— Что?

— Все это время я ходила в таверну, она не предупреждала про Викторию.

— Может, она не знала.

Британника с жалостью смотрит на нее:

— Она должна знать.

Злость немного приводит Амару в чувство.

— Если она хочет и дальше есть за мой счет, то лучше бы ей заговорить.

— Идем. — Британника встает и протягивает руку. — Идем в таверну.

Она помогает Амаре подняться, а затем опускает взгляд, на ее лице отражается любопытная смесь свирепости и нежности.

Обе женщины делают вид, что им необходимо спросить у Филоса разрешение посетить храм в честь Неморалий, как если бы он до сих пор отчитывался перед Руфусом, а не все трое были связаны общей тайной. Трудно сказать, поверил ли Ювентус разыгранной перед ним комедии, но он молча выпускает их из дома.

На улицах тише, чем обычно: наиболее великодушные господа Помпеев разрешают своим женщинам и рабам отдохнуть от работы в последний день фестиваля. Магазин Виргулы закрыт, как и продуктовая лавка на углу улицы. Мимо пробегает собака, на ее шее повязана поникшая гирлянда цветов Дианы. Британника провожает ее взглядом и бурчит что-то на своем родном языке. Женщины смотрят, как собака запрыгивает на брусчатку, подволакивая задние ноги.

— Виктория идет к Феликсу, — говорит Британника.

— Ты, наверное, считаешь меня дурой за то, что вообще верила ей.

— Нет.

Британника идет дальше:

— Этого даже я не видела. Но я знаю, что она плохая.

Нет такой дорожки, которая бы пролегала через языковой барьер между Амарой и Британникой. Все оттенки значений, которые могут скрываться за словом «плохая», смазались, как и всегда, когда она говорит грубыми, неказистыми фразами, хоть Амара давно подозревает, что ее подруга сама по себе совсем не такая.

— Почему ты всегда плохо думала о Виктории? Потому что она называла тебя дикаркой?

— Я смотрела за ее глазами. Даже когда я не понимала всех слов, она говорила не то, что думала. Когда ты, Амара, уходила в бордель, она была другой, когда ты возвращалась, снова другой.

— Когда я уходила, она была другой? — переспрашивает Амара, силясь уловить мысль.

— Ты самая сильная. Она знает это; она не такая. — Британника смотрит на Амару, отвращение к Виктории ясно написано на ее лице. — Я пыталась предупредить тебя. Я всегда пытаюсь.

— Я думала, что ты просто ее не любишь.

Британника качает головой:

— Ты хочешь спросить меня про Филоса? Что я вижу?

— Ты наблюдала за ним?

— Всегда наблюдаю, после того как поняла, кто он для тебя.

— И что ты узнала? — вопреки себе, Амара боится услышать ответ.

— Он никогда не защитит тебя. Феликс убьет его быстро, очень быстро. Но я смотрела за его глазами. Он хороший. — Она кладет руку на сердце. — Я доверяю ему. Этот мужчина для тебя лучше остальных.

Слова Британники действуют на Амару совершенно неожиданным образом. Она так долго не могла спросить чужого мнения и при этом жила в постоянном страхе наказания и бесчестья, что сейчас чуть не плачет.

— Нет, — говорит Британника, прочитав ее эмоции. — Нет.

Они подходят к таверне Аселлины. По улице разносится тяжелый запах супа, алкоголя и табака, а с ним и гул голосов. Кажется, сварливая хозяйка решила не давать своим рабам выходной. Амара прикладывает руку ко рту, чтобы сдержать рвотный позыв. Британника с сомнением смотрит на нее.

— Я схожу вместо тебя?

— Нет. — Амара качает головой. — Я должна сама поговорить с Никандром.

Они заходят со стороны лавки, а не со стороны таверны. Никандр прислуживает посетителям. С тех пор как Амара видела его в последний раз, он стал только более тощим и грязным. В таверне не продохнуть. Над огнем у расчетной стойки кипит чан с водой, от него валит пар, а Никандр ходит весь в поту, с прилипшими ко лбу волосами. Амара и Британника встают в очередь. Никандр замечает Амару задолго до того, как пора будет ее обслужить, и она благодарна ему за то, что он зовет к себе помощника.

Хоть к Никандру присоединяется еще один раб, у них почти нет времени на разговор.

— Когда приходит Фабия? — спрашивает Амара. — Она регулярно здесь ест?

— Каждую пятницу, — отвечает Никандр. — Обычно рано утром.

Амара кивает:

— Не говори ей о нас.

На мгновение она думает сказать ему то, что ей теперь известно о Дидоне, но все-таки решает этого не делать. Пусть лучше Никандр верит, что его возлюбленная обрела покой.

— Спасибо, — благодарит она. — Держись.

Никандр рассеянно кивает, его уже требуют к себе другие посетители, недовольные тем, что он смеет урвать несколько секунд разговора, в то время как должен их обслуживать. Кажется, некоторые из них уверены, что смерть — это единственный отдых, положенный рабу. Амара и Британника оставляют его и выходят обратно на улицу. После таверны особенно приятно вдохнуть свежий воздух.

— Никандр бы не торчал здесь, если бы не Феликс, — говорит Амара. — Поверить не могу, что Зоскалес продал его этой сучке.

— Хороших хозяев не бывает, — замечает Британника. Женщины переглядываются, вспомнив, какие отношения их связывают. — Однажды ты меня отпустишь. Это другое.

Они идут дальше по главной дороге в сторону форума. В этой части города Амара каждую улочку обошла вместе с Дидоной, но сегодня, помимо ощущения потери, она чувствует непривычно сильное единение с Британникой. Когда они подходят к повороту, за которым расположен бордель, обе молча ускоряют шаг, чтобы как можно быстрее миновать это место.

На форуме тепло, отраженное белым мрамором, концентрируется в каменной клетке зданий. Голоса поднимаются вверх, точно дым от воскурений в храме Юпитера, и их хор звучит почти мелодично. Нет хрипло орущих уличных торговцев, только несколько лавочников еще пытаются продать поникшие цветы для подношений Диане. Амара выбирает себе два гладиолуса, которые выглядят чуть получше остальных.

— Мы не можем зайти внутрь храма, — говорит она Британнике. — Придется оставить их у двери.

Они присоединяются к небольшой группе женщин и рабов, которые ждут у входа в храм Аполлона, где также почитают и его сестру Диану. Женщина, стоящая перед Амарой, уже на последних месяцах беременности, она ласково поглаживает живот стеблями цветов, которые принесла богине.

— Охотница помогает роженицам? — спрашивает Британника.

— Да, — отвечает Амара. На миг ей кажется, что британка скажет что-то еще, но та молчит.

У входа в храм мрачного вида служитель держит корзину, куда все молча кладут свои подношения. Кажется, ему не по нутру Британника, которая поверх его головы заглядывает на территорию храма. Он отгоняет ее. Британника не спешит повиноваться, и Амаре приходится тащить ее за руку.

— Охотница всегда была твоей любимой богиней? — спрашивает Британника, когда они идут обратно на форум.

— Нет. Мои родители поклонялись Афине Палладе.

— Но ты уже дважды поднесла охотнице. — Амара не отвечает, и Британника кивает, словно ей и такого ответа достаточно. — Филос знает?

Британника широкими шагами идет сквозь толпу, уверенная, что Амара не отстанет. По ней никак нельзя сказать, что она задает вопрос, который может быть слишком личным. «Знает что?» — чуть не спрашивает Амара. Так она бы ответила Виктории. Но с Британникой хитрить невозможно. Она только будет повторять вопрос более подробно и безо всякого стыда, пока не получит ответ.

— Нет, — говорит Амара. — Пока нет.



В доме они застают вернувшихся из порта Фебу и Лаису, обе сидят в атриуме вместе с Ювентусом и Филосом, все четверо о чем-то шепчутся. После ухода Виктории в доме не осталось свободных людей, кроме Амары.

— Мы ничего не знали, госпожа, — по-гречески говорит Феба, едва завидев Амару. — Клянусь вам.

— Я знаю, где она прятала все свои чаевые, — добавляет Лаиса. — Могу показать вам, когда вы будете убирать ее комнату.

Комната Виктории. Амара даже не подумала о том, чтобы прошерстить имущество подруги.

— Покажи сейчас, — говорит она Лаисе, которая резво взбегает наверх по лестнице, готовая в пух и прах разнести как репутацию Виктории, так и ее комнату.

Как только Амара заходит внутрь, она мысленно возвращается в тот день, когда Виктория впервые пришла в этот дом, вспоминает радость и волнение, которые тогда испытала. Печаль теснит ей грудь. Лаиса роется в одежде Виктории, которая была аккуратно сложена на стуле в углу.

— Вот! — вскрикивает она, поднимая вверх кошелек.

Амара берет его у нее.

— Я думала, она дарит подарки Крескенту, — говорит Лаиса, кивая. — Вернее, человеку, которого мы считали Крескентом.

Амара высыпает монеты на ладонь. Жалкие гроши. Она представляет, как Феликс забирает краденые чаевые Виктории, хвалит ее, награждает показной нежностью. Может, он и сейчас так с ней обращается. А может, он злится, что она не принесла ему больше, — гнев, который Виктория будет пытаться умилостивить, рассказывая ему еще больше об Амаре.

— Можете поделить все между собой, — говорит Амара Лаисе и Фебе, которые сейчас стоят в дверях. — Все ее вещи и деньги. Они ваши.

Амара выходит на балкон. Внизу Филос и Ювентус все еще о чем-то шушукаются у двери.

— Филос, — зовет она, наклонившись через перила. — Я хочу знать, что сказал хозяин.

Он оборачивается и смотрит вверх, но она уже отвернулась и идет в свой кабинет, не желая смотреть, как он поднимается.

Как только Филос закрывает дверь, она сбрасывает маску суровости и обнимает его.

— В доме слишком много людей, — шепчет он, разнимая ее руки и отстраняясь. — Я поговорил с Руфусом. Он разозлился, но не сильнее, чем я ожидал.

— Что он сказал?

— Его больше беспокоило, какой вред Виктория может нанести его репутации, а не сам факт, что она привела в дом любовника.

— Ему все еще важно, что я думаю? — удивленно спрашивает Амара. — Может, он все-таки не планирует избавляться от меня?

Филос облокачивается на дверь, упершись ногой в косяк, и не смотрит на нее.

— Я не думаю, что дело в этом. Хотя он и спросил меня, поверила ли ты Виктории, подозреваю, что больше он беспокоится о том, как бы слухи не дошли до семьи невесты.

— А, — говорит Амара, — конечно.

— Но я упирал на то, что тебя винить не в чем, и он мне поверил. А это самое главное. — Филос смотрит на нее с тревожным выражением, которое Амаре уже хорошо знакомо. Он всегда так смотрит, когда речь заходит об ее отношениях с Руфусом. — И возможно, он станет добрее относиться к тебе из-за чувства вины, которое испытывает. По крайней мере, я на это надеюсь.

Амара берет его за руку, и он быстро обнимает ее и целует в макушку.

— Нужно подождать до вечера, любовь моя, — шепчет он, сжимает ее плечо и отстраняется. Амара смотрит ему в спину, слышит щелчок задвижки, упирается лбом в стену и закрывает глаза.



В полусне Амаре кажется, что она погребена под толстым слоем грязи. Она чувствует вес чьей-то руки, которая лежит у нее на плече, и страх поражает ее разрядом молнии при смутной мысли о борделе. Она подскакивает, но вокруг только воздух.

— Это я. Я не хотел тебя напугать.

Филос смотрит на нее, его лицо освещено огнем масляной лампы, а она сама лежит в своей теплой кровати, в темной комнате. Но страх не отпускает ее так быстро.

— Что случилось?

— Ничего не случилось. — Филос ласково отводит волосы с ее лица. — Я хотел, чтобы ты отдохнула, но ты проспала весь день.

Амара пытается сесть, и он помогает ей.

— Ты такая бледная. Ты не заболела?

«Меня тошнит, и мне страшно», — думает Амара.

— Нет, — она придвигается ближе к нему, и они сидят совсем рядом, соприкасаясь коленями. — Но я должна тебе кое-что сказать.

Она не может заставить себя произнести нужные слова, поэтому берет его руку, кладет себе на живот и смотрит на него. Он смотрит в ответ, явно не понимая, что происходит. Но потом недоумение на его лице сменяется пониманием, и Амара слышит, как он резко втягивает воздух.

— Ты уверена? — спрашивает он, раскрыв глаза так широко, что в свете лампы они кажутся белыми. Амара кивает.

— Ты думаешь… — Он сбивается. — Думаешь, он мой?

— Я знаю, что твой.

— Как ты можешь знать наверняка?

— Во-первых, с тобой я сплю регулярно, а с Руфусом только иногда. Но главное… — Ей трудно говорить об этом, она боится его реакции. — Помнишь в кабинете, два месяца назад, я испугалась, потому что не воспользовалась противозачаточным.

— Да, конечно. Я тогда даже не знал, что ты им пользуешься.

— Но потом я стала размышлять: а такая уж ли это ошибка? Что, может быть, мне стоит перестать пользоваться им с тобой, оставить его только для тех случаев, когда я сплю с Руфусом. Потому что если я забеременею, то Руфус скорее позволит тебе остаться, потому что мне понадобится помощь надежного слуги, чтобы заботиться о ребенке. И еще…

Она сглатывает, совсем смутившись:

— Еще нам выбирать особенно не приходится. Я не знаю, останемся ли мы вместе или нас разлучат. А так я не потеряю тебя окончательно.

— Ты хотела, чтобы это произошло?

— Ты можешь простить меня?

— Почему я должен прощать тебя за то, что ты захотела от меня ребенка?

В его глазах сверкают слезы. Он моргает, вытирает их, но слезы всё текут, и Амара боится, что он начнет всхлипывать. Амара обвивает руками Филоса и прижимает к себе, одной рукой она гладит его по голове, другой — по плечам, как когда-то он утешал ее.

— Мне запрещено иметь семью, — говорит он. — Я никогда не смогу назвать себя отцом. Я даже не мужчина. А ты хочешь от меня ребенка.

Эти слова больно ранят Амару еще и потому, что она знает: это правда.

— И как я только смогла от тебя забеременеть, если ты не мужчина, — говорит она бодрым голосом, надеясь его развеселить, что ей удается.

Филос отстраняется, чтобы посмотреть на нее, и она видит тревогу в его глазах.

— Но это так опасно для тебя.

— Сотни женщин рожают каждый день. Со мной все будет хорошо. — Амара улыбается, но на самом деле ей тоже страшно. Оба знают, что сотни женщин и умирают при родах. В конце концов, так погибла его жена, Реститута.

— Со мной все будет хорошо, — повторяет она, наклоняясь вперед, чтобы поцеловать его. — Обещаю. И еще прошло мало времени, живота даже не видно. Когда придет время, я попрошу Друзиллу привести повитуху, которая принимала Примуса.

— Но ты идешь на такой риск ради меня…

— Нет, — перебивает она. — Не только ради тебя. Для себя тоже. Я хочу, чтобы у меня был ребенок от мужчины, которого я люблю. И может, это мой единственный шанс.

— Что, по-твоему, скажет Руфус? Конечно, он будет уверен, что ребенок от него. — Филос замолкает, и по его лицу Амара понимает, что он думает о том же, что и она. — Ребенок будет думать, что я просто раб. Он никогда не узнает, что я его отец. Мы никогда не сможем ему сказать.

— Но мы будем знать. — Амара снова пытается улыбнуться, сделать вид, что она не расстроена, но понимает, что не может, и вдруг, совершенно неожиданно для себя, разражается слезами и плачет так сильно, что едва успевает дышать. Филос обнимает ее, старается успокоить, но она не может остановиться.

— Все хорошо, — говорит он по-гречески, гладя Амару по волосам. — Все хорошо, любовь моя. Все хорошо.

Слова на родном языке, пусть и произнесенные с сильным римским акцентом, трогают сердце Амары так, как никогда не смогла бы латынь.

— Я люблю тебя, — отвечает она на греческом, все еще плача. — Я люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю. Пожалуйста, постарайся не грустить. Все будет хорошо, обещаю.

— Руфус. — Амара наконец приходит в себя настолько, чтобы выговорить его имя. — Что, если он не захочет, чтобы ты помогал мне с ребенком? Что, если он оставит тебя при себе?

— Не оставит. И что бы ни случилось, я обещаю, что сделаю все возможное, чтобы остаться с тобой. — Он переплетает свои пальцы с ее. — С тобой и с ним.

Амара кивает, позволяя себя успокоить и уложить обратно в постель. Она закрывает глаза и пытается поверить, что она в безопасности, несмотря на то что их жизни зависят от прихоти человека, который с каждым днем испытывает к ней все меньше теплых чувств.

Глава 38

Как? Позабыла, что ли, эта уличная арфистка, кем она была? Да я ее взял с рабьего рынка и в люди вывел![17] Петроний. Сатирикон
Ранним утром желудку Амары запах таверны нравится ничуть не больше. Британника заставляет ее поесть хлеба, следит, как она жует, и кивает ей со свирепым видом, который, возможно, ею самой воспринимается как ободряющий.

— Не смотри на меня так, — говорит Амара. — Ты меня нервируешь.

— Это лучше, чем тошнота.

— Лучше смотри, чтобы Фабию не пропустить.

Они сидят за неприметным столиком, в тени лестницы, в почти пустой таверне. Но когда Никандр громким голосом подзывает Фабию, обе женщины понимают, что та, кого они ждут, уже пришла. Когда он заводит Фабию за угол и она видит их, старухе уже не сбежать: за ее спиной стоит Никандр с большой миской горячей похлебки. Он жестом показывает ей на стул, и плечи Фабии обреченно поникают.

— Хорошо выглядишь, — говорит Амара, когда старуха опускается на стул напротив. Британника в знак согласия улыбается, обнажив дырку между зубами.

— Какая ты добрая, что пришла повидать меня, дочка.

— Тебе нравится новая хозяйка? И как ты только могла не поделиться счастливой новостью о помолвке Феликса.

— Пожалуйста, — Фабия облизывает губы, в кои-то веки не набрасываясь на еду. — Он бы меня убил.

— Из-за Виктории я могу лишиться всего. Ты могла бы найти способ предупредить меня.

— Это Феликс. Прошу тебя. Моя жизнь для него ничего не значит. А Парис… — Фабия умолкает.

— Что Парис?

— Феликс поручил ему за мной шпионить. Моему собственному сыну. Молюсь, чтобы ты никогда не узнала, каково это.

Амара не обращает внимания на эти взывания к жалости.

— Расскажи мне, что случилось с тех пор, как Виктория вернулась.

Фабия начинает хлебать похлебку, но без обычного энтузиазма.

— Он взял ее в свою новую таверну, чтобы отпраздновать. Он везде ей хвастается, называет ее своей вольноотпущенной и женой.

Фабия кривит рот, как будто ей попалось что-то горькое.

— Ты обвиняешь меня. Но, думаешь, Бероника не знала? Она тоже тебя не предупредила.

Боль тяжелым грузом оседает у Амары в груди, как сухой хлеб, который в нее впихнула Британника. Было время, когда она доверяла Виктории и Беронике, как родным сестрам.

— Долго это не продлится, — бурчит Фабия, вытирая похлебку с подбородка. — Рано или поздно он всегда на нее срывается. Уверена, все это время он сдерживал себя только потому, что ты бы увидела синяки.

Амара вспоминает, как кожа Феликса пахла помадой, его зачесанные назад волосы, и — самое худшее — жадность в его глазах, когда он хватал ее.

— Ему нужна не Виктория, — произносит она. — Хотя я бы хотела, чтобы это было так. — Он говорит, что уничтожит тебя. — Фабия наклоняет голову, чтобы не смотреть Амаре в глаза. — И это не пустые слова.

— Я знаю.

— Сначала я увижу его мертвым. — Британника впервые открывает рот с тех пор, как Фабия присоединилась к ним.

— Ты знаешь, сколько мужчин пытались его убить? — шипит старуха. — Почему ты думаешь, что тебе это удастся?

— Фабия, пожалуйста, — говорит Амара, взяв ее за руку. — Я не виню тебя за то, что ты мне ничего не сказала раньше. Но молю тебя сейчас сообщить мне все, что знаешь.

— Его люди смотрят за твоим домом. — Фабия говорит так тихо, что Амара едва разбирает слова.

— Он хочет напасть на меня? Или на дом?

— Виктория знает все твои планы, так? Она месяцами хвасталась ему.

— Он хочет напасть на флейтисток?

— Я не знаю точно. — Фабия отнимает у нее руку и поджимает губы. — Не похоже, чтобы он делился со мной своими планами. Но обычно он действует именно так. Сначала нападает на заработок соперника.

— Спасибо.

Фабия пожимает плечами.

— Если за мной следили сегодня, то я все равно что мертва. Так что и сказать можно. — Она вытирает миску куском хлеба и встает из-за стола. Она смотрит на Амару, и взгляд ее выражает одну только суровость. — Тебе стоило ответить ему да.



Домой Амара возвращается в напряжении. Она не ждет, что увидит в своем районе кого-то знакомого. Феликс не так действует. У него довольно большая шпионская сеть: Амара догадывается, что, кто бы за ней ни следил, она точно этого человека не знает. Или наоборот, он может быть известен ей слишком хорошо: может, это кто-нибудь из лавочников, с которыми она здоровается каждый день, которым заплатили или угрожали, чтобы получить сведения.

Если бы не Британника, Амара бы боялась еще сильнее. Они идут рядом, Британника не снимает руки с рукоятки ножа и внимательно смотрит по сторонам. Конечно, британка отлично дерется, но она одна, и с бандой головорезов ей не справиться. Дом, к которому они подходят, больше не кажется неприступной роскошной крепостью, как когда-то, когда Амара думала только о том, как бы сбежать из борделя. Сейчас она смотрит на деревянные ставни в лавке Виргулы и думает о том, как легко под покровом ночи устроить пожар, чтобы все сгорели в своих постелях.

— Думаю, нам стоит все время держать дверь запертой, — говорит Амара Ювентусу, когда они оказываются внутри.

— Не сейчас. Скоро придет хозяин. — Ювентус втягивает воздух сквозь зубы, меряя Амару взглядом с ног до головы. Амара знает, что живот ее еще плоский, но Ювентус, кажется, заворожен ее грудью, которая от беременности не только болит, но еще и увеличилась в размере. Привратник открывает рот, похотливо глядя на Амару, но тут его взгляд падает на Британнику, и он сжимает губы, оставив все комментарии при себе.

Амара берет свою арфу и садится в саду, усталость подтачивает ее силы не меньше, чем страх. Ей интересно, не устал ли Руфус от всего этого тоже, не тяжело ли ему находиться рядом с ней, теперь, когда всякая искренность между ними умерла. Что ж, по крайней мере она все-таки научилась играть на инструменте, который он подарил ей. Мелодия, которую она наигрывает, порой сливается с журчанием фонтана, сильные ноты арфы льются так же мягко, как струи воды. Даже Амара успокаивается от этих звуков.

Тень Руфуса выдает его присутствие прежде, чем он предстает перед ней. Они обмениваются взглядом, но он не подходит ближе, а какое-то время просто наблюдает за ней. По его лицу Амара понимает, что ему нравится ее игра, и она играет эту мелодию как можно дольше, повторяя последний пассаж вновь и вновь, пока ноты не умирают в тишине, нарушаемой лишь журчанием воды.

Руфус садится рядом с ней:

— Это было прекрасно.

Амара наклоняет голову, ожидая, что он поцелует ее, но он этого не делает.

— Филос сказал мне, что Виктория привела сюда сутенера.

— Мне очень жаль, — тихо говорит Амара. — У меня и в мыслях не было очернить тебя. Она больше никогда не переступит порог этого дома, обещаю тебе.

— Я предупреждал тебя насчет нее. Тебе не следовало ее покупать.

— Ты был прав. Прости меня.

— Такая лживая шлюха, как она, наплетет что угодно. — Руфус искоса смотрит на Амару, пытаясь вычислить, что она знает или думает.

Амара закрывает лицо руками.

— Виктория говорила просто ужасную ложь. Я не могла слышать, как она тебя оскорбляет. Пожалуйста, прости, что я вообще доверилась ей, мне так стыдно.

Сквозь неплотно сомкнутые пальцы Амара видит, как он расслабляется. Руфус обнимает ее одной рукой, и Амара льнет к нему. Он целует ее, обнимая уже не так нежно, и Амара понимает, что он ищет иного способа расслабиться.

Потом Руфус на удивление нежен. Они раскинулись на диване в ее гостиной, и он крепко обнимает ее, совсем как раньше. Амара знает, что удовлетворила его желания. Она прибегла ко всем возможным приемам, чтобы доставить ему удовольствие, хотя теперь, когда ее тело стало таким чувствительным, иногда даже прикосновения Руфуса ей неприятны.

— Я помню, как мы впервые занимались любовью в этом доме, — говорит Руфус, лениво поглаживая ее по боку.

Амара тоже это помнит. Ее восторг от всего, что он делал, благодарность, настолько всепоглощающая, что казалась любовью. И Филос, стоявший в тени, когда Руфус поднимал ее на руки. Она так ясно помнит, что он был там в тот миг. Неужели она уже тогда что-то испытывала к нему? Она поворачивается, чтобы поцеловать Руфуса, чтобы сказать ему, как она его любит, и тут видит вину в его глазах. Ностальгию по отношениям, которые уже закончены, и он это знает. Страх охватывает ее, и слова невольно слетают с ее губ.

— Я беременна.

— Что? — от удивления Руфус чуть не скидывает ее с дивана. С другой стороны, она и сама не совсем так планировала сообщить ему об этом.

— Я ношу твоего ребенка.

— Как? Когда? — Он в ужасе смотрит на нее расширенными глазами, точно на маске актера.

Амара смотрит в пол, теребя в руках свою тунику:

— У меня два месяца не шла кровь. Я не хотела тревожить тебя, пока не убедилась наверняка.

— Тревожить меня? — орет Руфус. — Ты даже не представляешь, насколько это не вовремя. Ты не могла выбрать наиболее подходящий момент!

— Прости меня. — Амара надевает тунику и прикрывает руками живот. — Я не хотела тебя огорчать.

Руфус глубоко дышит, пытаясь успокоиться:

— Мне не стоило срываться. Но это не… идеально.

— Я не жду, что ты признаешь ребенка. Формально. Но я надеялась, что тебя это не расстроит так уж сильно.

— Разумеется, я не могу его признать! Мой отец будет в ярости, если я стану расхаживать по дому с ребенком от какой-то гречанки.

Он перегибается через спинку дивана, как будто ему плохо.

— Два дня назад я обручился. А теперь вот это.

— Ты помолвлен?

— У невесты очень добропорядочная семья. — Руфус не пытается щадить ее чувства. — Я уверен, они будут без ума от радости, что их любимая доченька выходит замуж за человека, который только что обрюхатил конкубину.

— Но они наверняка знают, что у тебя есть любовница.

— Никто не обращает внимания, если мужчина немного погуляет до свадьбы. Они даже стерпели, когда я обхаживал тебя на Флоралиях. Но подобная опрометчивость — это уже чересчур.

Руфус прячет лицо в ладонях, он по-прежнему опирается о диван. Амара осторожно поглаживает его по спине, а когда он не стряхивает ее руку, начинает ласково массировать плечи.

— Обещаю, что не буду ничего усложнять, — тихо говорит она. — Я не хочу, чтобы ты опозорился. Я могу тихо переехать к Юлии. Тебе не придется платить много, ровно столько, чтобы мне хватило на жизнь и пропитание. А Филос сможет помочь мне заботиться о ребенке и обучать его. Помимо этого я тебя нисколечко не побеспокою.

Он вздыхает, ссутулив плечи.

— Ты хорошая девочка. Прости, если сказал что-то недоброе. — Он молчит, пока она массирует его. — Думаю, при таком раскладе вред будет минимальным.

Амаре очень хочется дожать его, заставить пообещать, что он отдаст ей Филоса, но она не должна так сильно акцентировать на этом внимание, пока не должна.

— Я перееду, когда ты скажешь.

— Я не собираюсь вышвыривать тебя на улицу, — голос Руфуса наконец-то звучит смущенно. Он садится и дергает плечами, чтобы она убрала руки. — Не нужно никакой спешки.

Когда он поднимает на нее глаза, Амара видит в них толику прежней доброты.

— Думаю, так по крайней мере я могу доказать отцу, что в состоянии подарить ему наследника. Так что не все так плохо. — Он снова вздыхает, на этот раз тяжелее. — Я просто думал, что ты знаешь, как соблюдать осторожность в таких делах.

— Нет идеального способа, — говорит Амара вполне искренне.

Руфус смотрит на ее живот. Амара гадает, протянет ли он к ней руку, положит ли ладонь ей на живот, как это делает Филос. Прошлой ночью она уснула в его объятиях, убаюканная его теплотой и нежностью. Сейчас она напряженно ждет, что сделает Руфус. Она облегченно выдыхает, когда он поворачивается к ней спиной и поднимает с пола тунику.

Амара тоже одевается, прикрывая тело, которым Руфус еще совсем недавно наслаждался, она не может отделаться от нарастающего чувства стыда.

— Не вставай. — Руфус поднимает руки, чтобы она не могла обнять его. — И не торопись никуда. Но, возможно, тебе стоит поговорить с Юлией. Просто чтобы узнать, когда у нее освободится жилье.

Руфус уходит, а Амара с ногами ложится на диван и сворачивается калачиком, стараясь стать как можно меньше. Вопреки ожиданиям, она не чувствует радости от того, что Руфус не стал противиться ее желанию забрать себе Филоса. Сейчас Амаре скорее печально: она знает, что они всегда будут жить в страхе и никогда не смогут открыто заявить о своих чувствах; их жизни скрепляет лишь хрупкая паутинка лжи.

Глава 39

Прав в своем стихе Каллимах: «Даруют боги малым малое всегда»[18]. Артемидор. Сонник, книга IV
Амара никогда не сидела вместе с Фебой и Лаисой в таблиниуме. Никогда не возникало нужды в подобной формальности, и к тому же ей не хотелось ворошить воспоминания о Феликсе, чувствовать отголоски того времени, когда он был ее сутенером. Флейтистки стоят рядышком, Амара сидит напротив них за столом. У Лаисы настороженный вид, а у Фебы — испуганный.

— Я отменила все забронированные мероприятия, сегодняшнее в том числе, — говорит Амара. — Это было бы слишком опасно для вас обеих.

Феба облегченно выдыхает, но Лаиса напрягается, думая о последствиях этого решения.

— Ты собираешься нас продать?

Амара видит, как Лаиса крепко сжимает руку Фебы.

— Нет. Но вам придется оставить этот дом. Друзилла возьмет вас в свой новый особняк в порту. Ее патрон любит музыку, и она полагает, что они достаточно богаты, чтобы содержать вас обеих.

Амара не упоминает, что после этой фразы Друзилла добавила: «Если же нет, то я их продам».

— Мне очень жаль. Я надеялась, что вы дольше поработаете на меня, что вы, может быть, даже найдете патронов.

— Как ты. — Лаиса улыбается, но Амара видит неприязнь в ее глазах.

Ненависть Лаисы не вызывает у Амары злости, она только переносит ее еще дальше в прошлое. Она смотрит на стоящих перед ней женщин — женщин, которых она продала стольким мужчинам, — и видит себя и Дидону, стоящих перед Феликсом.

— Я молюсь Афине Палладе, покровительнице Аттики, чтобы вас никогда не разлучали.

Амара отворачивается, чтобы скрыть эмоции, и жестом дает понять, что девушки могут идти.

— Иосиф заберет вас сегодня днем.

Когда они уходят, Амара не двигается с места. Она смотрит прямо перед собой; нарисованные на перегородке голуби трепещут, когда она смаргивает слезы. Сундук под окном в ее спальне кажется темным силуэтом, словно это какой-то человек, скорчившийся на полу.

— Виктория, — говорит Амара вслух пустой комнате.

Слезы текут по щекам Амары, она вытирает их. Было бы намного проще, если бы она могла возненавидеть свою подругу, а не чувствовать эту бесконечную, бездонную печаль.



Филос по-прежнему тайно приходит к Амаре по ночам, теперь скорее страх, а не страсть влечет их друг к другу. Они сидят в обнимку на кровати, прислонившись спинами к стене, и ведут все ту же беседу, которая повторялась между ними много раз.

— Я много не стою вот с этим, — шепчет Филос, показывая на то место на тунике, за которым скрывается клеймо. — Он никогда не сможет продать меня на публичном аукционе. Такая метка в разы снижает стоимость раба. Думаю, тебе просто стоит попросить меня в подарок.

— Но тогда не будет никаких доказательств, что ты больше не принадлежишь ему, так? Разве в таком случае мне не будет труднее освободить тебя?

— Ты в любом случае не сможешь этого сделать еще много лет. Это будет выглядеть слишком подозрительно.

— Но если я не освобожу тебя, какой вообще в этом смысл?

— Смысл в том, что я буду с тобой; я буду отцом. Для меня это важнее свободы. Ребенок все меняет, Амара.

— Руфус не может мне отказать, да? — Амара уже сотни раз задавала Филосу этот вопрос. — Он как будто не возражал, когда я предложила, чтобы ты приходил ухаживать за ребенком; в тот раз он не сказал мне нет. Конечно, он должен согласиться. Он обязан сказать мне да. Обязан.

— Не накручивай себя, — говорит Филос, обнимая ее и притягивая к себе. — Как бы он ни поступил, твоей вины в этом не будет.

Слова Филоса ее не успокаивают. Она чувствует, как страх охватывает все ее тело, и цепляется за возлюбленного, вглядываясь в темноту за его спиной. Только они двое в состоянии по достоинству оценить друг друга, однако это никак не поможет им избежать сурового приговора или наказания. С тех пор как ее обратили в рабство, Амара никогда еще не испытывала такого сокрушительного ощущения беспомощности, и хоть ей и стыдно, но порой она жалеет, что полюбила Филоса, потому что в противном случае ей бы не пришлось нести тяжелое бремя женщины, которая выбрала несвободного мужчину.



Утром она поворачивается туда, где он лежал, хоть и прекрасно знает, что кровать с той стороны будет пустой. Амара протягивает руку и кладет ее на холодное покрывало. Должно быть, скоро рассвет. В комнате все еще темно, только пение птиц подсказывает, что ночь уже подходит к концу. Амара слышит скрип входной двери, когда Ювентус открывает ее, знакомый успокаивающий звук. Амара закрывает глаза, надеясь вновь погрузиться в сон, но вдруг резко их распахивает. Ювентус орет.

Амара быстро спускает ноги на холодный пол. Через голову натягивает тунику и выбегает из спальни. Марта уже ждет ее, тоже широко распахнув глаза от страха. Обе пробегают через атриум к входной двери. Ювентус больше не кричит. Он стоит рядом с Филосом, оба что-то обсуждают приглушенным, взволнованным голосом.

— В чем дело? — Амара переводит взгляд с одного мужчины на другого.

— На пороге, — отвечает Филос. — Не смотри…

Но Амара уже бросается к двери. Она видит спину Британники, склонившейся над чем-то на дороге. Амара подходит ближе.

Фабия. Старуху бросили на улице, положив на пороге Амары, в чудовищной насмешке придав ее телу позу, сходную со сторожевой собакой. Фабия не двигается. Рядом с ней кто-то написал мелом послание: Infelix. Несчастливая.

Амара быстро оглядывается — магазин Виргулы закрыт, улица пустынна — и стирает надпись ногой.

— Она?..

— Внутрь, — шипит Британника. — Мы отнесем ее в дом. Помоги мне.

Ювентус, Британника и Филос вносят Фабию внутрь, никто не произносит ни слова. На дороге, на том месте, где лежала старуха, остается темно-красное пятно. Они кладут Фабию в атриуме. Амара опускается рядом с ней на колени и щупает запястье.

— Жива, — выдыхает она.

— Нужно остановить кровь. — Это Марта, она стоит совсем близко. — Разденьте ее. Дайте мне обработать рану.

Амара глядит на Марту, пораженная спокойствием и хладнокровием служанки.

— Я ее раздену, — говорит Амара. — Принеси немного вина. И любую ткань, которую, на твой взгляд, можно использовать для перевязки.

Марта быстро выходит из атриума, а Амара наклоняется ближе к лицу старухи:

— Фабия, ты меня слышишь?

Нет никаких признаков, что она в сознании, но Амара продолжает говорить с ней, как если бы Фабия могла услышать:

— Мы снимем с тебя одежду. Я дам тебе новую, если эта порвется.

Британника дает ей нож. Хоть отец Амары и был доктором, она слабо представляет себе, как оказывать помощь при сильных повреждениях. Ее руки дрожат, когда она режет тонкую, пропитанную кровью тунику.

Тело Фабии тоже в крови, и Амаре требуется некоторое время, чтобы отыскать рану. Это глубокий порез на плече, все еще кровоточащий. Марта вернулась и отдает Амаре флягу с вином. Амара льет его на рану и сжимает края. Кровь течет сильнее и смешивается с вином. Фабия стонет от боли:

— Парис.

Амару пробирает холодный пот. Она не знает, зовет ли Фабия сына или называет имя человека, который напал на нее.

— Ты в безопасности, — шепчет она, а Фабия вновь впадает в забытье.

Марта стоит на коленях и изучает рану, тихо шепча себе под нос что-то на иврите и хмуря лоб, словно стараясь что-то припомнить.

— Думаю, она потеряла слишком много крови, — говорит она Амаре. — Но я попытаюсь.

Теми же грубыми руками, которыми она причесывает волосы Амаре, Марта рвет ткань, оборачивает ее вокруг раны, а затем берет деревянную ложку, которую, видимо, принесла с кухни. Она перекручивает ткань ложкой, чтобы повязка легла плотнее и врезалась в кожу Фабии. Та вновь стонет.

— Так тебе будет лучше, — ободряет Марта. — Потом я ее ослаблю.

Наложив таким образом жгут, она рвет остатки ткани и бинтует рану, слой за слоем, пока кровь не прекращает просачиваться сквозь нее.