. Однако он не хотел лишать их последних остатков нормальной жизни. Сильвия была молодой, пылкой и романтичной женщиной. Кураторы решили, что если молодой человек окажется чист, то они не будут препятствовать их отношениям. Они запросили досье на него у немецкой разведки, Интерпола и французских спецслужб. Эрик Штраусс действительно оказался Эриком Штрауссом и не был замечен в подозрительных связях и занятиях.

Сильвии дали зеленый свет, и в тот же вечер она позвонила Эрику. Они пошли выпить и поужинать, а на десерт был визит в квартирку Эрика, окончившийся только утром. Сильвия покинула жилище Эрика влюбленной. Она вспомнила свои отношения с Аври в Порт-Элизабет и только сейчас осознала, что это была не более чем дружба. Но в Эрика она влюбилась по уши, и это было взаимно. Их связь превратилась в страстную любовь.

Они много времени проводили вдвоем. Иногда она говорила, что ей нужно уехать в командировку по заданию Дельма, но никогда не рассказывала, куда, зачем и надолго ли. Ему оставалось только примириться с ее загадочными вояжами. Сильвия страдала от необходимости скрывать правду от своего возлюбленного и через несколько лет пришла к начальству с оригинальной идеей.

Она сказала, что недавно Эрик уволился из «Магнума». Он ищет трудную и интересную работу. Почему бы не завербовать его в Моссад? Рафаэль думала, что таким образом рухнет последний барьер между ними.

Майк Харари некоторое время колебался, но в итоге согласился. Сильвия сказала Эрику: «Я знаю одну компанию, она занимается сбором информации разведывательного характера. Они ищут агентов, которые могли бы работать в Европе и, возможно, в других странах». Штраусс заинтересовался подробностями, но она ответила, что больше ничего не знает. Наконец Эрик согласился встретиться со «сборщиками разведданных». Несколько сотрудников Моссада встретили его в Париже и провели с ним собеседование. Затем его отправили в Израиль, где поселили в квартире Моссада на улице Блок в Тель-Авиве. Предварительные беседы продолжились на конспиративной квартире, где с ним работали специалисты Моссада и психолог. Кроме того, перспективному кандидату спецслужба даже организовала экскурсии по всему Израилю.

Эрик быстро понял, что его прощупывают перед вербовкой в Моссад. Также он узнал, что его девушка работает на израильские спецслужбы, и ее командировки перестали быть загадкой. Он дал согласие на предложение Моссада и после долгих месяцев подготовки вернулся в Париж в качестве сотрудника «Кесарии». Отношения между Эриком и Сильвией стали еще ближе, ведь теперь они могли говорить о своей работе.

Но очень быстро их эйфория испарилась. Руководство решило на несколько лет внедрить Эрика в столицу одного арабского государства в качестве резидента. Сперва Сильвия думала, что они смогут поддерживать отношения во время его визитов в Париж, но скоро стало ясно, что это невозможно. Им было запрещено переписываться и созваниваться, графики отпусков у них не совпадали, и постепенно они начали отдаляться друг от друга, а былые чувства угасли. По иронии судьбы именно вступление Эрика в Моссад привело к крушению их любви. Разочарованная Сильвия так и не простила себе свою инициативу. Ей было уже за тридцать, и теперь казалось, что ее мечтам о семье и детях не суждено сбыться.

Быть может, из-за этой неудачи, когда она влюбилась в следующий раз, то действовала уже иначе. Через два года в Париже она встретилась с молодым журналистом газеты London Times. Его звали Джон Суэйн, ему был всего 21 год. Он чувствовал, что она за ним «ухаживает» и «всеми силами старается добиться взаимности». Ее красота, рассудительность и обаяние покорили Джона, и он влюбился. Они проводили страстные ночи в маленькой квартирке на правом берегу Сены. И на этот раз, наученная опытом, Сильвия ни о чем не сообщала начальству.

В Моссаде не имели ни малейшего понятия о развивающемся романе. Как впоследствии рассказывал Джон Суэйн, Патрисия очень сильно интересовалась Ливией и фигурой Каддафи и предложила вдвоем съездить в Триполи: он бы взял у Каддафи интервью, а она бы фотографировала его. Он согласился, но ему не дали визу в Ливию, и затея окончилась ничем.

Их отношения были довольно продолжительными, но тихо сошли на нет. И только в 1973 году, когда была раскрыта реальная личность Патрисии (см. главу 12), Суэйн испытал самое большое потрясение в своей жизни. Годы спустя он откровенно рассказал в статье Sunday Times о связи с «профессиональной убийцей» Сильвией Рафаэль: «Я был совсем молод и неопытен и угодил в медовую ловушку, расставленную израильской Матой Хари». Далее Джон Суэйн пересказал историю их отношений и в завершение отметил: «Я всегда буду с изумлением вспоминать свое столкновение с миром международного шпионажа и то, что очаровательная девушка, которую я знал, оказалась шпионкой и хладнокровной убийцей».



Пятого сентября 1972 года Сильвия в своей парижской квартире смотрела телевизор, когда передачу прервали экстренные новости: в Мюнхене, где в самом разгаре были Олимпийские игры, произошел кровавый теракт. Его приписывали палестинской террористической организации «Черный сентябрь». Согласно первым сообщениям с места событий, боевики ворвались в Олимпийскую деревню, убили и взяли в заложники израильских атлетов.

«Черный сентябрь» был новой террористической группировкой, незадолго до этого созданной Ясиром Арафатом в обстановке полной секретности.

В это время ФАТХ находился в глубоком кризисе. Боевики этой организации были изгнаны из Иордании в сентябре 1970 года, когда король Хусейн почувствовал, что теряет контроль над своим королевством. После Шестидневной войны 1967 года и разгрома армий арабских государств террористы стали единственной силой, продолжавшей бороться против Израиля. Их популярность и притягательность резко возросли, и в ряды их организаций потянулись молодые палестинцы. Фатховцы превратили Иорданию в основную базу. Они безнаказанно ездили по всей стране с оружием на руках, взяли под контроль лагеря беженцев, значительную часть Аммана, города и деревни вдоль Иордана, который стал границей между Израилем и Иорданией. Для них больше не существовало власти короля Хусейна. Именно эти люди стали истинными хозяевами страны. Король долгое время мешкал с принятием мер, а тем временем в армии зрели разочарование и мятежные настроения. Как-то раз, посещая одну бронетанковую часть, он увидел прицепленный к танковой антенне лифчик, который развевался словно флаг.

— Это что еще такое? — рявкнул король.

— Это значит, что мы бабы. Вы не даете нам вступить в бой, — ответил командир танка.

Наконец Хусейн решил вернуть себе контроль над страной и направил армию на базы боевиков и в лагеря беженцев. Началась страшная резня, которая унесла тысячи жизней. Боевиков расстреливали прямо на улицах, охотились за ними, казнили без суда и следствия, а иорданская артиллерия безжалостно ровняла с землей лагеря беженцев. Во время бойни большинство радикалов бежало в Сирию и Ливан. Сентябрь 1970 года палестинцы прозвали Черным сентябрем.

Ясир Арафат жаждал мести. Однако он в то же время старался создать себе имидж миролюбивого лидера, ищущего способ решить палестинскую проблему без кровопролития. Он не мог отправить ассоциировавшийся с ним ФАТХ вершить акции возмездия. Поэтому было решено создать вне ФАТХа новую сверхсекретную террористическую организацию, которая бы совершала кровавые теракты против врагов. Эта организация отрицала бы всякие связи с арафатовским ФАТХом и могла бы свободно взрывать и убивать, пока Арафат с оливковой ветвью в руках выступает в зале Ассамблеи ООН. Новую организацию он назвал «Черный сентябрь». Главарем «Черного сентября» был назначен Абу Юсеф, один из основных руководителей ФАТХа, но реальным предводителем был молодой, красивый и харизматичный Али Хасан Саламе, которого товарищи прозвали Красным Принцем.

Свою деятельность «Черный сентябрь» начал в Иордании с диверсий, убийства секретных агентов и расправы над бывшим премьер-министром в отместку за сентябрь 1970 года. Но после атак на Иорданию последовало кровавое нападение на Израиль.



Сильвия бессильно, со слезами на глазах наблюдала за мюнхенской драмой. Восемь вооруженных террористов в лыжных масках вломились в корпус Олимпийской деревни, где жила израильская сборная. Двух спортсменов убили на месте, девять взяли в плен. Немецкая полиция была в растерянности, не представляя, как иметь дело с террористами. Репортеры, фотографы и тележурналисты со всего света окружили Олимпийскую деревню, и впервые в истории мир наблюдал за терактом в реальном времени. Израиль предложил прислать антитеррористический спецназ ЦАХАЛа, но Германия отказалась: «Спасибо, у нас все под контролем, мы справимся сами». Единственная уступка, на которую они пошли, — разрешили рамсаду Цви Замиру прилететь в Мюнхен и наблюдать за контртеррористической операцией баварской полиции.

Полиция попыталась хитростью заманить боевиков в ловушку: им предложили проезд в любую арабскую страну, если они согласятся освободить заложников. «Черный сентябрь» согласился. Террористов и заложников отвезли в аэропорт Фюрстенфельдбрук, где их якобы ожидал самолет. Боевики раскусили обман и завязали перестрелку с полицией, во время которой убили всех заложников. Также погиб один немецкий полицейский и пятеро из восьми боевиков. Оставшиеся три человека были схвачены, но их отпустили после того, как другой отряд «Черного сентября» захватил самолет Lufthansa.

Рамсад Цви Замир, ставший свидетелем вопиющей некомпетентности немецкой полиции, вернулся в Израиль. Премьер-министр Голда Меир была безутешна. «Снова на немецкой земле убивают беспомощных евреев, связанных по рукам и ногам», — говорила она. Глубоко потрясенная случившимся, Меир решила, что мюнхенское преступление не должно остаться безнаказанным.

Но как?

Через несколько дней после мюнхенской бойни Цви Замир и Аарон Ярив, советник премьер-министра по делам терроризма, прибыли в кабинет Голды Меир. Они предупредили ее, что «Черный сентябрь» намеревается начать всеобщую войну против Израиля и нескольких западных стран. Замир и Ярив сказали, что их необходимо остановить, но перебить или схватить всех членов «Черного сентября» невозможно. Единственное решение — найти и ликвидировать их лидеров. Замир и Ярив также намекнули на готовность к мести: у них есть подходящие люди, «Кесария» готова взяться за дело и покончить с главарями террористов — а если свернуть змее голову, «Черному сентябрю» настанет конец.

Меир долго колебалась. Ей непросто было отправить команду молодых людей совершать убийства. И она начала говорить, негромко, будто сама с собой. О трагической судьбе еврейского народа, вечно подвергаемого преследованиям. О Холокосте. Наконец она подняла голову и сказала:

— Посылайте ребят.

Замир связался с Харари, новым начальником «Кесарии», и назначил его командиром операции, названной «Гнев Господень».

Но премьер-министр считала, что над операцией нужен гражданский контроль. Она не могла положиться только лишь на обещание Ярива и Замира, что «Кесария» будет атаковать только лидеров боевиков. Она должна была убедиться, что не пострадают невинные люди. Для этого Меир создала сверхсекретный комитет, куда вместе с ней вошли министр обороны Моше Даян и заместитель премьер-министра Игаль Алон. Эта тройка, получившая название «Комитет Икс», стала своего рода трибуналом, без рассмотрения и вердикта которого «Гнев Господень» не наносил ни одного удара. Яриву и Замиру было поручено отправлять материалы по каждой кандидатуре на утверждение комитету. Но кто был достаточно ответственен, достаточно хладнокровен, достаточно сведущ, чтобы подготавливать такие материалы? Замир сразу нашел самого подходящего человека — Ализу Маген.

Со времен кампании против немецких ученых Ализа Маген не сидела сложа руки. В начале 1965 года она вместе с Иехудит Ниссияху разработала операцию Моссада по обнаружению и ликвидации нацистского преступника Герберта Цукурса в Монтевидео.

Позднее она участвовала и возглавляла множество операций Моссада за рубежом. В это время Ализа тесно сотрудничала с Майком Харари, которого очень уважала. И вот в 1972 году ее назначили старшим референтом операции «Гнев Господень». Ализа и ее команда готовили досье на главарей террористов, которых нужно было убить. Позднее она вспоминала: «Сначала мы собирали все материалы: запрашивали сведения у АМАНа, Шабака и других источников, а затем по каждому нужно было дать ответ: что такого он совершил, чтобы заслужить право стать нашим клиентом».

Первым стал Ваиль Адель Зуайтер. Команда Ализы несколько недель следила за ним и изучала информацию, пока не доказала, что он был командиром «Черного сентября» в Риме.

У операции появился и свой первый доброволец — Сильвия Рафаэль.



На следующее утро после мюнхенской трагедии Сильвия бросилась к Давиду, своему новому куратору в Париже. Ужасная картина до сих пор стояла у нее перед глазами. Рафаэль потребовала, чтобы ее включили в любую операцию против виновников бойни. Давид пообещал передать ее просьбу начальству, но предупредил, что такие решения принимаются исходя из практических соображений, а не пожеланий сотрудников. Сильвия оставила его слова без внимания; настолько взволнованной и возбужденной он ее прежде не видел.

Целый месяц ничего не происходило. Сильвия молча негодовала, но ждала. Как-то раз вечером в начале октября она пошла в концертный зал «Олимпия» на бульваре Капуцинок. Она прошла за кулисы и стала фотографировать выступление величайшего французского певца Ива Монтана перед восторженными слушателями. Потом она поспешила в редакцию Дельма, отдать пленку на проявку, и вернулась домой уже за полночь. В квартире звонил телефон.

Это был Давид.

— С сожалением должен сообщить вам, что ваша сестра пострадала в автоаварии. Она в тяжелом состоянии… Давайте завтра вместе ее навестим, — сказал он по-английски.

Это было кодовое сообщение, и Сильвия сразу поняла, о чем речь: начинается экстренная операция, и она будет принимать в ней участие. Следующим утром она встретилась с Давидом, а через несколько часов уже сидела в ночном поезде в Рим. Она всю дорогу не могла сомкнуть глаз.

В Риме на вокзале ее ждал боец «Кесарии». Сильвия видела его впервые, но узнала по галстуку, который ей описал Давид: синий с узором из мелких белых звездочек. Представившись именем Дэнни, он передал ей сумку со скрытой камерой. После того как Рафаэль оставила свой багаж в номере, забронированном на имя Патрисии Роксборо, Дэнни отвел ее прогуляться по одной из фешенебельных улиц итальянской столицы и указал на невысокое здание.

— Это ливийское посольство. Там работает один клерк, Ваиль Адель Зуайтер, — сказал он.

Дэнни описал ей внешность Зуайтера и передал детальное досье на него. Она поняла, что этот человек — воплощение коварства «Черного сентября». На первый взгляд Ваиль Зуайтер был скромным палестинцем: худощавый и тихий, вегетарианец, противник всякого насилия. Он родился в Наблусе, изучал в Дамасском и Багдадском университетах философию и классическую арабскую литературу и продолжал семейную традицию: его отец Мухаммад был известным историком и блестяще перевел на арабский Руссо и Вольтера, тетка Фаиза принадлежала к цвету наблусской интеллигенции. Тридцатилетний Ваиль уже давно жил в Риме и работал переводчиком в ливийском посольстве за скромную зарплату. В свободное время он, как и его отец, переводил книги и статьи с арабского и на арабский.

В арабской общине Рима тихого Зуайтера считали пацифистом, противником террора и насилия, а некоторые слухи утверждали, что в прошлом он предлагал израильтянам основать палестинское государство в Иордании и на Западном берегу.

Но мало кто подозревал, что этот славный доктор Джекил тайком преображался в мистера Хайда — жестокого убежденного террориста, который возглавлял римскую ячейку «Черного сентября». Не так давно, действуя по приказу Зуайтера, двое симпатичных палестинцев соблазнили двух молодых туристок из Англии. Они убедили девушек съездить в Израиль, обещая, что через несколько дней к ним присоединятся, и уговорили захватить с собой подарки для их родственников, живущих на Западном берегу. Одним из подарков был дорогой патефон. Девушки, конечно, не подозревали, что новые приятели отправляют их на смерть: ценный подарок был начинен взрывчаткой и снабжен альтиметром. Он должен был взорваться, как только самолет наберет крейсерскую высоту. Девушки сдали багаж и сели на рейс El Al в Израиль. Бомба взорвалась; однако это была уже не первая попытка взорвать самолет El Al в воздухе, и теперь грузовые отсеки в обязательном порядке обшивали толстыми бронеплитами, так что взрыв не нанес большого вреда. Самолет развернули и посадили, девушек вычислили. Палестинцы, конечно, уже покинули Рим, но их следы привели к Ваилю Зуайтеру. Полиция его допросила и отпустила — итальянцам не удалось найти никаких доказательств его причастности.

Зато удалось другим.

В тот октябрьский день, выходя из ливийского посольства, Зуайтер не обратил внимания на парочку, сидевшую в машине напротив здания. Женщина как-то странно держала свою большую сумку. Патрисия Роксборо снова вела фоторепортаж, но на сей раз она не отсылала фотографии в агентство Дельма. Пленка направилась в «Хадар-Дафна» — огромное, похожее на крепость здание на бульваре Шауль-ха-Мелех в Тель-Авиве, где располагалась штаб-квартира Моссада.

Следующие дни Патрисия и Дэнни следили за Зуайтером. Они выяснили имена и адреса его друзей, его собственный адрес — скромное жилище на Пьяцца Аннибальано. Тем временем из Израиля прибыли еще несколько агентов и взяли в аренду машину и жилье, которое могло служить конспиративной квартирой. Семнадцатого октября Сильвия и Дэнни начали слежку за Зуайтером после того, как он, покинув посольство, направился в гости к своей подруге, пятидесятилетней Жанет фон Браун, на легкий ужин. В 22:30 Зуайтер возвращался домой, купив по пути в соседнем магазине булочек, газету и бутылку инжирного вина. В кармане у него был экземпляр «Тысячи и одной ночи», которую он переводил на итальянский.

Мимо него прошла пара средних лет — это были сотрудники Моссада, которые должны были удостовериться, что это именно он.

Внутри, у лифта, его уже поджидали двое незнакомцев. Они расстреляли его из «беретт», выпустив двенадцать пуль.

Тем же вечером ночным поездом Сильвия вернулась в Париж.



После смерти прикрытие Зуайтеру уже не требовалось. В одной бейрутской газете был опубликован его некролог, подписанный несколькими террористическими организациями, которые оплакивали «одного из лучших наших бойцов».

Но не он один был волком в овечьей шкуре.

В начале декабря в парижской квартире доктора Махмуда Хамшари, историка левых взглядов палестинского происхождения, раздался телефонный звонок. Хамшари поднял трубку.

— Это Патрисия Роксборо. Помните меня?

— Конечно.

Хамшари познакомился с Патрисией много лет назад на открытии ее джибутийской выставки.

— Как поживаете? Готовите новую выставку?

— Именно.

Она охотно рассказала о своей новой выставке, в основном состоявшей из портретов. Еще она говорила о своих поездках в Иорданию и великолепных фотографиях, которые ей удалось там сделать. А потом она добавила:

— Я хотела бы взять у вас интервью.

— О чем же?

— О вашей научной деятельности и ваших политических взглядах.

Он ответил, что уже давал интервью, еженедельнику Jeune Afrique («Молодая Африка»). Хамшари был осторожным и осмотрительным человеком и не хотел так скоро снова общаться с журналистами. После убийства Зуайтера он принимал строгие меры предосторожности: на улице всегда высматривал, не следят ли за ним, из кафе и ресторанов иногда уходил еще до того, как ему принесут заказ, и часто спрашивал у соседей, не искал ли его кто-то посторонний.

— Ваше интервью в Jeune Afrique было опубликовано год назад, — сказала Патрисия.

Она продолжала упрашивать Хамшари, и тот наконец сдался. Они договорились встретиться через несколько дней в выбранном им кафе, неподалеку от его дома на Рю-д’Алезия, 175.

Сильвия положила трубку. Она знала, что ей нужно встретиться с Хамшари и задержать его разговором как минимум на час. А еще она знала правду об этом вежливом палестинце, который уже несколько лет жил в Париже с женой-француженкой по имени Мари-Клод и их маленькой дочкой. Он действительно был официальным представителем арафатовской ООП (Организации освобождения Палестины) в Париже, но всем было известно, что Хамшари осуждал насилие и терроризм. Анни Франко, интервьюировавшая его для Jeune Afrique, писала: «Он занят исключительно дипломатической и информационной деятельностью. Ему не требуются меры предосторожности, ведь он не представляет ни для кого опасности. Израильские спецслужбы прекрасно об этом знают».

Что ж, израильские спецслужбы и Сильвия Рафаэль знали об этом человеке несколько больше, чем Франко. Например, что в послеобеденное время к нему домой регулярно приходили молодые палестинцы с тяжелыми чемоданами. Во время этих визитов его португальской служанке было запрещено заходить на кухню. Или, например, что Хамшари участвовал в покушении на Давида Бен-Гуриона в Дании в 1969 году и был замешан в теракте на борту летевшего в Израиль авиалайнера Swissair в 1970 году, в результате которого погибло сорок семь человек. Хамшари был вторым человеком в иерархии «Черного сентября» в Европе, а его дом служил оружейным складом для боевиков, действовавших по всему континенту.

Интервью доктора Хамшари Сильвии продолжалось около часа. Она аккуратно записывала его ответы и сделала несколько фотографий. В это время в пустую квартиру палестинского деятеля проникли двое сотрудников Моссада. Они проследовали к телефону в его рабочем кабинете.

На следующий день, восьмого декабря, ровно в восемь утра, Мари-Клод вышла из дома вместе с дочкой. Полчаса спустя подъехала машина и припарковалась напротив, на другой стороне улицы. В машине сидели два человека. Третий тем временем зашел в ближайшее кафе, где заказал кофе и круассаны. Попросив разрешения позвонить с телефона на барной стойке, он по памяти набрал номер.

— Алло, — прозвучал в трубке мужской голос.

— Могу ли я говорить с доктором Хамшари?

— Слушаю.

Мужчина поднял левую руку. Двое в машине наблюдали за кафе; когда они увидели условный знак, один из них нажал кнопку на пульте дистанционного управления. Хамшари услышал пронзительный свист в трубке, после чего раздался оглушительный взрыв. Мощный заряд взрывчатки был установлен у него под столом. Хамшари получил тяжелые ранения. Через несколько дней он скончался в больнице. Перед смертью он прошептал своим друзьям: «Это Моссад. Никто, кроме них, не смог бы этого сделать».



Это были первые шаги операции «Гнев Господень». Затем последовали операции на Кипре, в Афинах, снова на Кипре, снова в Париже… Сильвия играла важную роль в этих событиях. Крупных деятелей «Черного сентября» в Европе уничтожали одного за другим.

Но лидеры организации, в том числе загадочный Красный Принц, не беспокоились: сами они были в полной безопасности в Бейруте, где Моссаду до них не добраться.

Ведь так?

12. Яэль. Сценарий фильма об английской авантюристке

Ноябрь 1972 года, Лондон.

— Что именно вас интересует? — спросила Эмили Джонс (вымышленное имя), опытная экскурсовод Музея Виктории и Альберта в Лондоне. Перед ней стояла Шэрон Харрис (вымышленное имя), симпатичная и стройная молодая женщина, которую Эмили уже не раз видела, когда та прогуливалась по выставочным залам музея, словно бы разыскивая что-то конкретное.

— Я ищу историю о какой-нибудь женщине, возможно британке, — ответила с американским акцентом Шэрон, — которая уехала в далекую страну и там добилась чего-то выдающегося… Только что-то не слишком известное.

— С какой целью, позвольте узнать?

— Я писательница, хочу написать исторический сценарий о сильной и решительной женщине в экзотической стране, например на Ближнем Востоке…

«Ближний Восток? Может, Гертруда Белл?» — подумала, но затем отбросила эту идею Эмили Джонс. Гертруда Белл, путешествовавшая по Ближнему Востоку в начале ХХ века, считалась одной из основательниц современного Иракского государства и была выдающейся политической фигурой. Но о ней уже было написано множество книг, статей и исследовательских работ, сняты документальные ленты. А недавно Джонс слышала, что о Белл уже снимают художественный фильм.

И тут ее осенило. «Пойдемте», — сказала она и повела Шэрон в закрытое для посетителей крыло. В нем находились помещения, где хранились артефакты, рукописи, документы и реликвии деятелей истории. Женщины вошли в маленькую комнатку. Вдоль стен Шэрон увидела шкафы со множеством ящиков, подписанных именами, датами и темами.

Джонс выдвинула несколько ящиков один за другим. Внутри были коробки с бумагами: дневниками, письмами, официальными документами, книгами. Она достала несколько коробок и показала Шэрон Харрис, но девушка вернула их после беглого осмотра.

— Быть может, это подойдет? — предложила Джонс, вытаскивая из шкафа еще одну коробку, подписанную «Леди Эстер Стэнхоуп». Из другого ящика, гораздо большего по размеру, она извлекла несколько старых книг и стопку пожелтевших исписанных листов.

Шэрон взяла книги. Это были три тома «Воспоминаний леди Эстер Стэнхоуп, записанных ее личным врачом доктором Чарльзом Льюисом Мерионом», изданные в 1845 году. Шэрон принялась листать их и перебирать письма — и вдруг чуть ли не запрыгала от радости, к удивлению Джонс. Книги и письма рассказывали увлекательную историю британской аристократки, племянницы премьер-министра Великобритании Уильяма Питта Младшего. В конце XVIII века она сбежала от деспотичного отца и стала секретарем премьер-министра. По смерти Питта Стэнхоуп приобрела известность в Лондоне, в основном благодаря громким романам. Затем она покинула Англию, отправилась на Ближний Восток, где у нее было еще немало приключений и новых любовников, и наконец осела в Ливане, где провела остаток своей жизни под защитой верных друзских и бедуинских воинов.

Глаза Шэрон сияли. Именно такую историю она искала: жизнь аристократки, светские интриги, скандальные романы, безрассудные путешествия по далеким странам, смерть в мрачном замке в горах…

Она спросила Джонс, можно ли ей прийти на следующий день, чтобы продолжить чтение. Та согласилась, и Харрис начала ежедневно ходить в Музей Виктории и Альберта, изучая завораживающую историю леди Эстер.

Джонс с радостью помогала, не догадываясь, что Шэрон Харрис на самом деле не Шэрон Харрис и не киносценарист — это была агент Моссада по имени Яэль (урожденная Элейн), и она готовилась к секретному заданию, которое потрясет мир.



Ни Элейн, ни ее родители не были сионистами, иудаизм их тоже интересовал мало. Она родилась в Канаде, а росла в Принстоне в штате Нью-Джерси, где ее отец-физик занимался научной работой. Кроме науки его вообще мало что занимало. Его интересовала исключительно наука. По соседству с ними жили всего три еврейских семьи. Каждый год семья Элейн наряжала рождественскую елку. Единственный раз она столкнулась с антисемитизмом, когда какой-то мальчишка, шедший за ней следом по улице, крикнул: «Дай пройти, грязная еврейка!» Обернувшись, девочка ответила: «Я еврейка, но я не грязная».

Маленькую Элейн веселила частая ошибка почтальона, который путал фамилию ее отца с Эйнштейном и постоянно приносил им — и наоборот — почту всемирно известного физика, который тоже жил и работал в Принстоне.

Элейн была третьей дочерью в семье, «красавицей, но не умницей», как она сама признавала. В семье царила атмосфера тепла и любви, поэтому она росла «мягкой и наивной». Но, несмотря на мягкость, Элейн обладала острым чувством справедливости и всегда заступалась за слабых, будь то люди или животные. Однажды она сочинила стихи про фиолетовый цвет, который, как ей казалось, многие не любят, и напрасно.


Фиолетовый стал моим любимым цветом.
Он не вписывался в повседневную палитру жизни,
Он был слишком ярок и одинок,
И мне казалось, он цвет-аутсайдер, цвет, покрытый бесчестьем,
Который заслуживает внимания, заботы и уважения…


Первый бунт против семьи случился, когда Элейн привела в гости чернокожего приятеля, бросая вызов неформальному американскому апартеиду. Она стала демонстративно ходить по предназначенной для черных стороне улицы. При этом, по воспоминаниям друзей и семьи, она оставалась тихой и замкнутой девочкой, которая любила животных и мечтала стать ветеринаром.

По настоянию отца девушка поступила в престижное медицинское училище, но затем бросила его, открыв для себя новое направление — компьютеры. Выучившись, она получила хорошую работу на Манхэттене — высокая зарплата, корпоративная машина, шикарная квартира. Наконец после бурного романа она вышла замуж. Ее супруг Уэйн родился и вырос в семье пламенных сионистов — впрочем, не настолько пламенных, чтобы переехать в Израиль.

Через пять лет брак распался, и Элейн этого стыдилась, считая, что не состоялась в жизни. А дальше ей захотелось все изменить. У ее отца в Израиле был двоюродный брат Зевулун, который как раз приехал в США по работе как представитель израильской авиапромышленности. После долгих и увлекательных разговоров с ним Элейн начала подумывать о том, чтобы на время перебраться в Израиль, устроиться там на работу и выучить иврит. Она вдруг прониклась глубокой привязанностью к Израилю. Ведь это аутсайдер в масштабах всего мира, думала она, маленькая страна, окруженная подлыми врагами, которые поклялись ее уничтожить. Что, если она может как-то помочь? И когда в 1967 году вспыхнула Шестидневная война, она начала собирать вещи. Отец был против, но мать промолчала. Элейн съехала с квартиры, продала всю мебель и, как она выразилась, «затолкала всю свою жизнь в один маленький чемодан». В Израиль прилетела тридцатидвухлетняя женщина, готовая начать новую жизнь.

Элейн устроилась в компьютерную компанию и сняла маленькую квартирку в многоэтажке в Герцлии, зажиточном пригороде Тель-Авива. А еще купила подержанный спортивный автомобиль. Это было то еще зрелище: красивая молодая женщина на яркой машине, мчащейся по тель-авивским улицам.

Однако друзей она почти не завела и скоро почувствовала, что не вписывается в израильское общество. Ей было одиноко и грустно, сложившаяся жизнь перестала радовать. Элейн искала тишины и покоя, но Израиль оказался вовсе не той благостной страной, о которой она мечтала. Она подумывала уже о возвращении в Штаты, но после начавшейся в 1967 году войны на истощение с Египтом и кровавых терактов в ней вдруг проснулось небывалое, глубокое патриотическое чувство. И Элейн дала Израилю еще один шанс.

Она не владела ивритом, и это сильно мешало интеграции в общество. Элейн записалась в ночной ульпан — школу иврита для репатриантов и иностранцев. Язык она так и не выучила, зато познакомилась и сблизилась с одним из сотрудников ульпана, Иэном. Он рассказал Элейн, что подрабатывает в спецслужбах, в отделе, отвечающем за охрану политических лидеров. Кроме того, Иэн утверждал, будто связан с Моссадом.

Сначала она не верила и считала, что молодой человек просто хочет произвести на нее впечатление. До этого ее нисколько не интересовал мир шпионажа и тайных операций. Но увлекательные рассказы Иэна ее заинтриговали. Элейн поняла, что будь она в Моссаде, то смогла бы посвятить свою жизнь защите Израиля. Позднее она рассказывала, что у нее «вдруг возник порыв, который невозможно описать иначе, кроме как всепоглощающее желание вступить в Моссад»: «Я просто помешалась на этой идее, я жаждала там служить, сама не зная почему. Мне казалось, что всю свою жизнь я ждала этого момента». Шпионские фильмы ей никогда не нравились; она думала, что быть шпионом слишком страшно.

Тем не менее Элейн попросила Иэна, чтобы он познакомил ее со своими друзьями из Моссада. Через несколько недель, в начале 1971 года, ей позвонили. В трубке прозвучал вопрос:

— Элейн? Хотите что-нибудь сделать для Израиля?

— Да.

И это единственное слово изменило всю ее жизнь.



Через несколько дней последовал еще один телефонный звонок.

— Можете подойти в кафе «Штерн» в Тель-Авиве?

Голос сообщил ей дату, время и адрес.

В кафе «Штерн» ее встретили два молодых сотрудника Моссада, представившиеся как Шломо и Эйтан. Элейн очень хотела произвести на них впечатление, так что надела новенький элегантный костюм и приехала на своей спортивной машине. Но нужного эффекта не получилось — во всяком случае, так ей показалось, особенно после того, как кандидатка в шпионы забыла, где припарковалась, и вынуждена была просить сотрудников Моссада помочь ей отыскать машину. Лишь много лет спустя она прочитала отчет, который Шломо отправил Майку Харари, командиру управления «Кесария»: «Очень модная и элегантная женщина, не то чтобы необычайно красивая, но женственная и грациозная, при деньгах (водит спортивный автомобиль „вольво“). Я в сомнениях. Она именно то, что мы ищем, но меня настораживает ее наивность, вся ее мотивация. Как будто это „слишком хорошо, чтобы быть правдой“. Прошу вас встретиться с ней».

Элейн встретилась с Майком в старой штаб-квартире Моссада «Хадар-Дафна» — уродливом, похожем на крепость здании на улице Шауль-ха-Мелех в Тель-Авиве. Был вечер шабата, и лабиринт коридоров пустовал. Майк ждал ее в маленькой серой комнате. Женщина совершенно ничего о нем не знала, но его теплое отношение, дельные вопросы и звучный голос производили приятное впечатление. Немного смущаясь, она стала ему отвечать: рассказала о счастливом детстве в нерелигиозной еврейской семье, о неудачном браке, о причинах, по которым она приехала в Израиль. Но вопросов у Майка становилось все больше. Почему она отправилась в Израиль, а не, к примеру, во Францию? Как ее родители отнеслись к этому? Что сказали ее друзья? Что случилось с ее мечтой, когда ей пришлось приспосабливаться к жизни в Израиле?

Мечта едва не разбилась, признала Элейн и честно сказала, что уже думала о возвращении в Америку, но, видя, как израильтяне борются против неприятелей, она почувствовала, что могла бы тоже стать частью этой израильской общности. Она чувствовала искреннее желание помочь Израилю и даже сказала, что Израиль в нынешнем своем отчаянном положении нуждается в ней, в Элейн, словно дитя в матери. Но при этом она не могла точно сказать, какое событие или какой процесс породили у нее такое страстное желание вступить в Моссад.

Майк долго ничего не говорил. Он чувствовал, что Элейн — чистосердечная и наивная женщина, и сомневался, что она выдержит напряжение разведывательной работы. Много позже он сказал ей: «Я понял, что вы были, так сказать, лишним человеком: вы жили одна, но нуждались в тепле и заботливом окружении. И я спросил себя: а сможет ли она действовать в одиночку, в окружении врагов?» Он задумался, а не станут ли самые ценные активы Элейн — женственность, самообладание и красота — ее слабостями? Внезапное желание вступить в Моссад также казалось подозрительным. Майк часто говорил, что у него вызывают подозрение люди, которые очень сильно чего-то хотят. Встреча шла, а он так и не мог определиться. Чашу весов в пользу Элейн склонил момент откровенности, когда она посмотрела ему прямо в глаза и сказала: «Я хочу чего-то стоить. Хочу делать что-то стоящее. И если вы разглядели во мне хоть что-то стоящее, то я хочу отдать это на помощь Израилю».

Эти искренние слова поразили Майка. Элейн уходила с чувством неловкости, думая, что «это совершенно невозможно». Но через месяц ее пригласили на встречу с самим рамсадом. После знакомства с ней Замир тоже колебался. Выдержит ли эта молодая женщина напряжение оперативной работы в опасной, враждебной стране? Но в конце концов он прислушался к совету Майка и согласился взять ее на службу. Элейн исчезла. Родилась Яэль.



Через четыре месяца Яэль вызвали на курсы Моссада. «Это только называлось курсами, но я была единственной ученицей», — вспоминала она. Девушка много дней и ночей провела в гостиничном номере, куда приходили самые разные офицеры Моссада и учили ее всем тонкостям разведывательного дела. «Я узнала, как различать модели танков, как читать карту и так далее». Ее возили на стрельбище и учили стрелять. Были у нее и практические занятия. Например, убедить какого-нибудь коммерсанта в том, что она работает на благотворительную организацию, и уговорить его пожертвовать образцы товаров. На тель-авивских улицах она тренировалась замечать за собой слежку, скрываться от преследования и менять внешность за секунды. Иногда ее инструктор Авраам давал неожиданные задания: «Видишь тот многоквартирный дом через улицу? Чтобы через пять минут я увидел тебя на балконе третьего этажа со стаканом воды в руке. Пошла!»

Оглядываясь назад, Яэль сказала бы, что курс подготовки был самым тяжелым периодом в ее жизни. Она была полна решимости пройти его и страшно боялась потерпеть неудачу. Все время она пребывала в напряжении и стрессовых условиях. Одним из ее заданий было классическое испытание «Кесарии», которое проходили многие другие амазонки: ей поручали подобраться к секретному военному объекту и сфотографировать его. Яэль отправили на военную базу в Иерусалиме. Конечно же, ее арестовали, доставили в полицейский участок и допросили.

Как обычно, команды полицейских и детективов сменяли друг друга всю ночь напролет, показывали ей фотографии, которые та сделала, кричали на нее, забрасывали вопросами, слепили яркими лампами. Под давлением она давала путаные ответы, но не сломалась. Тем не менее она понимала, что провалилась. Почему ее арестовали? Что за ошибку она допустила, которая привлекла внимание?

Наконец на рассвете ее отпустили. К своему удивлению, снаружи Яэль встречали ее инструкторы. Они объяснили, что все это было частью упражнения, чтобы проверить, насколько она способна выдерживать давление. Инструкторы сказали, что испытание она прошла. Но самой Яэль ночь в полицейском участке открыла новую истину. Она вдруг поняла, что часто многое не то, чем кажется, и за реальностью может обнаружиться другая, скрытая истина. «Моя наивность, мой прямой и простой взгляд на людей и события уже никогда не были прежними».

Яэль вложила все силы без остатка, чтобы успешно завершить подготовку. Иногда какой-нибудь сотрудник Моссада бросал ей: «Зачем ты так напрягаешься ради нас?» Это ее сильно задевало. Ее по-прежнему воспринимали как чужую, как человека со стороны, а ведь она хотела, чтобы они ее приняли, начали считать частью этих «нас». Один из инструкторов однажды не без удивления сказал ей, что она, казалось, совсем не боится отправиться на задание во вражескую страну. В глубине души Яэль боялась, но не самого задания: она боялась его провалить. Кроме того, она хотела доказать, что женщина может справиться с любой миссией не хуже мужчин, а инструкторы ей пообещали, что в случае успешного завершения курса ее ждут такие же тренировки и оперативные задачи, как и мужчин. В то время Яэль не слышала, чтобы в «Кесарии» были женщины, но подозревала, что она не единственная.

Курс совсем не оставлял ей времени и сил на личную жизнь. В течение нескольких месяцев ей удавалось разве что изредка добраться до своей квартиры, чтобы поспать. Сталкиваясь с соседями в подъезде, она задумывалась о том, как от них отличается. «А они понятия не имеют», — думала она. Однажды на подземной парковке Яэль увидела привлекательного молодого человека в форме десантника, с офицерскими погонами и в красном берете. Они посмотрели друг на друга. Он ей понравился. На следующее утро, снова столкнувшись, они обменялись улыбками и пожелали друг другу доброго утра. «Ух ты, он живет в моем доме?» — промелькнуло у нее в голове. На какое-то мгновение она ощутила смутное желание пожить другой жизнью, такой, как у любой молодой женщины. Но всего лишь на мгновение.

Яэль окончила курс. Лишь много лет спустя, уходя в отставку, она прочитала оценку своих инструкторов: «Серьезно относится к подготовке, очень искренняя и прямая в своих отчетах, в том числе относительно неудач. Очень смелая и отважная, обладает чрезвычайно сильной мотивацией, своей миссией считает службу народу…» Однако, отмечали они, «ей по-прежнему недостает веры в свои силы. Крайне настойчива в выполнении приказов, может выполнять задание, несмотря на любые риски». Заключение: «В полной мере способна раскрыться в качестве напарника другого сотрудника». Они не думали, что Яэль сможет самостоятельно выполнять задания, поэтому рекомендовали поставить ее на вторые роли.

Но Майк Харари проигнорировал эту рекомендацию. «Ее потенциал гораздо больше», — заявил он и принял ее на службу в «Кесарию».



В мае 1972 года, в возрасте тридцати шести лет, Яэль оказалась в Брюсселе. Теперь в этом городе располагалась передовая штаб-квартира Моссада: новая политика президента де Голля вынудила организацию оставить парижскую базу. Яэль предстояло создать свою европейскую легенду. Она сняла квартиру, подала заявку на почтовый адрес, открыла счет в банке и устроилась на работу в компьютерную компанию. И хотя курсы подготовки кончились, ей все равно нужно было еще выполнить несколько «учебных» заданий, сначала в Европе, затем в «целевых странах», то есть в арабских государствах. Одна из первых ее поездок была в Египет, где она с радостью прокатилась к пирамидам верхом на серой лошадке. Она путешествовала под видом ученой, исследующей надписи и документы о женщинах в Древнем Египте.

Шпионка перемещалась под разными прикрытиями. «У меня было много паспортов на разные имена из самых разных стран. Я постоянно была кем-то и в то же время никем». В Брюсселе она познакомилась со своим куратором Шаулем, который знал о ней все. После нескольких выполненных заданий он отправил Харари отчет, в котором отметил, что Яэль «очень хладнокровна, спокойна, понимает цель каждого задания, применяет свой опыт для достижения поставленной цели, демонстрирует уверенность… Ее женственность, грация, хорошие манеры и очень скромное поведение, дисциплинированность и неконфликтность можно ошибочно принять за моральную неустойчивость и зависимость от четких приказов. Но она использует эти качества для того, чтобы наметить себе курс действий и выполнить поставленную задачу». Шауль распознал в женщине «непоколебимую решимость выполнить любую задачу». Яэль действительно научилась обращать свою хрупкость и кажущуюся наивность себе на пользу: вызывать доверие у незнакомых людей, с тем чтобы они сами захотели помочь этой милой женщине и защитить ее.

В Брюсселе Яэль продолжала придерживаться своего решения — всецело сосредоточиться на заданиях и избегать всего, что могло бы ее отвлечь или обременить лишними обязательствами. По соседству с ней жила слепая старушка, и Яэль от случая к случаю ей помогала, но стоило той слишком привязаться к молодой женщине — и она положила конец общению с соседкой. У нее был короткий роман с управляющим компанией, в которой она работала, Марком, — и снова она разорвала отношения, как ни было это больно. Она твердо вознамерилась избегать слишком близких связей, чтобы ей не начинали задавать вопросы личного характера о ее прошлом, друзьях и семье. В один из своих приездов в Израиль Яэль нашла в почтовом ящике записку от соседа: он заметил, как в ее отсутствие к ней в квартиру заходили какие-то люди, и решил ее предупредить. Записка была подписана «Михаэль (парень в форме)». Она вспомнила симпатичного десантника, которого видела на парковке. Яэль задумалась было о нем, но в конце концов просто написала ответ и оставила на лобовом стекле его машины: «Все в порядке, спасибо. Яэль». Снова она перевернула страницу. Во время первого задания в Ливане она ловко отделалась от ухаживаний молодого французского предпринимателя, чтобы сконцентрироваться на своей разведывательной миссии.

В сентябре 1972 года, вернувшись из Бейрута, Яэль была потрясена новостями о бойне на мюнхенской Олимпиаде. После этого Моссад начал планировать операцию «Гнев Господень». Однако женщина не знала об этом и не входила в отряд «Кидон», который и начал изливать «Гнев Господень» на «Черный сентябрь».

Позднее Шауль сообщил ей, что для нее вырисовывается новая миссия. Ей снова предстояло отправиться в Бейрут, но теперь уже на несколько месяцев. Основной вопрос — под каким прикрытием? После нескольких дней горячих споров оба пришли к выводу, что лучшей легендой будет писательница, которая готовит сценарий для кинофильма или телесериала, основанного на реальных событиях из истории Ливана.

Идея была прекрасной, но поначалу Яэль отнеслась к ней настороженно. Она обожала читать, однако писательница из нее была неважная. Но она могла научиться вести себя как писательница. Она полетела в Израиль, где Майк познакомил ее со своим другом, писателем Шабтаем Теветом. Тевет пригласил Яэль к себе в рабочий кабинет и показал ей свой письменный стол, заваленный книгами, бумагами, ручками в творческом беспорядке. Чистые листы в одном ящике, черновики — в другом. И конечно, здоровенная печатная машинка, забитая частично отпечатанными листами и копировальной бумагой. По возвращении в Брюссель она уже точно знала, как должен выглядеть ее рабочий стол в Бейруте.

Теперь новоиспеченная «сценаристка» должна была найти тему для своего сценария. Поиски привели ее в Лондон, в Музей Виктории и Альберта и к увлекательной жизни леди Эстер Стэнхоуп.



«Леди Эстер и история ее жизни восхитили меня, — вспоминала Яэль позднее, — я легко ассоциировала себя с ее эпохой… Меня привлекала ее личность, полная контрастов. Женственная, страстная и соблазнительная, первопроходец и искательница приключений, которая с невероятным азартом добивалась своих целей, одновременно агрессивная и слабая, эгоцентричная и щедрая, женщина, выбравшая одинокую жизнь в чужой стране, вдали от семьи и родины». Кто-то из друзей Яэль считал, что восхищение леди Эстер и отождествление себя с ней многое говорило о переживаниях самой Яэль.

Прочитав письма, документы и книги о леди Эстер, Яэль написала синопсис сценария тринадцатисерийного телефильма. С помощью Шауля (а может, и кто-то другой потянул за ниточки?) ей устроили встречу с известным британским продюсером. На него произвели впечатление и сюжет, и энтузиазм «сценаристки». Из его кабинета она вышла с подписанным контрактом на разработку сценария для телесериала под названием «Королева пустыни». Яэль так вдохновилась этой идеей и похвалами продюсера, что даже пожалела, что сценарий был всего лишь прикрытием.

Но теперь ее легенда была прочна как бетон. Она купила билет на рейс в Бейрут. Оказавшись там во второй раз, она поняла, что этот бурлящий город вызывает у нее странные чувства. Его называли «ближневосточным Парижем», но теперь он мало походил на Париж. Западный Бейрут стал бастионом палестинских террористов: они контролировали целые районы, носили оружие, вторгались в жилые кварталы и устраивали там штабы, склады оружия и лагеря подготовки. Вооруженные боевики установили блокпосты на дорогах и проверяли у прохожих документы. Лидер ООП Ясир Арафат организовал в Бейруте командный пункт. «Черный сентябрь» также разместил там свой секретный штаб, как и несколько более мелких, но не менее фанатичных террористических группировок.

Вот где Яэль предстояло выполнять свое задание. Но она также открыла для себя и Восточный Бейрут, по большей части христианский: цветущий интернациональный город с банками, деловыми кварталами, фешенебельными магазинами, ночными клубами и дискотеками. Более всего Яэль впечатлила теплота и щедрость людей, с которыми она познакомилась и которые стали ее близкими друзьями и даже защитниками.



Перед отправлением в Бейрут ей дали кодовое имя «Нильсен». Роми Бен-Порат, офицер разведки «Кесарии», поручил ей собрать информацию о трех людях, которые считались «идейными вдохновителями палестинского терроризма». Это были Камаль Адван, ответственный за террористические операции на территории Израиля и Западного берега, Камиль Нассер, пресс-секретарь и глава политического отделения ФАТХа, и командир «Черного сентября» Мухаммад Юсуф аль-Наджар (Абу Юсуф). Все трое жили рядом, в жилом комплексе из двух зданий на Рю-Верден. Яэль нужно было поселиться неподалеку от этого комплекса, наблюдать за тремя палестинцами и докладывать, когда они бывают дома и отлучаются.

Перед вылетом ее навестил Майк Харари. «Он сказал, что нужно собирать информацию о целях в реальном времени, днем и ночью… Мы обсудили способы связи и план действий в различных ситуациях». Майк сказал ей:

— Яэль, в самом конце ты там останешься одна. С твоими знаниями и опытом, с твоей натурой ты сможешь все предусмотреть и найти подходящее для тебя решение. Я в тебя верю.

В Бейруте Яэль сперва остановилась в отеле «Бристоль», а затем отправилась пешком обследовать улицу Рю-Верден. Ей повезло: она обнаружила, что прямо напротив жилого комплекса стоит многоквартирный дом, где сдается жилье. Она познакомилась с владельцем дома, Фуадом, — мужчиной средних лет, сносно говорившим по-английски, который жил там вместе с сестрами. Фуад подтвердил, что квартира на четвертом этаже сдается. Яэль сходила посмотреть. Она была идеальной. Из окна гостиной прекрасно просматривались окна и балконы всех троих лидеров ФАТХа: Камаля Адвана на втором, Камиля Нассера на третьем этаже одного здания и Абу Юсуфа на шестом этаже здания-близнеца. Она сняла квартиру.

Теперь надо было как следует обосноваться в Бейруте. Она купила машину и разведала свой район. На той же улице обнаружился хороший продуктовый магазин, куда она стала ходить за покупками. У нее сложился распорядок дня: большую часть времени она писала, изредка ходила в магазин, в основном за едой, и отправляла письма «другу Эмилю» в Бельгию. В этих невинных на первый взгляд посланиях Яэль зашифровывала отчеты о том, что видела и делала.

Однажды солдаты ФАТХа, охранявшие жилой комплекс, остановили ее и стали задавать вопросы. Яэль спокойно сказала: «Я здесь живу», — и после этого ее больше не беспокоили. «Писательница» нашла также салон красоты, где стала постоянной клиенткой, и гуляла по всему Бейруту, чтобы лучше ориентироваться в городе.

Также Яэль записалась в Американскую университетскую библиотеку, где хранились документы, связанные с леди Эстер и ее жизнью в Ливане. Кстати, как раз леди Эстер (будто отвлекшись от своих бурных приключений и протянув ей руку из XIX века) наилучшим образом рекомендовала Яэль бейрутскому обществу. Когда хозяин дома услышал, что она пишет сценарий о «Королеве пустыни», то так вдохновился, что немедленно устроил вечеринку в честь своей жилички и пригласил нескольких интеллектуалов, включая одного ливанского писателя, который опубликовал книгу о леди Эстер! Яэль с ним разговорилась, и они долго обсуждали свою героиню: ее отказ носить хиджаб, дерзкое путешествие в Пальмиру с охранниками-бедуинами, первые археологические раскопки Ашкелона, которые инициировала именно она, разыскивая клад золота — а вместо этого обнаружив прекрасные скульптуры.

Яэль поставила свой письменный стол прямо у окна, выходившего на Рю-Верден и высотки-близнецы. Так она могла теперь наблюдать за обоими зданиями в любое время дня и ночи.



Седьмого апреля 1973 года, через пару месяцев после приезда, Яэль пошла в шикарный бар отеля «Интерконтиненталь». Там она увидела молодого человека, сидевшего в углу. Нахмурившись, она поглядела на него, словно смутно припоминала.

— Мы не виделись с вами в Лувре в Париже?

— Я никогда не был в Париже, — пожал он плечами.

Это были заранее условленные кодовые фразы. Молодого человека звали Эвиатар, он служил в «Кесарии» и сопровождал Яэль во время ее первой командировки в Ливан.

Ей было очень приятно встретить еще одного кесарийца в Бейруте. Они сходили в ресторан, и за ужином она отчиталась о собранной информации: когда в трех квартирах зажигают и гасят свет, кто и в какое время выглядывает из окна, в котором часу они покидают свои квартиры и возвращаются, на каких автомобилях ездят, какие водители и телохранители их сопровождают, кто их посещает… Также она добавила сведения общего характера: о расположенном неподалеку отеле «Бристоль», о ближайших автостоянках, полицейских патрулях и так далее.

Помимо устного доклада Эвиатару, она отчиталась в письмах «душечке Эмилю» в Брюссель, вставляя между строк зашифрованные сообщения.

Через два дня, девятого апреля, она снова встретилась с Эвиатаром. Оба прекрасно провели время. На ней был элегантный спортивный пиджак, а вокруг шеи повязан зеленый шелковый шарф. Они пошли выпить и пообедать в ресторан на крыше отеля «Финикиянин». Был приятный теплый вечер.

— Расскажи мне о леди Эстер, — попросил Эвиатар, и Яэль погрузилась в драматическую историю своей героини.

В какой-то момент он как бы невзначай спросил:

— А что там твои соседи в доме напротив?

— Сегодня они дома, все трое.

— Хорошо. Иди прямо домой и не подходи к окнам.

Как только она ушла, он отправил срочное донесение своему контакту в Моссаде. А Яэль даже не подозревала, что ее слова только что дали отмашку операции «Весна молодости».



В это самое время к ливанскому берегу подходили ракетные катера израильских ВМС. Отряды десантников из элитных подразделений и «Сайерет Маткаля» — легендарного спецназа ЦАХАЛа, — одетые в гражданское, стояли на палубе и ждали быстроходные моторные лодки, которые доставят их на берег. Первыми на моторку перебрались Эхуд Барак, командир «Сайерета», его заместитель Амирам Левин и сержант Лони Рафаэли. Все трое были в женской одежде, париках и с макияжем. На Бараке было черное облегающее платье, а в бюстгальтере лежали ручные гранаты и старые носки. Все ждали сообщения с пляжа: начинать ли операцию. Для этого все трое командиров ФАТХа и «Черного сентября» должны были одновременно находиться у себя в квартирах на Рю-Верден.

И сообщение Эвиатара пришло: «Птички в гнезде».

Лодки, заполненные солдатами, понеслись к пустынному пляжу на окраине Бейрута.

Все началось несколько месяцев назад. Пока «Кидон» был на тропе войны в Европе, уничтожая главарей боевиков «Черного сентября» в Риме, Париже, Афинах и в других городах, Бейрут стал убежищем для самых отпетых террористов со всего мира. Всего лишь в 130 милях от Тель-Авива террористы разгуливали на свободе, планировали свои акции, снабжались оружием и взрывчаткой и отправлялись на свои кровавые операции. Израиль не мог мириться с их неприкосновенностью. «Мы должны поехать в Бейрут и убить их главарей прямо в постелях, — заявил один старший офицер. — Пусть знают, что длинная рука Израиля дотянется до них повсюду, где бы они ни прятались».

Начальник Генерального штаба ЦАХАЛа генерал Давид (Дадо) Элазар сначала предполагал высадить в Бейруте триста элитных солдат, взять под контроль центральные районы города и убить живших там главарей «Черного сентября». Но Эхуд Барак, командир спецподразделения «Сайерет Маткаль» (и будущий премьер-министр), отговорил его: «С тремя сотнями вы начнете войну. Оставьте это мне. Мне хватит тринадцати человек».

Элазар принял его соображения и решил даже расширить охват рейда. Пока Барак со своими людьми атаковал дома лидеров «Черного сентября», другая группа спецназа должна была взорвать штаб Народного фронта освобождения Палестины. Остальным подразделениям была поставлена задача атаковать дополнительные цели или выполнять диверсионные задания. Отряды десантников, высадившись в Бейруте, пешком и на машинах были готовы приступить к самой амбициозной и смелой операции. Но все зависело от информации из первых рук.

На встрече с Майком Харари Элазар настоял на отчетах в режиме реального времени. «Операция состоится только в том случае, когда мы будем уверены, что все трое лидеров террористов дома, — говорил он. — Я не могу рисковать жизнями десятков солдат, если не буду уверен, что цели на месте».

«Положитесь на меня», — ответил Майк. Точность докладов Яэль имела критически важное значение.

Тем вечером Эвиатар знал, что через несколько минут израильские бойцы высадятся, и тогда на Рю-Верден начнется ад. Именно поэтому он настоятельно просил Яэль после ужина отправляться сразу домой и не подходить к окнам.

Но дома она оказалась далеко не сразу… Позднее она вспоминала в интервью журналистке Амире Лам: «Мне тогда было здорово. Я расслабилась, у меня было хорошее настроение. Я была очень рада встретить кого-то из „конторы“ и чувствовала себя как дома. Это был великолепный вечер, в тот момент у меня было ощущение, что я совершенно ни за что не отвечаю». Она неторопливо прогулялась по бейрутским улицам и наконец добралась до дома. Сперва шпионка осмотрелась и убедилась, что никто не входил в квартиру, пока ее не было. Затем посмотрела в окно на здания-близнецы напротив. Во всех трех квартирах горел свет. Ее отчет был точным. «Я устроилась на диване и вдруг задумалась о родителях, о том, какой путь привел меня из США в Бейрут. Я подумала, что если бы родители знали, где я сейчас, то пришли бы в ужас; они бы не поняли, что случилось с их мягкой и наивной дочкой».

В эти самые минуты лодки со спецназовцами выныривали из тьмы и причаливали к бейрутскому пляжу. Там уже ждали шесть автомобилей с водителями, все — сотрудники Моссада, которые прибыли в Бейрут несколькими днями ранее с фальшивыми паспортами и арендовали машины. Эвиатар был как раз одним из них. Бойцы Барака, запрыгнув в три машины, рванули на Рю-Верден. Десантники, которыми командовал полковник Амнон Липкин, сели в оставшиеся автомобили и направились к штабу НФОП.

Яэль уже заснула, когда внезапно раздалась стрельба. Она подобралась к окну и осторожно выглянула наружу. «Я увидела, что на улице стоят три большие машины. Выстрелы становились все громче, раздались крики, в квартирах зажегся свет». Первой ее мыслью было, что палестинцы начали стрелять друг в друга, но потом она услышала крик «Сюда, сюда!» на иврите и поняла, что прямо сейчас проводится израильская спецоперация. Она сразу связала эту картину со своим недавним отчетом Эвиатару, хотя ее не предупреждали о рейде.

Яэль могли случайно застрелить, ведь от окон террористов ее отделяла только лишь улица. Все происходило быстро, перед домом шла ожесточенная перестрелка, в трех квартирах тоже стреляли. Пальба прекратилась так же внезапно, как началась; нападавшие разбежались по машинам и скрылись до того, как могла вмешаться полиция или военные. Позднее Яэль узнала, что одновременно с этим израильские десантники взорвали здание НФОП, убив находившихся внутри боевиков, а затем исчезли.

На улице вдруг повисла тишина, но она длилась всего несколько минут, после чего стали прибывать полиция и войска.

Много лет спустя наша героиня подружилась с генералом Амирамом Левином, «участницей» той операции. Как он рассказал, им было известно, что в том районе кто-то снабжал его подразделение всей необходимой информацией. Но кто это был, они не знали.

Когда все успокоилось, Яэль села за письменный стол и написала «душечке Эмилю». Она была уверена, что ливанские цензоры вскроют и прочитают письмо.


Дорогой мой Эмиль, я до сих пор дрожу, вспоминая то, что случилось прошлой ночью. Меня разбудил грохот взрывов, я бросилась к окну и увидела, что на улице идет бой. Я так испугалась! Я побежала к другому окну, чтобы меня не задела шальная пуля. Через несколько часов все стихло, и я, к своему удивлению, уснула. Утром я подумала, что это был кошмарный сон. Но нет, все произошло на самом деле. Здесь побывали эти ужасные израильтяне. Я подумываю взять отпуск и приехать к тебе на Пасху.
С любовью, Риба, твоя ливанская монашенка


В письме было зашифровано сообщение: «Прошлой ночью было великолепное представление. Молодцы!»

«Все стало возможным только благодаря ей», — говорил Майк Харари.



На следующий день операция «Весна молодости» была темой номер один по всему миру. СМИ описывали в деталях атаку отчаянных израильских спецназовцев в самом сердце Бейрута. Штаб НФОП был уничтожен, множество боевиков попало в ловушку внутри, трое лидеров ФАТХа и «Черного сентября» были убиты. Израильтяне появились из ниоткуда и исчезли в никуда, оставив после себя только шесть машин, аккуратно припаркованных на бейрутском пляже с ключами в замках зажигания.

Всем агентам Моссада было приказано немедленно покинуть Бейрут. Всем, кроме одного — Яэль. Ей велели съехать с квартиры и переждать несколько дней в отеле, а затем вылететь в Европу. Она уже начала собираться, когда к ней зашел хозяин дома. Он не одобрил ее решение. «Не уходи в отель, — посоветовал он. — Слишком опасно. За иностранцами пристально следят, по всему городу ищут людей, которые могли помогать Израилю. Твой спешный переезд может вызвать подозрения. Оставайся у нас, мы тебя защитим». Он предложил Яэль пожить у него в квартире вместе с его сестрами.

Она колебалась. С одной стороны, приказ был очевиден, с другой — предупреждение Фуада имело смысл. В конечном счете она последовала своему инстинкту и осталась, постепенно вернувшись к прежнему распорядку своей жизни. Яэль не боялась, но атмосфера в городе была напряженной, люди с подозрением смотрели друг на друга. «Почти все магазины в округе были закрыты. Помню, как-то раз я спустилась отправить письмо. После этого я пошла в библиотеку и салон красоты. Я старалась жить как ни в чем не бывало… Меня пугало то, что мне не было страшно. Может быть, дело в том, что я американка, что я не выросла, как остальные израильтяне, со страхом арабской улицы. Мне казалось, что со мной ничего не может случиться».

Через пять дней она сказала Фуаду, что боится оставаться в Бейруте и хочет уехать. Он отвез свою жиличку в аэропорт и попрощался, поцеловав ее в щеку. Яэль без проблем прошла таможенный контроль и села на рейс в Брюссель.

Все это время Майк Харари не находил себе места, дожидаясь ее возвращения. Он и рамсад не просто так решили не торопить ее. Раз Яэль не засекли и ни в чем не заподозрили, она и в будущем могла бы выполнять задания в тылу врага. Но не было ли слишком большим риском оставлять ее одну в Бейруте? Ализа Маген, которая тоже участвовала в планировании операции «Весна молодости», не меньше их волновалась за амазонку.

Но пятнадцатого апреля Яэль наконец прилетела в Брюссель. Торжествующий Майк Харари переправил рамсаду телеграмму-молнию, в которой сообщалось, что «Нильсен» только что приземлилась и с ней все в порядке. Он приписал на телеграмме «Поздравляю!» и поставил свою подпись.

Харари и Замир привели Яэль к премьер-министру Голде Меир, чтобы показать, как выглядит амазонка Моссада. Яэль вспоминала: «Она очень удивилась, когда я вошла в кабинет, и спросила: „Неужели все это сделала вот эта девочка?“ Она усадила меня рядом с собой на диван, а на прощание обняла и расцеловала».



Чтобы поддержать свою легенду, но еще и из дружбы и благодарности Яэль купила в Лондоне несколько гравюр, которые просил Фуад (он даже дал ей на них восемь фунтов), и отослала их ему. Ни он, ни кто-либо еще из ее бейрутских знакомых не подозревал о ее роли в «Весне молодости». И когда ее история в 2015 году частично стала достоянием общественности, она жалела, что правда станет для них болезненным потрясением.

Вскоре после бейрутской операции в Израиль ненадолго приехал отец Яэль. Она не проронила ни слова о своей реальной работе — и он уехал в полной уверенности, что дочь работает в компьютерной компании и занимается секретными исследованиями для Министерства обороны. Ее родители так и не узнали правды о жизни своей дочери. Она любила их, но домой писала редко, возможно, потому, что ее настоящей семьей стал Моссад.

На небольшом собрании ветеранов «Весны молодости» Яэль увидела высокого парня, Михаэля, который принимал участие в операции в качестве офицера «Сайерета». Он был в числе тех, кто ворвался в дома на Рю-Верден и убил главарей террористов. Перед уходом он подошел к Яэль и сказал:

— Мне кажется, что мы уже где-то встречались, но не могу вспомнить где.

— На парковке дома, где я раньше жила, в Герцлии.

Он удивился:

— И ты весь вечер молчала, не сказала ни слова, будто и не знаешь меня.

— А мы и не знали друг друга. Хотели узнать, быть может. Быть может, я могла бы посвятить себя отношениям с таким человеком, как ты, но я выбрала другой путь.

После того как Михаэль ушел, она написала: «Если бы я сочиняла историю своей жизни, я могла бы представить Михаэля в роли своего возлюбленного и наш бурный роман, перерастающий в отношения, которые мне были так нужны…»

Но затем она влюбилась в мужчину намного старше ее, с которым познакомилась в Брюсселе. Его звали Петер. Она рассказала о нем Майку, который был ей не просто командиром, а отчасти заменил отца. Яэль даже пригласила Майка поужинать с ними, и он согласился. Потом она спросила у него, что он думает о Петере, и Майк ответил: «Поступай, как подсказывает сердце». Но и эти отношения окончились ничем. «Вскоре я с ним порвала. Как всегда — подпустила человека к себе и затем оттолкнула, похоронила боль расставания глубоко в сердце и снова сосредоточилась на службе».

В Израиле вышла небольшая книжка Эфрата Масса о миссии Яэль в Ливане. Она раскрыла много удивительных фактов — но скрыла один гораздо более удивительный. Бейрутская операция оказалась самой непримечательной в карьере Яэль. Она осталась в Моссаде и за четырнадцать лет службы выполнила множество опасных миссий в соседних с Израилем арабских странах. Она служила в Сирии, в Египте, снова в Ливане под новым прикрытием, а кроме того, еще в Багдаде, где собирала информацию, которая помогла Израилю в 1981 году разбомбить ядерный реактор Саддама Хусейна. Один раз Яэль провела в арабской стране четыре года и добилась невероятных успехов. Ее повысили в звании, она руководила рядом операций, в которых у нее под командованием были и солдаты израильской армии, и сотрудники Моссада. Она была строга и требовательна, а список ее достижений все рос. Но… «За пятнадцать лет я устала. Во время одной из командировок в каком-то арабском городе мне захотелось закричать прямо посреди улицы: „Я еврейка! Еврейка!“» Она стала одной из величайших амазонок Моссада, но большинство ее заданий до сих пор находится под грифом «совершенно секретно».

Яэль удостоилась благодарности от главнокомандующего ЦАХАЛом генерала Рафаэля Эйтана после уничтожения иракского реактора. Все остальные награды и медали до сих пор засекречены.

«Если бы мы надели на Яэль все ее награды, ордена и медали, — рассказывал мне бывший рамсад Тамир Пардо, — на ее груди не осталось бы свободного места».



Яэль покинула Моссад в пятьдесят лет. Снова она пошла в ульпан учить иврит. Снова без особых успехов. Снова она познакомилась с учителем, милым архитектором из Южной Африки по имени Джонни, и вышла за него замуж. На сей раз ей не нужно было выбирать между любовью и службой.

Через несколько лет она серьезно заболела, но Джонни преданно и с любовью заботился о ней. Он говорит, что Яэль по-прежнему ревностно хранит свои секреты. «После многих лет брака я знаю, что я ничего не знаю…»

Яэль живет вместе с мужем в пригороде Тель-Авива. «Мой сценарий о леди Эстер так никогда и не стал фильмом, — сказала она мне. — А жаль, ведь он был неплохой».

13. Сильвия Рафаэль (II). Фиаско

Сильвия не знала Яэль и не участвовала в «Весне молодости». Но спустя некоторое время она узнала, что, пока «Сайерет Маткаль» громил руководство ФАТХа в их домах, злейший, опаснейший и самый фанатичный враг, Али Хасан Саламе, мирно спал всего в нескольких сотнях метров оттуда, на конспиративной квартире ФАТХа на этой же улице. Израильтяне его упустили — точнее, даже не искали, так как не знали, что он в Бейруте. Изворотливый и умный Саламе умел заметать следы, и Моссад не имел понятия, где он скрывался.

Молодой, красивый и коварный Саламе был сыном шейха Хасана Саламе, который во время израильской Войны за независимость командовал местным палестинским ополчением. Восхищавшийся Гитлером Хасан Саламе бежал в Германию во время Второй мировой войны. Позднее он десантировался в Палестине, с секретной миссией: подстрекнуть палестинских арабов на мятеж против британцев и отравить источники воды в Тель-Авиве. Миссия провалилась, сообщники Саламе-старшего были убиты или взяты в плен. Сам он бежал, но погиб в 1948 году во время Войны за независимость. За свою жизнь Хасан Саламе скопил внушительный капитал, и его сын Али рос в Ливане и Европе, жил на широкую ногу и ни в чем себе не отказывал. Но после поражения арабских армий в 1967 году молодой человек стал пламенным палестинским патриотом и вступил в ФАТХ. В 1970 году Арафат назначил его руководителем операций «Черного сентября». Друзья прозвали Али Красным Принцем: принцем — потому что он был сыном великого шейха Саламе, а красным — из-за его страсти к крови и убийствам. Было широко известно, что Арафат видит его своим преемником. Именно Красный Принц задумал и спланировал акцию против израильских атлетов на мюнхенской Олимпиаде.

Один за другим, в Париже, Риме, Афинах, Кипре и Бейруте, все члены руководства «Черного сентября» были ликвидированы. Лишь один — Красный Принц — оставался на кровавой тропе. В Хартуме его люди ворвались на дипломатический прием, схватили американского посла, его заместителя и исполняющего обязанности посла Бельгии, а затем жестоко убили всех троих. Мириться с этим было нельзя. «Комитет Икс» Голды Меир дал «Кесарии» зеленый свет: Саламе нужно было найти и устранить любой ценой.

Поиски Красного Принца стали навязчивой идеей Майка Харари. Он разослал своих людей по всей Европе, привел в состояние готовности шпионские сети и выдающихся специалистов разведки, связался со своими контактами в других спецслужбах. Три месяца поисков Саламе не принесли результатов, за исключением одного неопределенного слуха, что он находится не то в Германии, не то в одной из Скандинавских стран и готовит большую атаку на Израиль. Якобы Саламе собирался мстить за «Весну молодости» и недавнее убийство Мохамеда Будии, главы «Черного сентября» во Франции. Но этот слух не подтверждался никаким надежным источником.

И вдруг в середине июля блеснула надежда!

В Женеве жил молодой алжирец Камаль Бенаман, о котором было известно, что он агент «Черного сентября». Четырнадцатого апреля 1973 года он неожиданно полетел в Копенгаген, оттуда сел на рейс в Осло и, проведя ночь в отеле «Панорама», отправился на поезде в Лиллехаммер — норвежский зимний курорт, уютно расположившийся посреди величественных заснеженных вершин в сотне километров от Осло. Лиллехаммер в будущем примет зимние Олимпийские игры. Трое агентов Моссада — «австриец» Густав Пистауэр, «француз» Жан-Люк Саванье и «швед» Дан Арт (под своим настоящим именем, Дан Арбель) — последовали за ним.

Как только доклад троицы поступил в штаб-квартиру Моссада, Майк Харари развил бурную деятельность. Памятуя о слухах, что Саламе находится в Скандинавии, Майк был убежден, что Бенаман отправился в Лиллехаммер на встречу с ним. В авральном порядке он собрал оперативную группу, в которую входили как опытные бойцы, так и зеленые новички. Уроженец Копенгагена Дан Арбель как раз был неопытным сотрудником, но его включили из-за знания датского и прочих скандинавских языков. По той же причине в группу вошла юная Марианн Гладникофф, недавно иммигрировавшая в Израиль из Швеции. Она была программистом по профессии, в Израиль ее привели сионистские убеждения, и она только приступила к начальному курсу подготовки в Моссаде. Ее выдернули с занятий и в срочном порядке отправили в Норвегию через Цюрих, поскольку ее родной шведский очень близок с норвежским. Полненькая молодая блондинка полетела под своим настоящим именем и со своим шведским паспортом. Вместе с ней из Тель-Авива летела черноволосая канадка-фотограф, представившаяся Патрисией.

Среди ветеранов, присоединившихся к маленькой спецгруппе, был и кое-кто из основных участников операции «Гнев Господень», которые уже действовали в Европе, в том числе Сильвия Рафаэль и Авраам Гемер. У Гемера был британский паспорт на имя Лесли Орбаума, учителя из Лидса. Майк Харари прибыл с французским паспортом на имя Эдуарда Станисласа Ласкера. За ним последовал рамсад Цви Замир с израильским паспортом на имя Таля Сарига. Группа заняла несколько гостиничных номеров и квартир, которые арендовал Дан Арбель. Также Арбель со своими товарищами взяли напрокат несколько машин в аэропорту Осло. Сильвия знала этого человека, они вместе ездили в командировку в 1970 году для разведывания нескольких портов в арабских странах.

С самого начала Сильвия чувствовала неладное. За последние несколько месяцев она набралась опыта в подобных делах, поэтому спросила у руководителей операции, какие подготовлены запасные планы на случай неудачи и отходные пути. Каково же было ее удивление, когда она узнала, что ничего из этого не предусмотрено! Она пожаловалась Аврааму Гемеру, который разделил ее опасения.

Сильвию также тревожило поведение команды, прибывшей в Лиллехаммер. Зимой это место притягивало толпы туристов, в то время как летом это был просто сонный провинциальный городок. И вот девятнадцатого июля туда явилось сразу полтора десятка сотрудников Моссада, которые разъезжали по улицам на своих арендованных машинах и практически в открытую переговаривались по рации. Группа привлекала ненужное внимание.

И наконец, Сильвия беспокоилась, точно ли удалось идентифицировать цель. Неужели Красный Принц действительно скрывался в этом маленьком городишке? И если да, то где?

Агентам удалось проследить за Камалем Бенаманом, который зарегистрировался в отеле «Регина» по поддельным документам. На следующий день они отправились за ним, когда он покинул отель. Камаль сворачивал в переулки и возвращался, заходил в кафе и выходил через черный ход и применял такие уловки, что израильтяне убедились: это опытный шпион, который пытается уйти от слежки. Напрашивался логичный вывод, что он перед встречей с Саламе хотел убедиться, что у него никто не сидит на хвосте.

В полдень Бенамана заметили на веранде кафе «Каролина», он сел за столик под пестрым зонтом. Густав Пистауэр, Марианн Гладникофф и еще один агент наблюдали за ним со скамейки на противоположной стороне улицы. Вдруг к Бенаману подошли двое неизвестных. Один из них повернулся. Пистауэр встрепенулся. Араб! Он сравнил лицо незнакомца с размытой фотографией Саламе, которую осторожно достал из кармана. На снимке был гладко выбритый человек, а беседовавший с Бенаманом араб оказался усатый. Но ведь усы можно отрастить или приклеить фальшивые. Пистауэр долго вглядывался в его лицо и рассматривал фотографию. Снимок был неудачный, нечеткий и зернистый, но другого у них не было. Наконец Пистауэр кивнул.

Майк Харари, сидевший в машине неподалеку, получил сообщение и немедленно доложил Цви Замиру, что его люди опознали Саламе.

С этого момента агенты оставили Бенамана в покое и сосредоточили все свое внимание на усатом мужчине. Они последовали за ним, когда тот вышел из кафе и сел на велосипед. Араб долго ехал по улицам, пока не добрался до глухого бедного пригорода и не ушел на ночь в один из запущенных домишек. Утром он поехал на своем велосипеде в городской бассейн. Несколькими минутами позже израильтяне увидели, как он сидит на бортике бассейна и разговаривает с каким-то мужчиной.

Но о чем они говорят? Командир отряда велел Марианн срочно раздобыть купальник, зайти в бассейн и подобраться к усачу и его собеседнику. Она взяла напрокат бикини, нырнула в бассейн и подплыла к той стороне, где сидели двое. Понять разговор она не смогла — они общались по-французски, а этим языком девушка не владела. Она еще немного поплавала, несколько раз приблизилась к мужчинам, но это не помогло. Правда, она изучила фотографию Саламе перед походом в бассейн и теперь внимательно рассмотрела лицо подозреваемого. Вернувшись, она сказала командиру:

— По-моему, это не он. У человека на фотографии другие брови, более изогнутые. Я уверена, что это не Саламе.

— Ты ничего не знаешь, ты ничего не понимаешь, — услышала она в ответ.

Но Сильвия пришла к тому же выводу, что и Марианн. Будучи профессиональным фотографом, она понимала, что при опознании нельзя полагаться на один-единственный нечеткий снимок. Авраам Гемер согласился с ней, но руководители операции не придали этим возражениям значения. Они сказали, что большинство тех, кто его видел, считают, что это Саламе. У Майка Харари также не было сомнений.

Это было не последнее обстоятельство, которое беспокоило Сильвию. Ни в одном из докладов, подготовленных Роми, гением разведки из «Кесарии», не упоминалось о том, что Саламе владеет французским, в то время как человек у бассейна свободно говорил на нем. Были и другие поводы для сомнений: неужели Саламе, лидер «Черного сентября», определенно осведомленный о том, что Моссад ведет на него охоту, вот так просто будет разъезжать на велосипеде по всему Лиллехаммеру без охраны, даже не пытаясь оградить себя от возможной слежки? И разве стал бы он жить в бедном пригороде Лиллехаммера? И пошел бы он плавать в городской бассейн, где будет у всех на виду и не сможет защититься от нападения? Сильвия поделилась этими соображениями со своими командирами, но ее снова никто не послушал. Харари и Замир твердо вознамерились исполнить задуманное. Видимо, успех миссий «Гнева Господня» притупил их бдительность и помешал более тщательно подготовиться и спланировать операцию. Было решено, что время «Ч» наступит в этот же самый день, двадцать первого июля.

Тем вечером на улице слабо моросил дождь. Саламе и его спутница, беременная блондинка, отправились в кинотеатр в центре города смотреть фильм «Там, где гнездятся орлы» с Клинтом Иствудом и Ричардом Бертоном. В кинозале неподалеку от них сидел боец «Кидона» и наблюдал, как они лакомились сладостями из одного кулька. Когда фильм закончился, в 22:15 пара села в автобус, за которым на взятой напрокат машине проследовала Марианн Гладникофф. За ней на белом автомобиле ехали трое: Джонатан Инглби, Рольф Бер (водитель) и Жерар Эмиль Лафон. Это была ликвидационная группа. Когда Саламе и женщина вышли из автобуса на тихой и безлюдной улице Сторгтен, у них за спиной остановилось несколько машин. Инглби и Лафон выскочили из белой. Они достали свои «беретты» и выпустили четырнадцать пуль в «Али Саламе». Женщина осталась невредима. Все произошло за секунды. Убийцы запрыгнули в белую машину, она рванула с места и исчезла в темноте. Марианн, ехавшая следом, услышала краткое сообщение: «Они его грохнули!»

Цви Замир и Майк Харари торжествовали. Величайший террорист был мертв. «Молодцы! — радостно кричал в рацию Майк. — Теперь все домой!»

Полиция и скорая сразу же прибыли на место происшествия, но убийц «Саламе» уже и след простыл. Они уехали первыми. Трое бойцов на белой машине бросили ее на окраине и пересели в другую. Той же ночью они и еще четверо агентов на двух автомобилях выехали из Лиллехаммера, а утром покинули Норвегию, улетев из аэропорта Осло. Цви Замир и Майк Харари тоже отбыли, на пароме и самолетом. В Норвегии остались несколько агентов, которые должны были разобраться с арендованным жильем и автомобилями и устранить все следы Моссада в Осло и Лиллехаммере.

Они не знали, что прошлым вечером члены «Кидона» были не одни на улице Сторгтен. Неподалеку от места убийства, в кустах городского парка, молодая парочка занималась любовью. Когда раздалась стрельба, они успели заметить одну из машин нападавших, которая на большой скорости удалялась с места преступления. Влюбленные запомнили цвет, марку и даже номер машины и сообщили в полицию.

Тем временем Дан Арбель вернулся к брошенному накануне белому «пежо» — как считал один из его коллег, Дан забыл в машине какую-то вещь, — и поехал на ней в Осло. Во всяком случае, он нарушил распоряжение, по которому им с Гладникофф надлежало добраться до Осло на поезде и затем покинуть страну.

На следующий день Арбель явился в автопрокат «Гертц» в аэропорту Осло и сказал, что хочет вернуть белый «пежо». Марианн Гладникофф сидела в машине и ждала, пока Арбель заполнит документы. Это была первостатейная халатность: на стадии отхода было строжайше запрещено возвращать в прокат машины, использованные в операции. Их предписывалось бросать на месте.

Ошибка оказалась роковой. Ровно в это время по норвежскому радио передавали полицейскую сводку с описанием машины, скрывшейся с места преступления. И норвежец, который сидел в своем автомобиле позади Марианн и слушал радио, случайно поднял взгляд и увидел перед собой разыскиваемую машину! Вне себя от волнения, он позвонил в полицию. Арбеля и Марианн тут же арестовали. Их допрашивала группа Стейнера Равло, следователя из полиции Осло, и они сразу сломались. Оказалось, что Арбель страдает клаустрофобией: в детстве, во время Второй мировой войны, ему много месяцев пришлось прятаться в подвале. И когда его завели в маленькую комнату для допросов, он сразу согласился сотрудничать с полицейскими, если дверь в комнату останется открытой…

Полицейские были потрясены. До сих пор они не сомневались, что лиллехаммерское убийство связано с наркотрафиком. Теперь же вдруг выяснилось, что речь идет о международном шпионаже. Позднее Стейнер Равло говорил: «В 1973 году невозможно было поверить, что нечто подобное могло случиться в Норвегии».

Гладникофф и Арбель выдали полиции конспиративную квартиру, где скрывались Сильвия Рафаэль и Авраам Гемер, дожидаясь возможности уехать из страны. С ними жили еще двое израильтян, Михаэль Дорфф и Цви Штейнберг. Сильвия сильно нервничала. Она не могла сидеть без дела взаперти и предложила друзьям покинуть квартиру. Но как только они вышли из дома, их окружили вооруженные полицейские. В документах Дана Арбеля полиция обнаружила номер телефона Игаля Эяля, офицера безопасности в израильском посольстве. У него дома арестовали еще двух сотрудников Моссада, а сам он был объявлен персоной нон грата и выдворен из страны вместе с семьей.

Сильвия держалась своей легенды о канадке Патрисии Роксборо и выдумала для полиции целую историю: она якобы встретилась с Лесли Орбаумом (Авраамом Гемером), с которым познакомилась до этого в Цюрихе, согласилась полететь с ним в отпуск в Осло, познакомилась там с Даном Арбелем и Марианн Гладникофф, потом они с Лесли поссорились, и он ее бросил… Следователь Геральд Роминген не поверил ни единому слову. Зато Арбель и Гладникофф рассказали все, что могли. Они признались, что служат в Моссаде, раскрыли все подробности, реальные имена, адреса в Осло, Париже и других странах, секретные правила и оперативные методы. Арбель даже выдал засекреченный номер телефона Майка Харари в Тель-Авиве.

Эти показания чрезвычайно повредили Моссаду и опозорили его. Кроме того, было раскрыто настоящее имя Патрисии Роксборо, и с тех пор полицейские называли ее Сильвией Рафаэль.

Но только после ареста бойцы узнали о самом страшном своем провале.

Они убили не того человека.



Молодой человек, которого они убили тем поздним вечером в Лиллехаммере, не был Красным Принцем. Его звали Ахмед Бучикджи, он был марокканцем и работал официантом в одном из ресторанов города. Беременная женщина, с которой он ходил в кино тем роковым вечером, была его женой Торриль. Сотрудники Моссада допустили трагическую ошибку и убили невинного человека. Много лет спустя, в 1996 году, несмотря на отказ признать любую вину, Израиль выплатил 400 000 долларов компенсации семье Бучикджи.

Никто из старших офицеров Моссада, даже Харари и Замир, не был обвинен и не получил выговор, никого даже не попросили уволиться. Не было назначено никакой комиссии по расследованию этого провала, худшего в истории Моссада. Можно было бы ожидать, что Замир и Харари уйдут в отставку по своей воле, но и этого не случилось. Годы спустя Замир признал, что операция в Лиллехаммере потерпела неудачу из-за «греха гордыни» после успешных операций против «Черного сентября». Тем не менее после норвежского фиаско Голда Меир приказала прекратить операции «Гнева Господня» во всех странах.

Лишь несколько месяцев спустя в руководстве Моссада поняли, как близки они были к тому, чтобы найти Саламе. Оказывается, во время операции в Лиллехаммере Красный Принц находился в Стокгольме. «Когда они убили Бучикджи, я был в Европе, — заявил он в интервью ливанской газете „Ас-Сайяд“. — Его лицо и телосложение не подходили под мое описание… Меня спасли не мои таланты, а слабость израильской разведки».



Передовицы газет по всему миру описывали убийство в Лиллехаммере и арест сотрудников Моссада. Попытки спецслужбы освободить пленников оказались безуспешными. Сильвии Рафаэль, Аврааму Гемеру, Марианн Гладникофф, Дану Арбелю и еще одному агенту были предъявлены обвинения, и они предстали перед судом.

До того как была раскрыта настоящая личность Сильвии, французская полиция просила норвежцев дать им допросить Патрисию Роксборо. Ее подозревали в соучастии в убийстве Мохамеда Будии и Базиля аль-Кубаиси, двух главарей террористов, в Париже в апреле и июне 1973 года. Норвежцы ответили отказом, но отправили двух своих сотрудников в Париж осмотреть квартиру Патрисии на набережной Сены. Кроме бутылки кальвадоса и номера газеты Le Figaro за двадцать седьмое июня 1973 года, за день до убийства Будии, в квартире ничего не было. Норвежцы пришли к выводу, что Патрисия, возможно, была замешана в этом деле, затем вылетела в Тель-Авив, после чего отправилась в Норвегию. Но никаких доказательств этой теории они не нашли.