– Понимаю, сэр, – выдавила она.

Нет, я в 2019 году!

А что ей еще оставалось?



Магазин художественных ремесел превратился в супермаркет сувениров с кучей камер наблюдения, таинственная инуитка за кассой стала седой старухой, а моя белокурая пухленькая подружка – пятидесятилетней дамой, толстенькой обжорой… И у меня не свидание, от предвкушения которого сердце колотится как сумасшедшее, а всего лишь выпивончик с коллегами, который состоится через несколько минут.

Из трубки раздался ликующий голос Филиппа:

– Иди вперед, постарайся, чтобы он нас не заметил, – шепчет мне Фло. И подталкивает меня к выходу.

– Я получил назначение, Оз! Младшим лейтенантом на «Уоллесе». Это всего лишь старенький миноносец типа «Шекспира», но когти показать сумеет, если что.

– Здорово! – заставила себя произнести Озла. Он не мог ей сказать, какие воды предстоит патрулировать его кораблю, но она уже догадывалась – недаром ведь перевела столько донесений о передвижениях вражеских судов. Вероятно, его направят в «Переулок вражеских подлодок», как нынче называли опасный проход между Ферт-оф-Фортом и Ширнессом…

– Кто «он»?

– Отъезд через два дня. Может, у тебя получится заскочить в Лондон на прощальную вечеринку?

Но тут замечаю «его», от изумления чуть не опрокинув прилавок с плетеными корзинками. Пальцы сами собой опять касаются камешка в кармане. Наш командир Жан-Макс Баллен в магазине, в трех отделах от нас! Неужели и впрямь следит?! Нет, похоже, он нас не замечает. Стоит в отделе алгокольных напитков и разговаривает с двумя мужчинами, явно чем-то взволнованными. У обоих кожаные куртки, линялые джинсы, густые бороды. Типичные дилеры из квартала Ошлага-Мэзоннёв[31], чей облик никак не сочетается с безупречным, от Ральфа Лорена, костюмом нашего командира.

Озла зажмурилась. Пришлось дважды сглотнуть, прежде чем удалось ответить, но в трубке ее голос прозвучал весело и беззаботно.

Я вижу, как один из типов отталкивает руку Боллена с пачкой канадских долларов.

– Я просто с ног валюсь от усталости, милый. Увидимся в следующий раз, ладно?

– Сваливаем, живо! – шепчет Фло.

Она положила трубку и поднялась в комнату, чтобы собрать его письма. От мысли, что кто-то чужой будет лапать их переписку, накатывала тошнота, но чем скорее Полосатый убедится, что там нет ничего подозрительного, тем лучше. Она отдаст им письма, а потом придется постепенно отдалять от себя Филиппа, чтобы он перестал ей писать. Видимо, его близость к переводчице из Блетчли-Парка сильно беспокоила разведку, которая сомневалась в его преданности Британии. Глупо, конечно, но Озла хорошо знала, до какой степени подозрительными бывают служащие МИ-5. Она помнила, какой шум они подняли в прошлом году из-за, прости господи, нового романа Агаты Кристи, – и всего лишь потому, что там фигурировал некий полковник Блетчли…[65]

Мы останавливаемся только на улице Сен-Поль, в толпе прохожих. Я смотрю на подругу:

– Думаешь, он за нами шпионит?

К тому времени, как Озла собрала в пачку и перевязала веревочкой письма Филиппа, ее глаза успели затуманиться, но она не позволила себе расплакаться. Любая героиня Агаты Кристи, которая хоть чего-то стоит, взяла бы себя в руки и сделала то, что должно. Пусть даже это разобьет ей сердце. А еще в положении Озлы героиня Агаты Кристи занялась бы кое-какими изысканиями – например, поискала бы те пропавшие документы. Ведь получалось, что уже во второй раз какие-то бумаги скрытно изучали либо похищали, и в таком случае выводы напрашивались сами собой. Чувствуя, как ее до костей пронзает беспокойство, Озла подумала, а не крадет ли кто-то расшифрованные сообщения из Блетчли.

Фло еще не отдышалась. Она сильно взволнована, но через силу улыбается, а мне кажется, она от меня что-то скрывает. Словно в четко разработанном плане произошел сбой и ей приходится импровизировать на ходу.

До королевской свадьбы десять дней. 10 ноября 1947 года

– Странно, правда? – говорю я, стараясь побороть глупые подозрения. – Баллен оказался в одном магазине с нами – в точности как двадцать лет назад!

Глава 39

Фло явно радуется спасительной подсказке, которую я ей подбросила. Начинает объясняться, но очень уж неуклюже. А я продолжаю думать, что за ее лепетом стоит кое-что посерьезнее.

Внутри часов

И снова на нее надели смирительную рубашку. Похоже, одна из медсестер донесла, что Бетт избавляется от утренних таблеток.

– Вот видишь, дорогая, все в точности так, как я тебе и говорила. Мы чисто случайно очутились в том же магазине, что и двадцать лет назад, а тебе мерещится странное совпадение! – Фло умолкает, раздумывает и, кажется, приходит в себя. – А может, командир нас попросту клеит, потому что считает красотками?!

– Только пока вы не успокоитесь, – заверил врач, когда на ней затягивали ремни.

Я смотрю на нее в упор:

– Я от этих таблеток наполовину в коме! – прорычала Бетт, вырываясь. – Так до какой же степени тебе надо меня успокоить, шарлатан проклятый?

– Еще одну дозу, доктор? – послышался масленый голос медсестры, той самой, чью руку Бетт прижгла сигаретой. – В последнее время Лидделл плохо себя ведет. Один из санитаров доложил, что она сделала ему непристойное предложение в чулане для белья. Сами знаете, каковы эти нимфоманки…

В мстительных глазах плясали злобные огоньки. Бетт откинулась назад и плюнула на ее передник. И почувствовала, как в руку вонзается игла.

– Ну, погоди, мерзавка, – сказала медсестра, едва врач удалился. – Вот побываешь под скальпелем, и тогда…

– Когда? – прошипела Бетт, но медсестра уже ушла, а мир вокруг начал кружиться и плыть в тумане. Бетт казалось, что ее вены стали грязными, как будто в кровь подлили жира. В какой-то момент она поняла, что плачет, и заставила себя перестать. Слезы подтачивали ее разум, как вода камень, а у нее только и оставалось, что разум.

«Я взламываю шифры. Я глотаю тайны. Меня не поборола “Энигма” – куда уж этому месту».

Вдох, выдох. Не думать о том, как затекли обездвиженные руки. Думать о чем-то другом, не о скальпелях, не о злобных медсестрах, не о врачах, которые знать ничего не желают и назначают несправедливые наказания.

Несправедливые наказания… Одурманенная наркотиком память Бетт вытолкнула на поверхность сознания нечто давно забытое: тот раз, когда Озлу вызвали к капитану Тревису в БП и допрашивали о родственниках-нацистах принца Филиппа, а еще выясняли обстоятельства одного происшествия – Озла догадалась, что из Третьего корпуса пропали расшифрованные донесения. Когда же это случилось – кажется, в июне сорок второго? Если кто-то выкрал бумаги, проще всего было свалить это на яркую, заметную Озлу, которая заглянула в Третий корпус по незначительному поручению. В результате внимание Тревиса отвлекли от настоящего предателя.

«Но кто?» – думала Бетт. Снова и снова она перелистывала свои воспоминания в надежде заметить в них что-то новое… но ведь никто из ее товарищей по ПОН никогда не работал в Третьем корпусе. «Не думай – где, – приказала себе Бетт. – Думай – когда. Значит, июнь сорок второго…»

Тогда, восстановившись после нервного срыва, Пегги Рок вернулась в Блетчли-Парк. Пегги, самая умная женщина из всех, кого знала Бетт. А действительно ли это был нервный срыв? Или она побывала… в другом месте? Встречалась с кем-то, передавала сведения? Бетт и раньше не раз примеряла имя Пегги к своему списку подозреваемых и всегда в ужасе отшатывалась от самой этой мысли. Пегги – предательница? Светловолосая умница Пегги, которая научила ее роддингу? Но Пегги работала в ПОН. И на несколько месяцев куда-то исчезла. А потом вернулась на службу, оставаясь лучшей после Бетт дешифровщицей в команде Дилли. С ее мозгами она наверняка нашла бы способ проникнуть в Третий корпус и выйти из него с бумагами. А Дилли к тому времени уже не приглядывал за работой отдела ежедневно…

Пегги. Да, возможно, это она.

Или кто угодно еще из команды Дилли. Все они были любимыми друзьями Бетт, поскольку дружила она почти исключительно с коллегами по отделу. И еще с Озлой и Маб, которые теперь ее ненавидят.

Ирония судьбы – все ее друзья стали подозреваемыми, зато в своих врагах она могла быть совершенно уверена.

– Мы ими были… в прошлом тысячелетии. Вынуждена тебя разочаровать, моя милая, нам нечего опасаться с этой стороны. Жан-Макс наверняка ищет кого-нибудь посвежее.

«Ну скорее же, – беззвучно умоляла беспомощная, стянутая холщовой рубахой Бетт в те бесконечные часы после обеда. – Приезжайте скорее».

Йорк

И тут я невольно вспоминаю малышку Шарлотту. Она примерно одних лет с девочкой в килте и гольфах, спутницей Баллена в 1999 году. С той лишь разницей, что тогда ему было сорок, а не шестьдесят, и сегодняшние пассии выглядят уже не дочками, а внучками нашего командира. Фло снова оглядывается на магазин и вдруг начинает меня торопить:

Маб чуть не выронила чайную ложечку.

– Куда мы должны отправиться?!

– Пошли отсюда скорее! Пора выпить за наше увядание вместе с Жорж-Полем, Эмманюэль и остальными.

– В Клокуэлл, повидаться с Бетт. – Озла заметила, что другие посетители элегантной чайной уже оглядываются на них, и немудрено: две ухоженные дамы в пальто с широченными юбками, сшитых по лекалам «Нового стиля», уже полчаса сидят, злобно уставившись друг на дружку, и собачатся, потягивая чай. – Попробуй не выглядеть настолько взбешенной, ладно? На нас уже смотрят.

– А где у нас встреча?

Маб оскалила все свои зубы в улыбке, не переставая яростно размешивать чай.

Фло еще не успела ответить, а я уже знаю где.

– В дурдом я не поеду, – процедила она.

В баре «Фуф»!

– Ты готова бросить ее там просто потому, что тебе страшно? – Озла снова перешла на шепот, предварительно убедившись, что никто не проходит мимо их столика. – А если она в абсолютно здравом уме, а предатель, который предал Блетчли-Парк, – предал всех нас, работавших там, – разгуливает на свободе? Знаешь, дорогуша, это уже как-то слишком. – Озла смерила Маб испепеляющим взглядом. – Я знала, что ты бессердечная свинья, но не думала, что ты стала еще и трусихой.

Ну конечно.

– Да не в страхе дело, ты, легковесная графоманка из бульварного журнальчика! – Маб тоже зашептала. – Просто напоминаю, что самим фактом общения с ней мы, возможно, нарушим закон.

– Да, однако, позволив кому-то раскрыть тайну насчет нашей работы, мы тоже нарушим закон. – Озла подалась вперед: – Пусть я теперь и легковесная графоманка, но к своей присяге отношусь серьезно.

А главное, Фло больше не пытается убедить меня, что это простое совпадение!

– Ты же не веришь, что кто-то в БП…

– Еще как верю. Помнишь, как меня вызвали к Тревису и обвинили, что я брала бумаги из Третьего корпуса? Я потом еще много жаловалась вам с Бетт.

* * *

(«И не надо забывать те открытые коробки из Четвертого корпуса…»)

Маб непроизвольно затеребила свое жемчужное ожерелье.

«Фуф» совсем не изменился. Я вижу старых знакомых – паука, парочку черепов, таких же блеклых, и маски зомби, все с тем же оскалом. Наша маленькая компания ждет нас за одним из столиков бара – Сестра Эмманюэль с чашкой чая, Жорж-Поль с кружкой пива, а Шарлотта с грейпфрутовым соком, который тянет через соломинку. Справа от нее свободное место.

Мы с Фло занимаем соседний столик, чтобы сидеть поближе к ним. Моя стажерка оберегает незанятый стул, положив на него сумочку от Desigual. Она приветствует нас очаровательной улыбкой:

– Жан-Макс остался в отеле, отдохнуть. Он скоро будет.

Бедная малышка, угораздило же ее влюбиться в невидимого мужчину!

Мы с Фло заказываем «Золотой Бореаль», как наш GPS. Кажется, мы отстали от него на целых два бокала. У Жорж-Поля репутация усердного работника на борту самолета и отвязного гуляки на стоянках. Мне кажется, сейчас наш легендарный GPS не способен найти даже дорогу к туалету «Фуфа», совсем уж оригинально оформленному.

– У некоторых сиеста в отеле? – лицемерно удивляется Жорж-Поль. – Наш командир времени зря не теряет, как я погляжу!

Я вспоминаю, что мне одной известна тайна Шарлотты, а моя юная протеже наверняка не слышала о репутации своего возлюбленного. Скрещиваю пальцы: пусть бы коллеги держали язык за зубами. Опираюсь локтями на стол и вздрагиваю: он шатается!

– Тогда надо доложить об этом кому-то повыше рангом. Кому-то, кто не связан с отделом Бетт.

– Что ты имеешь в виду? – простодушно спрашивает Шарлотта, потягивая сок через соломинку. – Почему он не теряет времени зря?

– Никто нам не поверит, поскольку все считают, что Бетт свихнулась. Но мы-то годами жили рядом с ней и знаем ее лучше всех на свете. Увидимся с ней, – «Как это сделать – другой вопрос», – добавила про себя Озла, – тогда и поймем, сошла ли она с ума. И лжет она или нет.

Сестра Эмманюэль опускает глаза, Фло с интересом изучает потолок. Жорж-Поль плотоядно слизывает с губ пивную пену.

– Допустим, мы решим, что она не лжет. И что дальше? – совсем тихо произнесла Маб.

– Ну, у нас такой исполнительный командир, что иногда он проводит в постели все время стоянки. Большой профессионал наш командир Балчлен.

Воцарилось долгое молчание.

– Что-нибудь придумаем. – Озла отодвинула чашку. – Возможно, мой крестный сумеет помочь, задействовать связи…

Ой…

– Или можешь позвонить Филиппу, – предложила Маб. – Приятно, должно быть, когда у тебя в адресной книге сам будущий принц-консорт. Уж звякнуть-то ему стоит, хотя он и не удостоил тебя колечком с камушком…

– Если ты еще хоть раз помянешь Филиппа, – резко сказала Озла, – то я буду пихать эти жемчужины тебе в нос, пока не начнешь сморкаться перламутром, королева Маб!

Это любимая шуточка всего нашего персонала, и Жорж-Поль не лишает себя удовольствия опробовать ее на новенькой. Та хмурит очаровательные бровки, делает еще глоток сока и бросается в атаку:

– Знаешь, учитывая, что тебе хочется получить мою помощь, ты не очень-то стараешься расположить меня к себе.

– Почему ты зовешь его Балчлен? Его фамилия Баллен!

– Я не хочу, чтобы ты помогла, стерва ты эдакая. Но я нуждаюсь в помощи. Нужна еще пара глаз, направленных на Бетт, чтобы понять, мелет она ерунду или говорит разумно. – Озла начала натягивать перчатки. – Завтра утром отсюда отходит поезд, который останавливается за две мили до Клокуэлла. Одиннадцать ноль пять. Я собираюсь на него сесть.

– Не рассчитывай, что я к тебе присоединюсь. – Маб наконец сдалась и взяла скон, затем потянулась к масленке.

GPS ликует. Сестра Эмманюэль испускает тяжкий вздох: она знает продолжение. Фло явно злится.

– Никто и ни за что не стал бы рассчитывать на тебя, Маб. Может, хоть раз в жизни поведешь себя иначе? – Озла поднялась и добавила с медоточивой улыбкой: – Ну-ну, не намазывай столько масла, милочка. Береги талию! Ведь это все, что у тебя осталось.

– Какая разница, Баллен или Балчлен, называй как тебе угодно… Можешь даже величать его Блядленом, если хочешь…

Пять лет назад. Июнь 1942 года

Красивые глаза Шарлотты затуманиваются, она все еще не поняла. А стол чуть не опрокидывается у меня под локтями, пиво в бокале ходит ходуном. Жорж-Поль осушает свой одним глотком и выдает последний шедевр:

Глава 40

– Жан-Балчлен-Макс! – И, расхохотавшись, продолжает: – Стюард, который придумал эту шуточку, просто гений! Интересно, когда папа и мама Баллены окрестили своего сынка Жан-Максом, предвидели ли они, что их сын станет самым великим ходоком в мире? – И хохочет уже во все горло.

ИЗ «БЛЕЯНЬЯ БЛЕТЧЛИ». ИЮНЬ 1942 ГОДА
Послушайте, спецы и прочие джентльмены, прекратите подглядывать в тот корпус, где гудят машины. Слухи, будто тамошние работницы иногда во время смены раздеваются до трусов, не имеют никакой основы!


Сестра Эмманюэль невольно улыбается. А Фло, которая вообще-то вполне способна оценить соленую шутку, кажется, не очень-то одобряет конкретно эту. Правда, она, как и я, слышала ее уже сто раз. С бесконечными вариациями. Но Шарлотта слышит ее впервые. Она машинально поглаживает сиденье свободного стула справа от себя, потом, резко отодвинувшись, толкает наш колченогий столик; мой «Золотой Бореаль» выплескивается и стекает на пол.

– Готово!

– Ой, извините… – лепечет бедняжка.

Маб подумалось, что миг, когда на одной из «бомб» регистрируется истинная остановка, всегда ощущается как особенный. Все перепроверено, и барабаны встали не из-за ошибки. Это успех. Кто знает, что выдаст им очередная машинная дешифровка? Быть может, сведения настолько важные, что они отправятся прямиком на стол Черчиллю. С тех самых пор, как премьер-министр посетил Блетчли, Маб испытывала к нему определенно собственнические чувства. Он был не просто премьером Великобритании, а ее премьером.

– Снимай всё, – вздохнула Стивенс, и они с Маб принялись выдергивать провод за проводом из задней панели машины. – Жаль, что нам нельзя тоже все с себя снять.

Сестра Эмманюэль бросается вытирать лужу бумажными салфетками. Она всегда готова прийти на выручку. Потом дует на свой чай и, кашлянув, просит нашего внимания. Странно – участие в общем разговоре не в ее привычках.

Их наконец-то перевели из тесного Одиннадцатого корпуса, где не было даже окон, в новый Одиннадцатый А. Здесь имелся даже настоящий кондиционер, но сегодня он сел на мель, как сказали бы моряки, и жара в помещении стояла просто невыносимая. Маб чувствовала, как по спине течет пот, а девушкам из Морского корпуса в их щегольской форме с латунными пуговицами приходилось совсем тяжко.

– Кем бы он ни был, Балленом, Балчленом или кем-то еще, ему уже недолго осталось летать, и не только потому, что пенсия на носу.

– А почему бы и нет? – ухмыльнулась она в ответ. – Кто нас увидит? – Остальные девушки неуверенно засмеялись, но сегодня Маб искрилась беззаботностью и счастьем. Завтра она увидится с Фрэнсисом, и они вместе проведут в Кезике целых три дня. – Давайте немного пошалим! – Стянув через голову пропотевшее платье и прилипшую к телу комбинацию, она повесила их на гвоздик и удовлетворенно раскинула руки, оставшись в одном бюстгальтере и трусах: – Вот так куда лучше!

– Ну тогда я с тобой. – Стивенс начала расстегивать пуговицы на форме, и вскоре все они разделись и вернулись к машинам в одном белье.

Эмманюэль словно бросила на стол разом все козырные карты. И теперь сидит с мрачной миной, под стать окружающим. Даже у зомби на стенах бара не такие перекошенные физиономии, как у нас. Все молча ждут продолжения.

Маб бережно разделила пинцетом тоненькие проводки в барабане, подключила разъемы согласно новому меню и похлопала «Агги» по боку: «Ну, поехали, сварливая ты корова». Запустив машину, она впервые не чувствовала раздражения от начавшегося клацанья и гудения. Теперь это были уже далеко не единственные «бомбы» Парка: в БП получали столько шифровок, что прежние немногочисленные машины не справились бы. Да и опасно держать всю аппаратуру в одном месте, рискуя, что один-единственный авианалет выведет из строя всю дешифровальную службу Британии. Девушки из Морского корпуса говорили, что теперь оснащенные «бомбами» станции устроены и в поместье Адсток, и в Уэйвендоне, и в Гейхерсте. Интересно, работают ли их тамошние коллеги в одних трусах, подумала Маб.

– Ну давай уже, рожай поскорей! – нервно восклицает Фло. – Выкладывай, что там у тебя!

Когда они уже начали одеваться, готовясь сдать смену, в дверь проскользнула с несчастным видом молоденькая девушка из Морского корпуса.

Прежде чем ответить, Эмманюэль отпивает глоток чая.

– Ты чего такая унылая? – спросила Маб.

– Ему грозит серьезное взыскание. Еще один-два рейса – и кончено дело!

– Кто-нибудь из вас знает кадета Бишоп? – выпалила девушка. – Она с летной базы в Чиксэндсе.

– Я помню ее с подготовительных курсов в Данбартоншире, – отозвалась одна.

Я сижу разинув рот, как Фло и Жорж-Поль. Сестра Эмманюэль – последний человек из нашего персонала, который стал бы подсиживать коллег. Она, конечно, зануда, педант и вообще вредная баба, но при всем том в высшей степени порядочный человек.

– Ее отсылают домой. Все так ужасно… – Девушка понизила голос: – У нее родился ребенок. Она встречалась с американским офицером. Похоже, была уже на шестом месяце и пыталась это скрыть. До прошлой ночи. Прошлой ночью он… родился. Или что-то еще случилось. В общем, он оказался мертвым, и она попыталась с-спрятать его в ящике к-комода… И я слышала, как офицеры это обсуждали, абсолютно равнодушно, просто болтали всякое насчет распущенных н-нравов…

Она разрыдалась. Маб обхватила себя за плечи, внезапно почувствовав, как мороз бежит по коже, несмотря на удушающую жару.

– Господи боже, что он натворил? – восклицает Жорж-Поль.

– Чертовы мужики, – сплюнула одна из девушек. – Ей-то в Морской корпус уже не вернуться, а что будет с парнем, который сделал ей младенца?

– Не пройдет и недели, как начнет охмурять следующую, – мрачно усмехнулась Маб. – Знаете ведь присказку: «Тот же янки, та же песня».

Сестра Эмманюэль загадочно молчит. Шарлотта так судорожно стискивает пальцами спинку пустого стула, что на пластике остаются царапины от ногтей. А я размышляю над этой загадкой. Жан-Макс Баллен – пилот с тридцатипятилетним стажем и безупречной профессиональной репутацией, почти идеальный работник, и придраться к нему можно, только если он совершил какую-то капитальную глупость.

Она не была знакома с Бишоп, но эта новость омрачила ее безоблачное настроение. На следующее утро, уже в поезде, Маб ни разу не смогла заставить себя улыбнуться, пока не спустилась с подножки в привычную для Озерного края морось и не увидела Фрэнсиса. Он прислонился к станционной стене, надвинув шляпу на один глаз, а когда поднял взгляд и увидел ее, то застыл как вкопанный. Маб стояла на перроне, позволяя ему хорошенько рассмотреть себя; пассажирам приходилось ее обходить. Она прочесала весь Лондон в поисках этой шляпки из светлой соломки, с васильковой лентой вокруг тульи и шелковой вуалеткой, как можно более похожей на шляпку, которую выбрала та давнишняя девушка в парижском магазине в 1918 году. В итоге потратила уйму денег и ни капельки о том не жалела. Маб подняла подбородок, поправила шляпку, будто стоя перед воображаемым зеркалом, и изогнула брови. К тому времени, как он закончил ее целовать, шляпка успела слететь с ее головы и унестись с порывом ветра на другой конец станции.

Жорж-Поль начинает выдвигать гипотезы:

– С источником поэтического вдохновения так не обращаются! – упрекнула мужа Маб, возвращаясь со сбежавшей было шляпкой.

– И как тебе только удалось найти ту самую? – Он бережно водрузил шляпку на голову жены.

– Неужели перевозил наркоту? Или, хуже того, фермерский маруаль[32] для своих пассий?

– Пришлось терпеть, пока одна за другой лондонские модистки закатывали глаза на словах «легкая такая вуалька». Ну что тебе стоило поточнее запомнить подробности, когда ты решил навечно запечатлеть в своей памяти эту сцену? – Маб взяла его под руку. – Вот если бы ты написал, скажем, о вуалетке в крапинку или о густой сеточке, мне пришлось бы куда легче.

Но это никого не смешит.

– И не подумаю отрекаться от «легкой такой». А вообще я ничего не смыслю в дамских нарядах. Поехали скорее в гостиницу, там я освобожу тебя от твоего.

– А может, он растратил казенные деньги? – продолжает Жорж-Поль.

«Я этого не заслуживаю, – подумала Маб, когда они упали на кровать. – Не заслуживаю его». Она всегда собиралась быть хорошей женой и считала, что это означает чистый дом, вкусную еду, теплую постель, – но как отвечать на такое? Этот тихий, умопомрачительный прилив преданности? Как его заслужить?

– Маб? – удивился Фрэнсис, увидев, как на рассвете она заставляет себя подняться с постели. Сам он уже обувался, готовясь выйти из номера. – Тебе вовсе не нужно ходить со мной на утренние прогулки. Ты ведь терпеть не можешь рано вставать, и когда волосы промокают, и…

Сестра Эмманюэль упорно молчит. Фло опирается на край стола, спровоцировав очередной пивной выплеск, который уже не сдержать размокшими салфетками.

– Пора превращаться в деревенскую жительницу, – решительно заявила Маб. – Длинные лесные прогулки, крепкая обувь. Уверена, мне понравится!

– Если никто не в курсе, – раздраженно говорит она, – откуда же ты знаешь, что ему грозит взыскание?

В первый раз она мысленно выругалась, когда они еще даже не вышли из Кезика.

– Тут недалеко есть один холм, с которого открывается прекрасный вид, – сказал Фрэнсис в самом начале.

Сестра Эмманюэль стойко выдерживает взгляд Флоранс и отвечает тоном старшей стюардессы, которым обычно требует безупречной работы от своих подчиненных:

Как выяснилось впоследствии, под «тут недалеко» подразумевалось «пять миль». Он шел легкой походкой, засунув руки в карманы, освобождаясь от паутины военных воспоминаний, которая опутала его за ночь, так что Маб постаралась терпеть и не ныть. Намокнув под мелким дождиком, ее волосы сокрушенно повисли.

– Знаю, потому что это я его разоблачила!

Когда они наконец добрались до вершины холма, она едва переводила дух и мало интересовалась видом. Да и лило уже как из ведра, потому разглядеть можно было только серые полосы дождя, бьющие по Дервентуотеру. Фрэнсис что-то насвистывал, стоя на каменистом обрыве и не обращая внимания на струи падающей с неба воды. Чтоб его черти взяли, он-то даже не запыхался!

– Честное слово, обычно вид отсюда действительно отличный, – невозмутимо заметил он.

Все застывают. Один только стол продолжает качаться. Совпадение, Флоранс, я знаю, что это совпадение. И потому предоставляю своим коллегам засыпать Сестру Эмманюэль дурацкими вопросами: Что ты видела? Что Баллен натворил? А сама тем временем сосредоточиваюсь на своем наваждении – на этом столе, который все качается и качается, заливая мерзким пивом мои колени. Так сколько же колченогих столов приходится на те тридцать, что расставлены в баре «Фуф»? Неужели все такие? Или только один мой? Небось хозяева тратят бешеные деньги на поддержание этого панк-рокового декора, так почему бы им не починить один-единственный стол, качающийся с 1999 года?!

– Да просто умопомрачительный, – проворчала Маб.

– Ну ладно, деревенская ты жительница, – ухмыльнулся он. – Признайся уж, что тебя все это бесит.

– Когда я гляжу на такой вот пейзаж, – Маб помахала рукой в сторону воды, деревьев, облаков, – мне страшно хочется увидеть что-нибудь заасфальтированное.

Жаль, что не могу еще сильнее стиснуть лежащий в кармане талисман времени. Обстановка внезапно накаляется до предела. Как будто все эти зомби, волки-оборотни и прочие чудовищные мутанты одержали верх над людьми. Поднимаю глаза, смотрю на них. Подумать только, все эти страшилища были свидетелями самой прекрасной встречи в моей жизни! Здесь, в этом баре! Двадцать лет назад!

– Ах ты моя горожаночка. – Он обнял ее за талию одной рукой. – Может, завтра утром останемся оба в постели. Ну ее, эту прогулку.

– Не жарко, и на том спасибо, – слегка улыбнулась Маб. – Знал бы ты, какая духота стоит в моем корпусе.

Погрузившись в воспоминания, я не сразу замечаю в этой полуреальности, что сослуживцы обернулись к входной двери. И смотрят туда, явно смущенные. А Шарлотта наконец-то радостно улыбается.

Она рассказала ему, как они с девушками из Морского корпуса разделись и работали в одном нижнем белье, радуясь, что может говорить с ним о своей работе, пусть и далеко не обо всем, что там происходит. Было бы ужасно оказаться в том же положении, что Озла, которая не могла ни словечком обмолвиться об этом своему поклоннику голубых кровей. Фрэнсис рассмеялся, и Маб почувствовала, что вознаграждена. Смеялся он по-прежнему нечасто.

В дверях стоит Жан-Макс Баллен.

– Ты ведь понимаешь, что каждый парень в Блетчли-Парке начнет за вами подсматривать, едва только поползут слухи? А уж когда прибудут янки…

Улыбка Маб улетучилась, стоило ей вспомнить о том янки, который, по рассказам, заделал ребенка девушке по фамилии Бишоп.

– О чем ты теперь подумала? – Фрэнсис заметил, как на мгновение изменилось ее лицо.

– Об одной девушке из Морского корпуса. Я слышала о ней в БП.

Опершись спиной о ближайший валун, плечом прислонившись к плечу Фрэнсиса, Маб неожиданно для себя рассказала ему обо всем. Она никогда не думала, что станет обсуждать с мужем подобные вещи.

– Бедняжка. – Он покачал головой. – Как… скверно.

11

– Старая история, – сказала Маб. – Женщина оказывается в положении, и если мужчина отказывается жениться, выбор невелик. Либо надеяться на выкидыш («Или предпринять что-то, пусть это и может тебя убить»), либо уехать куда-нибудь, родить ребенка и отдать его на усыновление.

1999

– Либо уехать вместе с матерью туда, где никто тебя не знает, и назваться в больнице ее именем вместо своего, – спокойно произнес Фрэнсис. – А потом вернуться домой и сказать друзьям и родным, что это ее младенец, а у тебя новорожденная сестренка.

Маб застыла. На мгновение ей показалось, что сердце перестало биться.

Мой гитарист разглядывает маски чудищ на стенах, отрубленные головы и паутину, свисающую с потолка прямо над нами. Он явно огорчен.

– Ох. – Он повернулся к ней лицом, держа руки в карманах. Вид у него был огорченный. – Я вовсе не хотел тебя так оглушить… Я думал, ты давно догадалась, что я знаю.

– Знаете, этот… этот бар ближе других к «Метрополису», – говорит он извиняющимся тоном. – Я здесь впервые.

Маб по-прежнему не была уверена, бьется ли ее сердце.

Меня трогает его печальная мина – точь-в-точь новобрачный, который привез юную жену вместо отеля в заколдованный замок с привидениями.

– Как?.. – выдавила она и почувствовала спазм в горле.

– О, здесь все так необычно, – отвечаю я, коря себя за то, что не нашла реплики пооригинальнее.

– Когда я впервые увидел тебя с Люси. Ты так на нее смотрела… всего миг, когда ты погладила ее по волосам.

А вот он уже придумал. И шепчет мне:

«Я выдала себя с головой». Надо же было столько лет соблюдать строжайшую осторожность, а потом всего один раз не так посмотреть на Люси, когда за тобой наблюдает некто неравнодушный.

– На самом деле я всегда назначаю девушкам свидания в самых ужасных местах…

– Меня это не шокировало, Маб. Я и раньше слыхал о подобном.

Я киваю, хотя мне непонятно, что он хочет этим сказать.

Прошло несколько недель после той кошмарной ночи, когда Маб бросили у дороги, прежде чем она поняла, что носит под сердцем Люси. К тому времени она скорее бы дала разодрать себя на кусочки раскаленными щипцами, чем попытаться снова связаться с Джеффри Ирвингом.

– И потому первое, что ты у меня попросила, – не соглашусь ли я взять Люси к нам в дом, – добавил Фрэнсис. – Я понимал, почему это так важно для тебя.

– И обязательно немного опаздываю. Если они меня дожидаются, значит, действительно хотят видеть! – И приосанивается в ожидании ответной реакции.

Меня его павлинье самолюбование не впечатляет. Поэтому наклоняюсь и произношу – совсем тихо, загадочным тоном:

– Моя мать… Она не очень хорошая мать. – Маб чувствовала, что слова застревают на языке. – Она раздает подзатыльники, ей все равно, что дети бегают по двору в рваных трусах, и при первой возможности она заберет Люси из школы и отправит работать. Так она поступала со всеми своими детьми. Она не злая, просто у нее кончилось терпение и она устала. Но я не смею ее поучать, ведь она согласилась воспитывать мою… – Маб молчала почти целую минуту. Она еще ни разу не произносила эти слова вслух и даже в уме очень редко себе это позволяла. С того дня, когда она родила в безликой больнице для бедных и увидела, как младенца уносят, обернув в одеяльце, она беспрестанно твердила себе: «Это моя сестра. Это моя сестренка Люси». – …Согласилась воспитывать мою дочь, – прошептала Маб, чувствуя, как начинают капать слезы. – Ма могла этого не делать. Она могла просто выставить меня на улицу. Могла дать мне пару фунтов и приказать избавиться… Могла рассказать всем соседям, какая я шлюха. Наедине она не раз меня так называла и пощечин надавала от души, но все же сказала, что не допустит, чтобы ее младшая дочь окочурилась где-нибудь на заднем дворе с вешалкой[66] и бутылкой джина. А потом начала говорить соседям, что, похоже, я все-таки буду не самой младшей, и к концу недели все уже слыхали, как они с отцом провели вместе выходные, когда он в последний раз приезжал в город, прежде чем она насовсем выставила его из дома, а теперь подумывает съездить вместе со мной к нему на север, поглядеть, как оно сложится. И никто особо не удивился, когда шесть месяцев спустя она вернулась домой с младенцем на руках. Конечно, некоторые догадывались, как все обстояло на самом деле, но официальное объяснение есть, а это главное. – Маб смахнула с лица слезы и капли дождя.. – Так что я не имею права говорить, будто моя мать плохо растит Люси. Она вообще могла за это не браться.

– Но ты хочешь для Люси большего. – Фрэнсис слушал ее предельно сосредоточенно. Он тоже опирался о скалу, прислонившись плечом к плечу Маб.

– Ну и кто здесь самый ужасный? Вы или этот гигантский паук?

– За всё, чего я добилась, мне пришлось бороться. Книги, одежда, секретарские курсы – за всё. Пока Ма и все остальные обзывали меня стервой и выскочкой. Я не хочу этого для Люси. Хочу, чтобы она ходила в школу, приличную школу, где она будет играть в хоккей на траве в чистом платьице для гимнастики и учиться математике. Хочу, чтобы она с детства разговаривала с тем произношением, которому я научилась, подслушивая студентов. Хочу, чтобы у нее были до блеска начищенные сапожки для верховой езды и пони.

Он не отвечает, но чуть потемневшие светлые глаза говорят о том, что это место и эта ситуация смущают его не меньше, чем меня. Он взмахивает своей кепкой, подбегает официант, и мы заказываем пиво: я – «Золотой Бореаль», он – красное. И только тут замечает, что наш стол качается. Его руки начинают дрожать – слишком крупной дрожью, чтобы счесть ее естественной. Он придвигается ближе и снова шепчет:

Когда Фрэнсис обвил ее руками, Маб обвисла в его объятиях, чувствуя, будто с нее содрали кожу.

– Прошу тебя, – взмолилась она. Она, железная Мейбл из Шордича, которая никогда ни о чем никого не просила, внезапно нуждалась в его поддержке больше, чем в воздухе. – Прошу тебя… скажи, о чем ты теперь думаешь.

– Берегитесь, это место проклято! Я сумею защитить вас, если вон те ядовитые змеи сползут к нам с потолка, или если проснутся вот эти зомби на стене, или если за нас возьмутся какие-нибудь типы с циркулярными пилами, но против шаткого стола я бессилен!

«Прошу, скажи, что я не потеряю тебя из-за этого».

– Я думаю, – он отстранился и убрал с ее щеки мокрую прядку волос, – что мое треклятое начальство посылает меня в Шотландию на несколько месяцев, но когда я вернусь, тебе надо привезти Люси в Ковентри, чтобы показать ей ее будущий дом. В том числе конюшню, где будет жить пони.

Не могу понять, насмехается он надо мной или у нас с ним действительно общая фобия?

А потом он молча обнимал Маб, которая крепко прижималась к нему. Моргая и глядя через его плечо, она увидела, как дождевые тучи ушли от Дервентуотера. Озеро стало невероятно синим, а окружавшие его поля взорвались оттенками зеленого и золотистого бархата под неожиданно разлившимися солнечными лучами.

– Я тоже их боюсь, – говорю я и встаю. Мы со смехом пересаживаемся за соседний столик. Этот, слава богу, вполне устойчив. Официант приносит нам два пива.

– Ты был прав, – сдавленно проговорила она. – Вид отсюда просто великолепный.

– Спасены! – шепчет мой рыцарь в кепке. – Я полагаю, что теперь самое время спросить, как вас зовут. Не могу же я вечно называть вас Мисс Ласточка. Особенно сейчас, когда вы расстались со своим сине-красным оперением.

Глава 41

И верно, сейчас на мне джинсы с заниженной талией и сиреневая блузка свободного покроя.

– Нет, я пришла сюда инкогнито. Знаете ли вы, что ласточки пролетают многие сотни километров вовсе не ради собственного удовольствия, а чтобы накормить своих птенцов?

ИЗ «БЛЕЯНЬЯ БЛЕТЧЛИ». ИЮНЬ 1942 ГОДА
Дивная летняя погода создает романтические настроения, судя по слухам о количестве помолвок в БП! Поистине, что корпуса и ночные смены сочетали, того человек да не разлучает…


– Не всегда… Еще они мигрируют, улетают далеко-далеко от своих гнезд. И могут преодолеть больше десяти тысяч километров в одно мгновение – когда выбирают свободу!

Спустя две недели после разговора с Шейлой Зарб Бетт стала воровкой.

Я машинально откидываю падающую на глаза прядь. Как утверждает Фло, это самый сексуальный жест на свете. Чтобы ослабить эффект, решительно протягиваю руку:

– Бетт Финч, – судя по голосу, Джайлзу было и смешно, и несколько обидно, – ты что, правда роешься в моем бумажнике?

– Натали. Но я предпочитаю просто Нати. А вы?..

– Нет! Да. – Бетт казалось, что украденные предметы вот-вот прожгут дыру в ее кармане. Она едва успела положить бумажник Джайлза обратно в висевший на спинке стула пиджак. В новой просторной, забитой народом столовой проделать это было нетрудно, не то что в старой, но Джайлз вернулся с подносом раньше, чем она рассчитывала. – Мне было кое-что нужно… Но я не крала! Я оставила там два шиллинга.

Он крепко сжимает мои пальцы:

– Знаешь, если честно, я не в восторге от мысли, что кто-то чужой копается у меня в бумажнике. – Он с грохотом опустил поднос на стол. – А что это тебе так срочно понадобилось?

– Илиан. Можете попробовать просто Ил. Вы будете первой, кто меня так назовет.

– Я… – Больше она не смогла произнести ни слова. Было четыре часа утра, и в столовой выстроилась длинная очередь усталых людей в ожидании тушенки с черносливом. Бетт опустила голову, пряча глаза. – Я… я не могу сказать.

Илиан…

Джайлз изучил содержимое бумажника. Его брови поползли на лоб.

Ил…

– Вот как! Получается, у меня прибавилось два шиллинга, но убавилось два…

Ил-лиан…[33]

– Неговоринеговоринеговори, пожалуйста! – Бетт отчаянно зажмурилась, сгорая от стыда. – Пожалуйста, Джайлз.

С минуту мы сидим молча, торопливо – слишком торопливо – прихлебывая пиво. Я знаю, что нужно поставить бокал, поблагодарить его и уйти. Как в покере: наплевать на свою ставку, бросить карты на стол и откланяться. Илиан смотрит на часы, потом – вопрошающе – на меня:

Ухмыляясь, он откинулся на стуле:

– Ну что ты, и в мыслях не было.

– Ну что, пошли? Нас ждет Роберт Смит… если мы хотим занять лучшие места.

Она сбежала, прежде чем он успел отпустить еще какую-нибудь шуточку.

Слышу собственный голос:

– Бетт? – Пять часов спустя Гарри удивленно застыл на выходе из Восьмого корпуса. Бетт не знала, что будет делать, если он останется на двойную смену, но вот он появился, утомленный, растрепанный, на ходу натягивая пиджак.

– Вы уверены, что мне удастся войти?

– Твоя смена закончилась? – зачем-то спросила она. Ну да, конечно, закончилась. Девять утра, и толпа освободившихся служащих потекла к воротам, к выходу, но ведь, кажется, при обычных разговорах принято спрашивать очевидные вещи. И как люди это терпят? Только время терять. – А куда ты теперь?

– Абсолютно уверен! Если кто-нибудь из «Кью» повредит руку, я – первый кандидат на подмену… поэтому они ни в чем не могут мне отказать.

– А я думала, вы всего лишь таскаете за ними гитары.

Она ожидала, что он скажет «домой», – на это у нее был приготовлен ответ, – но он ее удивил.

– Ну-у-у… это я так, чтобы не выглядеть хвастуном… С виду не скажешь, но вообще-то я сверхталантливый музыкант!

– На поезд до Кембриджа, собираюсь провести там весь день. Шейла отправилась раньше, она навещает своих родителей вместе с Кристофером. Мне туда лучше не ходить, так что я пошатаюсь по городу, а после обеда вернусь с ними домой.

– А почему ты не можешь тоже зайти к ее родителям?

Да, мне кажется, мой гитарист совершенно неотразим, когда пытается пустить пыль в глаза, чтобы его приняли всерьез. И я решаю подыграть ему, поймав на слове:

Кто-то нечаянно толкнул Гарри в спешке; он отошел в сторону, поближе к невысокой кирпичной стене, предназначенной для защиты корпуса от бомбежки.

– Да, похоже…

– Стоит ее отцу пропустить бокал-другой пива, как он начинает меня подкалывать, а ее мать вечно причитает, что Кристофер вышел таким темнокожим, и еще возражает против того, чтобы я учил его арабскому. – На лице Гарри появилось натянутое выражение.

– Похоже – на что?

– Не верю, что Шейла терпит такое.

– Похоже, вы действительно прекрасный гитарист. Может, даже сверходаренный, но утверждать наверняка не берусь – ничего не смыслю в музыке. Однако справляетесь вы неплохо.

– Ругает их на чем свет стоит. Но Кристофер начинает плакать, и… – Гарри осекся. – Постой, а откуда ты знаешь, что потерпит или не потерпит Шейла?

И я восхищенно взмахиваю ресницами, изображая фанатку. Ил ухмыляется, сдерживая притворный вздох.

– А мы с ней встретились пару недель назад. – Бетт уставилась на свою сумочку. – И поговорили.

– О чем?

– Нехорошо насмехаться над бедным малым!

Но Бетт не смогла заставить себя ответить.

– Так ты на станцию? – спросила она вместо этого.

– Никакой насмешки. Мне было ужасно приятно вас слушать – в Руасси, у выхода М.

– Ага.

Ил поправляет кепку и встает, оттолкнув стул. Слишком резко.

Она вдохнула. Выдохнула.

– Я никогда еще не бывала в Кембридже, – сказала она.

– Ладно, нам пора…

Гарри устало посмотрел ей прямо в глаза.

– Тогда поедем со мной?

Следую за ним. Мы проходим под пауком. Илиан бросает последний взгляд на афиши концертов, состоявшихся в стенах «Фуф», – «Садден Импакт», «Скейт Джем», «Крю Баттл», «Смиф-н-Вессан». И черно-белые граффити за лестницей: десятки лиц с выпученными глазами – не то люди, не то чудовища.



– На самом деле, – признается Илиан, – мне очень стыдно, что я пригласил вас сюда. Я не панк, не рокер, не исполняю ни электро, ни техно… Всего лишь сочиняю кое-что в стиле старинных, давно немодных баллад…

Ни на перроне, ни в вагоне они не разговаривали. Гарри так пристроил свое крупное тело в теснящей их толпе, чтобы Бетт досталось хоть немного места, а затем погрузился в молчание. Вид у него был отсутствующий. Бетт хорошо знала это выражение, так как не раз замечала его, мельком бросив взгляд в собственное зеркало. Она и сама еще не вполне освободилась от гипнотической власти кода, притом что в сегодняшнюю смену ей удалось поработать на славу, получив после долгих часов сосредоточенного труда расшифрованный текст. Ей не пришлось биться головой о невидимую стену. Бетт подняла руку, так чтобы не увидели окружающие, показала пять пальцев – блок зашифрованных «Энигмой» букв – и покрутила кистью, изображая водоворот. Гарри кивнул и устало улыбнулся. Когда она опустила руку, вагон качнуло, и их пальцы на мгновение встретились. Остаток пути Бетт простояла молча, сосредоточившись на этом случайном прикосновении.

Смотрю на него. Мне ужасно нравится эта его манера – говорить только шутливым или извиняющимся тоном. Переходим улицу Сент-Катрин. Вот он, «Метрополис», напротив, в нескольких метрах. Я останавливаюсь прямо посреди безлюдной улицы, перед чередой бутиков и ресторанов совсем с другим декором, это дорогущие заведения современного, шикарного Монреаля. Мне все меньше и меньше хочется бороться с опьяняющими волнами эйфории. И я шепчу на ухо моему робкому гитаристу:

Они сошли с поезда в Кембридже. Гарри непринужденно взял ее за руку и провел через заполнившую перрон толпу. Он не отпустил ее и потом, на улице, а она не стала вырываться. Глядя на шпили и здания из золотистого песчаника этого наполовину средневекового города, избежавшего бомбежек, Бетт только изумленно крутила головой.

– Кембридж очаровательный, куда там Оксфорду, – сказал Гарри. – Не позволяй тамошним ребятам переубедить тебя.

– Обожаю старинные немодные баллады.

Бетт не верила, что на свете может существовать город прелестнее. Они неспешно гуляли, и Гарри показывал ей свои любимые места:

– Вот паб «Орел», он лучший, по вечерам я обычно сидел тут с бокалом пива над корректурой. А вон та башня – Киз-колледж. Мой кузен Морис как-то побился об заклад, что я не сумею забраться туда ночью и прыгнуть оттуда на крышу Сената[67] – пришлось доказывать, что сумею. Кстати, Мориса тоже завербовали в БП, о чем я понятия не имел, пока не столкнулся с ним у ворот…

* * *

Кембридж казался менее пугающим, чем Лондон, но все же был куда больше Блетчли. «И ни одна живая душа меня здесь не знает», – удовлетворенно подумала Бетт. Она-то с самого рождения жила как в аквариуме – дорогу не перейдешь, без того чтобы по меньшей мере пятеро встречных не обратились к тебе по имени.

Гарри купил сэндвичи с псевдомясным паштетом, и они съели их устроившись на траве у излучины реки. Он сидел ссутулившись, подтянув колени к подбородку, плечи время от времени странно вздрагивали, и Бетт снова почувствовала, как ее пронзает страх: «Неужели нервный срыв?» Как у бедняжки Пегги, которая вернулась на работу побледневшей после постельного режима и не любила обсуждать свое отсутствие.

– Бейдж есть? – спрашивает человек с сильным квебекским акцентом.