Затем начинается славная счастливая Кампания. От побережья ее залива начинается цепь холмов с виноградниками, [дающими] знаменитый во всех землях благородный пьянящий сок. Древние говорили, что именно здесь когда-то произошло решающее состязание между отцом Либером и Церерой. Плиний Старший. Естественная история[12]
Счастье, которое Амара испытывает от свидания с Филосом, омрачается их общим беспокойством от того, что Руфус не захотел оставаться на ночь. Они шепчутся, Амара рассказывает ему об ужине, о том, сколько раз Плиний, сам того не ведая, оскорбил Руфуса, а Филос обнимает ее, его теплая рука лежит у нее на спине. Он морщится, когда она повторяет просьбу адмирала «позаимствовать» женщину, которую он сам же освободил.

— Хотел бы я, чтобы ты нашла какой-нибудь способ отклонить приглашение. Не думаю, что ревность Руфуса сулит нам что-то хорошее.

— Это Плиний! Какой смысл ревновать к человеку, который помог ему купить меня?

— Подозреваю, что именно поэтому он и ревнует. Он понимает, какой властью адмирал обладает над тобой.

— Но он знает, что ничего подобного не было, — возражает Амара, задаваясь вопросом о том, не чувствует ли и Филос себя уязвленным. — Плиний никогда меня не использовал. Он был добр и вежлив, ничего более.

Филос притягивает ее ближе и целует до тех пор, пока она не чувствует, как тепло разливается по ее телу, точно вино, заставляя ее сесть на Филоса верхом.

— Это не мое дело, — говорит он, глядя на нее снизу вверх. — Но я рад узнать, что Плиний никогда тебя не обижал.

— Рад, потому что ревность больше не мучает? — дразнит его Амара.

— Я столько раз говорил тебе, — отвечает Филос, беря ее лицо в свои руки, и ее волосы струятся меж его пальцев. — Только те любовники, которых мы выбираем, что-то значат.



Наутро Виктория наконец приходит домой, как и предсказывал Филос. Когда Амара просыпается, Виктория уже в саду и ее пение разносится по всему дому. Весь гнев, что переполняет Амару, когда она направляется отчитать свою непутевую подругу, улетучивается при виде Виктории, которая, запрокинув голову, стоит на коленях у фонтана и приветствует солнце. Она выглядит такой счастливой, что, глядя на нее, невозможно не улыбнуться.

— Я так понимаю, Крескент тебя не разочаровал?

Виктория оборачивается к Амаре:

— Ты даже не представляешь насколько.

Амара смеется:

— Не хочешь посвятить меня в подробности?

Виктория идет к скамейке, Амара следует за ней; ее очень трогает, когда Виктория обнимает ее за плечи.

— Такое удовольствие описать невозможно, — говорит она, хотя в прошлом ее это никогда не останавливало. — Он просто… идеален! А его тело! Это все равно что быть с Аполлоном.

Она вздыхает, и звук подозрительно напоминает стоны, которые Амара не раз слышала от нее в борделе.

— Не сходи с ума, хорошо? Я не могу допустить, чтобы ты привела сюда половину гладиаторов. Руфус тогда нас всех вышвырнет.

— Я люблю его! — пылко произносит Виктория. — Мне нет дела до остальных! Этой ночью я не пыталась переспать с кем-то еще.

— Уже любишь? Быстро, однако.

Виктория вздыхает.

— Это точно любовь, — говорит она. — Но «быстро» — это не то слово, которое я бы использовала.

И обе смеются, скорее даже гогочут. Руфуса такой разнузданный смех точно привел бы в дурное расположение духа, и Амара впервые за последние несколько недель чувствует себя легко и свободно.

— Надеюсь, я не помешал? — это Секунд, эконом Плиния, он стоит на краю сада.

— Нет. — Амара поднимается с места, смущенная тем, что ее застали в таком вульгарном виде, точно рабыню на Сатурналиях. — Конечно нет. Правда, я не ожидала тебя раньше полудня.

— Адмирал послал меня забрать вас. Дела в Мизене не могут ждать, поэтому он отплывает через час.

— Ох. — Амара теряется из-за того, что у нее теперь меньше времени на сборы, чем она планировала, и, что еще хуже, ей не удастся поговорить с Филосом наедине до отъезда. — Я просто собиралась…

Она обрывает фразу, но Секунд смотрит на нее, вскинув брови, и ждет, когда она закончит.

— Я просто собиралась дать указания моему… моему эконому.

— Если речь о том расторопном молодом человеке, которого я видел вчера вечером, — Секунд говорит медленно, глядя Амаре прямо в глаза, — я уверен, что ему не составит труда предугадать любое ваше желание. Но в любом случае у вас есть время передать ему инструкции. Нам необязательно отправляться сию же секунду.

— Конечно, ты прав, — отвечает Амара, отворачиваясь от него. — Спасибо.

* * *

Оказавшись в своих покоях, Амара обнаруживает, что Марта уже собрала ее вещи для отъезда и оставила все необходимое на диване. Амара роется в сумке, проверяя, положила ли служанка одежды, которые подарил Плиний. Не то чтобы она рассчитывает, что адмирал заметит это, но предпочитает быть готовой ко всему. Заново сложив платья, она слышит неизменно легкую походку Филоса, и тот факт, что он пошел на риск, чтобы попрощаться с ней, одновременно трогает ее и тревожит.

— Мой милый, — тихо говорит она. — Ты не должен приходить сюда.

Она оборачивается к своему любимому со взглядом, полным нежности, и слова замирают у нее на губах. В дверях стоит Секунд, свет падает у него за спиной, отчего лицо плохо видно.

— Ты не должен приходить сюда, — повторяет Амара, на этот раз резче, пытаясь сделать вид, что она с самого начала знала, кто это. — Это мои личные покои.

Секунд кланяется, не проронив ни слова, и выходит из комнаты.

Когда идут по улице к гавани, Секунд ничем не показывает, что в чем-то ее подозревает. Он безропотно несет багаж Амары и любезно улыбается каждый раз, когда она задает ему какой-нибудь вопрос о предстоящей неделе. Его поведение несколько притупляет ее страх, но Амара знает, что эконом адмирала слишком наблюдателен, чтобы не заметить проявление нежности, которое у нее вырвалось по глупости. Ей остается только надеяться, что он предпочтет держать подозрения при себе. В конце концов, Секунд Руфусу ничем не обязан.

За городскими стенами, когда дорога начинает спускаться под уклон к морю, Амара видит поджидающий их корабль. Его огромные паруса ослепительно сверкают в лучах солнца, а корпус судна выкрашен в красный цвет.

— У адмирала большой флот? — спрашивает Амара у Секунда.

— Пятьдесят кораблей, — отвечает он с гордостью в голосе. — Самый большой флот в империи. Вы увидите его, когда мы прибудем в Мизен.

Амара не отвечает, огорошенная перспективой ближайших нескольких дней. В Мизене она знает только двух человек: командующего флотом, который однозначно будет слишком поглощен делами, чтобы уделять ей много внимания, и Секунда, чье присутствие внушает ей значительное беспокойство. Она практически жалеет, что Руфус не едет с ней.

В доках квадрирема[13] успела привлечь небольшую группу любопытных, а помимо них еще двоих знакомых. Юлия и Ливия стоят у причала в компании слуги, нагруженного сумками. Амара с преувеличенной радостью приветствует их обеих.

— Как чудесно, — говорит Юлия, обнимая ее. — Я настояла, чтобы Плиний пригласил тебя, я только надеюсь, что ты не слишком соскучишься по Руфусу.

Заметив лукавый блеск в ее глазах, Амара догадывается: Юлия прекрасно знает, что это маловероятно.

— Надеюсь, этого не будет, — замечает Ливия, недовольно морща нос. — Страдания по мужчине совершенно невыносимы. Женщине всегда следует наслаждаться мгновениями свободы. И никакой тоски по заточению.

Для вдовы это скорее неподходящее замечание, но Юлия только смеется.

— Полагаю, на вилле в Мизене нам будет чем себя занять, — говорит она. — Это необычайное место. Боюсь, после него Помпеи покажутся тебе пресными.

— Дамы, если вы готовы, то прошу вас на борт.

Это не Плиний, а один из его моряков. Этот человек не имеет ничего общего с командой оборванцев на торговом корабле, на котором Амару привезли из Пирея в Путеолы. Напротив, он одет в форму личной гвардии императора.

— Спасибо, — говорит Юлия, в то время как Амара только смотрит на него во все глаза.

Подъем по деревянному трапу вызывает у Амары неприятные воспоминания, но, как только она оказывается на просторной светлой палубе, где ей ничто не угрожает, все мысли о путешествии в качестве груза испаряются.

— Как красиво, — выдыхает она. Моряк, который помог им подняться на борт, смеется.

— Враги Рима говорят нечто иное, когда наш красавец налетает на них со скоростью орла, — произносит он и отходит к Плинию, который, как теперь видит Амара, стоит на носу корабля и беседует с другим моряком. Даже с такого расстояния она отмечает, как сейчас он не похож на рассеянного ученого, каким Амара привыкла его видеть. Впервые Амара может представить, как он выглядел в свои молодые годы, большую часть из которых пробыл на военной службе в Германии.

— Когда я путешествую морем, то всегда думаю о моем отце, да пребывает его тень в мире и покое, — вздыхает Юлия, облокотившись о деревянные перила. Ливия присоединяется к своей тетке, кладет руку ей на плечи и гладит ее. Этот жест на удивление интимный, и Амара сразу же вспоминает прикосновения Филоса.

— Твой отец также был на службе у императора? — спрашивает Амара.

— Последний его пост был вместе с Плинием в Испании, Плиний тогда командовал кораблем прокуратора, — отвечает Юлия. — Мой отец великолепно разбирался в финансовом деле, именно так он получил свободу в Императорском суде, за много лет до моего рождения, разумеется.

Благодаря надписи в Венериных термах, нарекающей ее подругу «дочерью Спуриуса», Амара знает, что Юлия незаконнорожденная; возможно, ее мать была конкубиной, как и сама Амара теперь.

— Я родилась, когда его жизнь уже клонилась к закату, — говорит Юлия. — Я рада, что он дожил до таких преклонных лет.

Когда весла поднимаются над водой, Амара хватается за перила. Она слышит крики, но не разбирает команды. Квадрирема медленно покидает порт, огибая колонну Венеры у входа в гавань. С такого близкого расстояния богиня кажется еще огромнее, и когда Амара поднимает взгляд, то испытывает иррациональный страх, что Афродита сейчас опустит гигантскую руку и раздавит ее, как муравья.

Как только они оказываются в открытых водах, раздаются новые команды, весла резво и ритмично поднимаются и опускаются, и корабль быстро развивает потрясающую скорость. Ветер откидывает волосы Амары назад, и она еще крепче держится за перила.

— К этому нужно немного привыкнуть, — замечает Ливия.

Амара боится выпрямиться и стоит ссутулившись у борта, когда к ним подходит Плиний. Он легко идет по палубе, не обращая внимания на качку. Амара усилием воли заставляет себя выпрямиться, не желая, чтобы он счел ее слишком нежной.

Плиний не тратит время на приветствия, а просто указывает на удаляющуюся линию берега.

— С моря открывается бесподобный вид на Кампанию, — говорит он, предлагая им взглянуть туда, куда он показывает. Повинуясь, Амара отрывает взгляд от сверкающей синевы, по которой они несутся на такой головокружительной скорости, и смотрит на берег. Земля движется не так умопомрачительно быстро, но Помпеи уже далеко, и Венера в гавани сильно уменьшилась.

— Те темные провалы на Везувии, которые вы можете наблюдать, — рассказывает Плиний, — одни из лучших виноградников в Италии. Местные садовники приучают лозы обвиваться вокруг тополей, они достигают самых высоких веток, поэтому с них крайне трудно собрать урожай. Я даже слышал, — добавляет он с улыбкой, так что Амара не понимает, шутит он или нет, — что сборщики урожая пытаются добиться, чтобы их погребальный костер и могила были оплачены по трудовому договору.

— Я сомневаюсь, что опытный работник может упасть с тополя, если только он не слишком усердно дегустировал прошлогоднее вино, — замечает Юлия, и Плиний смеется.

— Вон там находится Суррентум, — продолжает он. — Отсюда как раз видно мыс Минервы, смотрите, вон там, где когда-то жили сирены.

— Сирены жили здесь, на итальянском побережье? — спрашивает Амара.

— Если верить легендам, — с лукавой улыбкой отвечает Плиний.

Амара не помнит, чтобы она когда-нибудь путешествовала с такой скоростью, как во время этой морской прогулки по Неаполитанскому заливу. Она восхищенно слушает, как Плиний повествует не только о ландшафте побережья, горячих источниках, городах и реках, но и о связанных с ними легендах, животных, которые обитают в каждом регионе, и даже о растениях и их свойствах. Иногда Амара ловит на себе взгляд Юлии, которую явно забавляет то, с каким живым восторгом она внимает адмиралу. Даже Плиний, который уж точно никогда не интересовался Амарой как женщиной, как будто не может устоять перед ее чарами.

Они подходят к Мизену, и корабль начинает снижать скорость, а Плиний извиняется и отправляется к своей команде.

— Он любит, когда его слушают, — с нежностью и вполголоса произносит Юлия, наблюдая, как Плиний беседует с капитаном на носу корабля. — Не удивительно, что он освободил тебя.

— Это потрясающе, — говорит Амара. — Он как будто помнит все, что когда-либо читал. И в целом свете нет другого такого человека!

— Амара, я тебя умоляю, — произносит Юлия, а Ливия фыркает от смеха. — Я вынуждена попросить тебя не относиться к Плинию как к богу в течение ближайших нескольких дней — ты его совсем испортишь.

Квадрирема замедляет ход в виду Мизена, и, когда она поворачивается, Амара впервые видит местную гавань. Это буквально плавучий лес: мачты здесь стоят так же плотно, как деревья на побережье, мимо которых они только что проплывали. В доках суетятся работники: они чинят и чистят корабли, кто-то висит за бортом на веревках, совсем близко к поверхности воды. Их собственный корабль, габаритами превышающий большинство тех, что уже стоят на якоре, медленно проплывает вдоль нескольких военных судов, чтобы встать в виду морских казарм, на все это уходит некоторое время.

Секунд помогает Амаре сойти на берег, и она цепляется за него, еще неуверенно стоя на ногах, хоть земля больше и не качается у нее под ногами. Плиний не сходит с корабля, и, когда Секунд уводит их прочь, Амара с грустью понимает, что у адмирала, должно быть, еще много дел в порту. Они направляются не в город — скопление ярких зданий, которые, точно моллюски, лепятся к гавани, — а переходят по деревянному мосту, переброшенному через широкий канал. Теперь Амаре видно, что дальше лежит еще одна, более просторная закрытая гавань. Лес из мачт, который так поразил ее по прибытии, — это была лишь часть флота. Дорога уходит круто вверх по холму, и гавань оказывается под ними, и чем выше, тем лучше виден лазурный залив. На вершине холма их уже ждет личный экипаж адмирала. Амара забирается внутрь и садится между Юлией и Ливией на сиденье с подушками. Секунд укладывает багаж и также забирается внутрь, но держится на почтительном расстоянии. Амара видит спину возницы, который направляет лошадей вперед по дороге; от тряски она немного заваливается на Ливию. Едут они недолго, и когда экипаж останавливается, то слуги помогают женщинам выйти; щурясь и моргая на солнце, Амара понимает, что их привезли в самое сердце великолепного поместья Плиния. Оно окружено высокими стенами, а на холме, с видом на залив и массивный пик Везувия, стоит вилла, обнесенная просторной террасой.

— Я скажу Плинии, что вы приехали, — произносит Секунд, сопровождающий их на террасу. Амара слышит, как где-то внизу плещут волны, кричат чайки и громко переговариваются моряки. Здесь все иначе, совсем не как в Помпеях.

— Кто такая Плиния? — спрашивает она шепотом, хоть таиться ей не от кого.

— Сестра адмирала, — отвечает Юлия.

Секунд возвращается, и они следуют за ним в дом, по долгим, запутанным расписанным коридорам и дворам, пока не оказываются в чудесном саду с декоративным прудом. На скамьях под тенью колоннады сидят двое мужчин и женщина, плеск фонтанов заглушает их тихие голоса.

Женщина поднимается, чтобы поздороваться с вновь прибывшими, и Амара сразу же видит семейное сходство. У Плинии такая же, как у брата, квадратная челюсть, в ее случае это еще больше бросается в глаза, поскольку она грузная женщина лет сорока. Плиния сердечно обнимает Юлию и Ливию и вежливо здоровается с Амарой.

— Вольноотпущенная, — кивает она. — Замечательно.

Плиния представляет им других гостей: Алексиос, ученый из Греции, и Деметрий, государственный служащий. Кажется, Юлия с Деметрием — старые друзья, они тепло обнимают друг друга, и Амара подходит к ним, в то время как Ливия и Плиния разговаривают с ученым.

— Почему ты не трудишься в поте лица в Риме? — спрашивает Юлия. — Я не ожидала увидеть тебя в саду на солнышке в это время года.

— Я вышел на пенсию, — с улыбкой объясняет Деметрий.

— Чушь! Ты такой же, как мой отец. Ты никогда не выйдешь на пенсию.

Деметрий несколько старше адмирала, глубокие морщины расходятся от уголков его глаз и обрамляют рот. По акценту сразу же становится ясно, что он родом из Греции, так же как Амара и Алексиос, и когда он смотрит на нее, то она видит в его взгляде не дежурное равнодушие, а одобрение.

— Может быть, с пенсией я и преувеличил, — говорит он, соглашаясь с Юлией. — Но император великодушно разрешил мне проведать мои имения в Кампании.

Юлия, заметив его интерес к Амаре, вовлекает ее в беседу:

— Для нашей милой Амары это первый визит в Мизен. Она очень серьезно относится к своей роли вольноотпущенной адмирала. Боюсь, она выбранит нас, если мы не проявим к нему величайшего почтения.

Амаре такие шутки не по нутру, но Деметрий только улыбается.

— Преданность своему партнеру подобает вольноотпущенной, — отвечает он. — Для какой службы он освободил тебя, девочка?

В его темных глазах нет угрозы, но все же Амаре неприятно такое пристальное внимание.

— Вам придется спросить самого адмирала, если вам интересны причины его исключительной доброты, — отвечает Амара, думая, как ей аккуратно объяснить, что она является конкубиной другого человека. — Но я полагаю, что это была благодарность за помощь, которую я оказала ему в исследованиях, и великодушие по отношению к одному молодому человеку, племяннику Юлиуса Плацидуса, который готов был стать моим патроном.

— И впрямь небывалое великодушие — отдать такое сокровище другому, — замечает Деметрий. — Что лишь свидетельствует о том, что адмирал — исключительный человек.

— Я обязана ему всем, — отвечает Амара, не пытаясь в ответ на комплимент застенчиво опускать взгляд долу, как того требует скромность, но смотря ему прямо в глаза. Они улыбаются друг другу, после чего Деметрий поворачивается обратно к Юлии и заводит разговор об ее отце.

Полдень минует вольготно и вяло. Из сада уходить ни к чему: рабы Плиния регулярно приносят им прохладительные напитки. Амара невольно вспоминает, как предлагала Плинию также прислуживать ему до конца своей жизни, она и не думала, что когда-нибудь войдет сюда как гостья. Понимая, что по своему положению она значительно ниже остальных, Амара по большей части молчит, слушает, как Деметрий рассказывает о своей работе в Императорском суде, и мысленно благодарит Юлию за ее дружеское расположение и то, с какой легкостью она поддерживает с ней разговор на равных.

К тому времени, когда адмирал присоединяется к ним, уже спускаются сумерки, и все переходят в столовую на веранде. Задняя стена специально сделана так, чтобы имитировать скалу, а вода стекает по ней в пруд, выложенный мозаикой, изображающей морское дно. Лампы расставлены по всему столу и в нишах в стенах. Амара замечает, что световой рисунок повторяет контуры созвездий, которые отец показывал ей в детстве.

Плиний сердечно приветствует присоединившегося к ним мальчика, своего племянника. На вид ему лет двенадцать, и адмирал относится к нему с большим вниманием, просит его подробно рассказать, чему сегодня выучился, и предлагает Алексиосу проэкзаменовать мальчика по греческому языку. Амара вспоминает, с каким воодушевлением Плиний заваливал ее свитками в те дни, когда она оставалась у него, и как подробно расспрашивал ее, чтобы понять, читала ли она их все.

Кажется, среди всех гостей Плинию больше всего приятно общество Деметрия, и, глядя на них, Амара радуется, что максимально честно ответила на вопросы о своем прошлом. Деметрий представляется ей одним из тех людей, которые сами предпочитают наводить справки по любому вопросу. Пока гости общаются, слуги подают на стол: вареные яйца, популярный в этой местности суп из морских ежей, пойманных в заливе, и подносы с дорогими фруктами, которые растут в это время года. Все такое вкусное, что Амара не может удержаться и ест досыта, не думая о том, что вызовет недовольство Руфуса, если наберет вес. После ужина она видит, что Плиний уходит в свои мысли, и вспоминает его фразу о том, что работает он в основном по ночам. Его взгляд останавливается на ней.

— Амара, — говорит он, — я хотел спросить: не откажешься ли ты порадовать всех своим чтением? А я тем временем буду делать записи. Тексты, которые я имею в виду, написаны на греческом, не на латыни, так что ты легко с ними справишься. У тебя такой мелодичный голос, я уверен, что остальным будет приятно тебя послушать.

— Я буду счастлива выполнить твою просьбу, — отвечает она, радуясь, что хотя бы в такой форме она может отблагодарить его. Она ждет, пока двое рабов принесут свитки и письменные принадлежности Плиния, а также небольшой столик. Когда она садится рядом с ним, он показывает ей нужный отрывок, а когда Амара наклоняется, чтобы начать читать, ненадолго кладет руку ей на макушку — так иногда делал ее отец, и Амара видела, как сегодня вечером Плиний точно так же хвалил племянника.

Текст, авторства философа Демокрита, написан разборчивым почерком, но ничего подобного Амара прежде не видела. Она читает медленно, в то время как Плиний делает пометки. Остальные гости какое-то время слушают, а затем начинают расходиться. Плиния удаляется первой, чтобы уложить сына. Юлия, Ливия и Алексиос ускользают чуть позже. Никто не желает Плинию спокойной ночи, очевидно, стараясь не раздражать его и не прерывать ход мыслей. Под конец остается только Деметрий. Амара не видит его, но ощущает, что он рядом, и чувствует сильный запах лаванды от его трубки. Затем он тоже уходит, остается только Плиний. Сад погружается в кромешную темноту, мрак, в котором разносится шепот сверчков и плеск воды в фонтанах. Амара продолжает читать только благодаря двум утомленным рабам, которые то и дело возвращаются, чтобы подлить масла в лампы.

Уже поздней ночью, когда голос Амары становится хриплым, Плиний наконец разрешает ей остановиться.

— Что ты об этом думаешь? — спрашивает он ее.

Прошло несколько часов с тех пор, как Амаре еще удавалось концентрироваться на содержании текста.

— Раньше мне не доводилось слышать подобных идей. Что мы состоим из невидимых атомов, что даже душа внутри нас материальна и ее нельзя уничтожить.

— И ты готова в это поверить?

— Не знаю, — честно отвечает она.

— Это чушь. Идея о том, что смерть ведет к следующей жизни, — это не более чем детская фантазия. — Он берет Амару за руку, сжимая пальцами ладонь. — Это твое тело, Амара, а где твоя душа? Почему я не могу ее увидеть или потрогать? Потому что ее не существует.

Плиний не отпускает ее и продолжает крепко держать за руку.

— После смерти что тело, что ум обладают не большей чувствительностью, чем обладали до рождения. Таково мое мнение.

Амара думает о Дидоне, обо всех, кого она потеряла.

— Я не уверена, что готова поверить в это.

— Почему? — спрашивает Плиний, глядя ей в глаза и удивленно хмурясь. — Смерть — это дар Природы. Нам лучше знать, что страдания конечны. Как только мы принимаем эту жизнь как то единственное, что у нас есть, мы способны лучше ею распоряжаться.

Амара не в состоянии отвечать. Мысль о том, что Филос, может быть, никогда не узнает свободы, даже после смерти, причиняет ей невыразимую боль. Она думает, как он одиноко сидит в своей каморке, в доме в Помпеях, и желает обнять его, остановить неумолимо проходящие часы и дни, которые ведут к неизбежному, мучительному расставанию. По этой причине Амара просто садится рядом с Плинием. Он как будто забыл о ней и смотрит во тьму, укрывшую сад, и ни словом, ни жестом не отпускает ее. Амара слегка ерзает на диване, чтобы напомнить о своем присутствии, — и он отпускает ее руку.

— Ты, наверное, устала. Слуга покажет тебе твою комнату.

Не дожидаясь прямого приказа, раб, один из тех, что меняли масло, выходит вперед, держа в руке лампу. Амара поднимается с места, желает Плинию спокойной ночи и следует за рабом во тьму.

Глава 27

Он всегда говорил, что нет такой плохой книги, из которой нельзя извлечь ничего полезного. Плиний Младший о своем дяде, Плинии Старшем
В Мизене время проходит в том же успокаивающем, ласковом ритме, с которым волны набегают на берег неподалеку от виллы, каждый день Амара слышит их шум. Каждое утро она просыпается в чудесной комнате для гостей, которую выделила ей Плиния, — здесь намного просторнее и свежее, чем в ее покоях в Помпеях. Она расписана изысканными фресками, посвященными истории Аполлона и Дафны. Амара может часами разглядывать их: исступленное выражение на лице Аполлона, пораженного стрелой похоти, посланной мстительным Купидоном, ужас Дафны, убегающей от обезумевшего бога, превращение нимфы в лавровое дерево, как на месте ее рук появляются нежные ветви. Изображение настолько реалистично, что Амаре кажется, будто она может сорвать листья прямо со стены.

Каждый день после завтрака она присоединяется к Юлии и Ливии в отдельной купальне, где молчаливые рабы массируют и разминают ее тело и все напряжение уходит под действием обильного горячего пара. Дни она проводит в саду или на террасе. Плиний не оставил своей привычки нагружать ее свитками, и Амара часами лежит в тени, вчитываясь в них. Часто к ней присоединяется Деметрий под предлогом того, чтобы расспросить ее о прочитанном. Интерес этого почтенного мужа одновременно льстит Амаре и внушает ей беспокойство. Сложно разобраться, как ему отвечать. Кажется, в особенности его забавляют их с Плинием ночные чтения. После того как Амара приехала на виллу, Плиний освободил от этой обязанности своих секретарей, заявив, что тембр голоса у Амары идеально подходит для чтения некоторых писателей.

— Ты только растравляешь в Плинии тирана, когда так покорствуешь ему, — как-то раз замечает Деметрий; на тот момент уже прошло больше недели с тех пор, как Амара приехала на виллу. — Этот человек готов сгореть над книгами, а заодно и тебя оставить без голоса.

На террасе сидят только они вдвоем, Юлия и Ливия под каким-то предлогом ушли вскоре после прихода Деметрия. Амара заметила, что эти двое постоянно стараются оставить их, стоит только Деметрию появиться на горизонте, как если бы их об этом попросили.

— Читая человеку, который подарил мне свободу, я выплачиваю лишь маленькую толику своего долга перед ним, — отвечает она. — К тому же мне это очень нравится.

Деметрий вскидывает брови:

— Либо ты действительно настолько ему предана, либо ты великая актриса. Не знаю, какое из этих качеств можно назвать более предпочтительным в женщине.

Он наклоняется вперед, чтобы поправить шаль, соскользнувшую с ее плеча, словно затем, чтобы укрыть ее от морского ветра. Мимолетный жест, но чересчур интимный. Амара заметила, что Деметрий все чаще находит предлог, чтобы коснуться ее.

— В данном случае я искренна, — говорит она, и Деметрий улыбается, понимая, что таким образом она намекнула, что может обладать двумя талантами сразу. Они разглядывают друг друга, пока Амаре не становится неприятно оттого, что он явно ее желает. — Может быть, я смогу убедить тебя, оказав ту же услугу? Если ты любишь, когда тебе читают вслух.

— Мне будет очень приятно.

Амара разворачивает свиток с «Теогонией» Гесиода и начинает читать, прекрасно зная, что Деметрий по-прежнему не сводит с нее взгляда. Амара слишком долго жила, пользуясь своим умом и телом, а потому не может не отметить про себя, что не будь она влюблена в Филоса и не связывай ее контракт с Руфусом, Деметрий был бы неплохим вариантом. Юлия успела рассказать ей кое-что интересное о его жизни: Деметрий вольноотпущенный, пользуется большим расположением императора и, помимо всего этого, чрезвычайно богат. Амара не может представить себе, чтобы она когда-нибудь возжелала его, как Филоса, несмотря на ту силу, которую он излучает, — Деметрий слишком стар. Однако и отторжения к нему она не чувствует. Юлия столько раз как будто случайно упоминала о сварливой конкубине, которую ее друг оставил в Риме, что у Амары сложилось впечатление, будто он хочет подыскать ей замену. Мысль о том, что Юлия занимается сводничеством, неприятна Амаре.

Только она расслабилась, погрузилась в текст и забыла, что на нее смотрят, как вдруг на пергамент, который она держит перед собой, падает тень. Деметрий склоняется над ней. Амара медлит, не зная, продолжать ли читать дальше, а затем Деметрий берет ее за подбородок указательным и большим пальцами, касаясь нижней губы. Амара действует не раздумывая. Она резко отстраняется, ее тело само стремится оказаться подальше от человека, которого она не любит и которому не доверяет. Это не Филос.

— Ты настолько увлечена своим молодым патроном? — спрашивает Деметрий; не похоже, чтобы ее реакция оскорбила его, но при этом он не делает попыток сократить дистанцию.

— Я верна ему, — отвечает Амара. Но Деметрий все так же не двигается с места, видимо, не находя такой ответ убедительным. Амара смотрит на него, на этого облеченного властью человека, который сам когда-то был рабом, и понимает, какой довод на него подействует. — И еще есть контракт.

— А-а-а. — Он отстраняется. — А вот это уже печально.

Он отворачивается от нее и смотрит на море, на бесконечный синий простор и гору вдалеке.

— Прости, что перебил тебя, продолжай, пожалуйста.

Амара делает то, что он просит. Время течет, тени удлиняются, и, несмотря на свои заверения, что он заботится об ее голосе, Деметрий не двигается с места, пока Алексиос, ученый из Греции, не присоединяется к ним. Он прерывает чтение Амары, желая поговорить с Деметрием. Амара понимает намек и удаляется.

В своей комнате она садится на кровать. Прошло восемь дней с тех пор, как она покинула Помпеи. Она вытягивается на матрасе и обхватывает себя руками, томясь по объятиям Филоса. В этом доме Филос порой представляется ей чем-то эфемерным. Мысль о том, чтобы когда-либо жить вместе с ним, кажется смехотворной здесь, в Мизене, — это все равно что сон. От стука в дверь Амара вздрагивает.

— Кто это? — спрашивает она, боясь, что Деметрий передумал и решил преследовать ее и дальше.

— Юлия.

— Входи.

— У тебя слегка утомленный вид. — Юлия с размаху садится рядом с ней на кровать. — Надеюсь, Деметрий тебя не обидел?

По ее хитрому взгляду Амара понимает, что Юлия наверняка знала о его намерениях.

— Вовсе нет, он сделал мне роскошный комплимент.

— Надеюсь, ты его приняла? — Юлия буквально расцветает.

— Я не могу его принять.

Юлия цокает языком.

— Милая моя девочка, надеюсь, ты не лелеешь в своей головке какую-нибудь глупость вроде того, что надо хранить верность Руфусу. Моя мать была конкубиной, и позволь сообщить тебе, что верность не даст тебе совершенно ничего.

— На меня заключили контракт. Если я предам Руфуса, то лишусь свободы.

— Как это мелочно с его стороны! — возмущается Юлия. — И это притом что Плиний за тебя заплатил! Я и подумать не могла, что Руфус такой жулик. Мужчины порой такие сволочи.

У Юлии такой искренне расстроенный вид, что Амара смеется, но Юлия качает головой.

— Это не смешно. У конкубины в запасе не так много лет, чтобы устроить свою судьбу, а остаток жизни ей придется жить за счет того, что заработала. Если Руфус не согласился выплачивать тебе пенсию, как мой отец платил моей матери, то его поступок возмутительно эгоистичен.

— Не думаю, что он согласился на это.

— Тогда, я надеюсь, ты не будешь слишком рьяно отвергать Деметрия. Его можно уговорить еще немного потерпеть нынешнюю женщину, пока ты не освободишься. Ты же знаешь, все эти контракты, которые дают патрону власть над конкубиной, автоматически теряют силу, если он бросает ее.

— Но я живу у Руфуса всего несколько месяцев! — возражает Амара, думая не о своем патроне, а о Филосе.

— Руфус воображает, что любит тебя, и, поверь мне, подобные заблуждения очень быстро сходят на нет, — отвечает Юлия. — С другой стороны, человек вроде Деметрия будет более разумным в своих ожиданиях. Ты же не оттолкнула его? Я очень надеюсь, что ты не была груба.

— Конечно нет, — произносит Амара. — Я бы не осмелилась. Я просто сказала ему про контракт.

— Что ж, — говорит Юлия, хорошее настроение начинает возвращаться к ней. — После такого у него точно не останется иллюзий, будто ты маленькая наивная девочка. Может быть, это и неплохо. Он ненавидит истерики. Будем надеяться, что ты произвела на него достаточно сильное впечатление и он согласится немного подождать.

Кажется, Юлия даже представить себе не в состоянии, что Амара может отвергнуть Деметрия, что у нее могут быть другие планы на свою жизнь. От этой мысли Амаре не по себе.

— Ты очень добра ко мне, — говорит Амара. — Я не уверена, что чем-либо заслужила такое участие.

— Какая ты смешная! — восклицает Юлия, сжав ее колено. — Ты просто мне нравишься. Вот и все.

Амару трогает ее забота.

— Спасибо.

— К тому же ты меня заинтриговала. Проститутка, которая убедила Плиния — а не абы кого! — освободить ее и которую как будто совсем не трогает предложение одного из самых богатых людей во всей Кампании. Я хочу знать, в чем твой секрет.

Амара прекрасно понимает, что Юлия придет в ужас, если действительно узнает ее секрет, но, как обычно, скрывает свой страх и улыбается.

— Почему ты думаешь, что у меня есть секрет?

— Они у всех есть.

Во взгляде Юлии больше нет игривости, и Амара понимает: она сейчас не пытается что-то выведать, она имеет в виду себя.

— Я скорее завидую тебе и Ливии, — осторожно говорит Амара. — У вас так много общего, вы можете поделиться друг с другом. Мужчины редко понимают такие вещи.

Юлия встает и нежно целует Амару в макушку.

— Умная моя девочка, — шепчет она.

* * *

На следующий день Деметрий не беспокоит Амару и не ищет ее общества. С одной стороны, ей легче, с другой — и ей стыдно признавать это — она немного разочарована. Плиний предложил отправить ее домой, вскользь упомянув, что Руфус мог по ней соскучиться, и Амара, повинуясь чувству долга, согласилась. Она не сомневается, что идею подкинула ему Юлия, которая понимает, как опасно слишком сильно разжигать ревность Руфуса. От перспективы возвращения домой Амара испытывает настолько смешанные чувства, что сама не готова себе в них признаться. Когда она в прошлый раз оставалась у Плиния, то представляла, как будет в жить в одном из больших домов в Помпеях и купаться в роскоши, но на вилле в Мизене она узнала, что богатства и сопутствующие ему удовольствия не имеют границ.

Амара погружена в чтение, когда вдруг понимает, что кто-то стоит рядом с ней. Она поднимает голову, ожидая увидеть Деметрия, но это оказывается Секунд. Она окидывает взглядом сад, думая, кто отправил его сюда, и понимает, что они совершенно одни.

— Ты испугал меня, — говорит она.

— Простите меня. — Он садится рядом. — Я слышал, что вы уезжаете.

— Завтра. Мне не хочется уезжать, но Руфус будет по мне скучать. И у меня есть обязанности по хозяйству.

— Разумеется, — соглашается Секунд. — Правда, я уверен, что эконом вашего патрона обо всем позаботился. Напомните, пожалуйста, мне его имя. Красивый молодой человек, который был так добр, что составил мне компанию, пока адмирал обедал с вами. У него такие необычные серые глаза.

Тревога Амары только возрастает.

— Филос, — говорит она, не вкладывая в голос никаких эмоций.

— «Возлюбленный», — говорит Секунд, кивая. — Как я мог забыть. Ведь так «Филос» переводится с греческого, верно?

— Да.

— Он, кажется, способный малый, — беспечным тоном продолжает Секунд. — Исключительно немногословный, когда речь заходит о привычках его хозяина, как я и ожидал. О конкубине хозяина он тоже говорит немного, хоть на удивление хорошо осведомлен.

Амара молчит, не желая возбуждать подозрения вопросами и выяснять, что он имеет в виду.

— Вышло так, — продолжает Секунд, — что Плиний задал Руфусу несколько вопросов о вас, пока мы шли к дому. О вашем родном городе, об отце и тому подобное. Руфус не знал ответа практически ни на один. В то время как ваш «возлюбленный» знал их все.

— Уверена, что он не единственный эконом, чья память лучше, чем у хозяина.

Секунд улыбается.

— И то правда. Первая задача эконома — защищать хозяина. Я всегда забочусь о репутации моего господина. Ответственность, которую вы делите со мной, поскольку Плиний оказал вам величайшую честь.

— Я скорее умру, чем опорочу адмирала.

Секунд кивает, как если бы верил ей, но взгляд его холоден.

— Несомненно, Филос стремится поддерживать репутацию собственного хозяина. Может быть, он не одобряет вашего присутствия в доме. Может быть, именно поэтому он отвернулся, когда Руфус поцеловал вас. Это был едва заметный поворот головы; я бы никогда не обратил внимание, не смотри я в тот момент прямо на него.

— Может быть, — говорит Амара. — Я прекрасно понимаю, что перемена моего статуса нравится не всем.

— И какая удивительная перемена. А покровительство Руфуса возводит вас еще выше.

Секунд наклоняется к ней, Амара никогда не видела, чтобы он принимал позу настолько агрессивную.

— Статус женщины целиком зависит от статуса мужчины, которому она позволяет быть своим покровителем. Или, если позволите выразиться более грубо, ее тело ценно ровно настолько, сколько платит мужчина, который им пользуется.

— Это действительно несколько грубо, — говорит Амара, сморщив нос. — С твоей стороны.

— Я видел вас, — отвечает Секунд, понизив голос. — Ваше лицо, когда вы приняли меня за него. Этого мне было достаточно, чтобы понять, кто он такой, без каких-либо других свидетельств. Руфус мог забыть, что раб тоже мужчина, но я никогда не забуду.

— Ты оскорбляешь меня.

Они смотрят друг на друга уже с неприкрытой ненавистью. Амара думает, что Секунд продолжит, но он молчит и ждет, и она понимает, что не может закончить беседу на такой опасной ноте.

— Когда адмирал нанял меня на неделю, — говорит она, стараясь не обращать внимания на свои вспотевшие ладони и панический стук сердца, — я помню, как ты сказал мне, что поспорил с ним на денарий, что я буду молить и выпрашивать подарки, но я этого не сделала. Так может быть, ты поверишь мне сейчас, когда я скажу тебе, репутация ни одного человека не дорога мне так, как репутация адмирала. Я клянусь тебе, что никогда не опозорю Плиния.

Секунд моргает, и Амара наконец видит эмоцию, которую он пытался скрыть все это время. Страх.

— Я искренне надеюсь, что ты говоришь правду.

Глава 28

Той я хочу, что легка, что гуляет повсюду в накидке, Той, что уже отдалась раньше рабу моему[14]. Марциал. Эпиграммы, 9.32
Когда Амара возвращается домой, Филоса там нет. В атриуме ее встречает и обнимает Виктория. Амара сразу же понимает, что что-то не так.

— В чем дело? — спрашивает она, думая о подозрениях Секунда и боясь, что он мог предупредить Руфуса насчет Филоса.

— Может, пойдем в твои покои? — предлагает Виктория и уводит ее прочь от Ювентуса. Обе спешат в комнату и садятся на диван. Виктория берет Амару за руку, чем только усиливает ее страх.

— Руфус не очень доволен, — тихо говорит она. — Он ревнует. Он даже мне задавал вопросы.

— Почему? — спрашивает Амара, вцепляясь ей в руку. — О чем?

— О Плинии, конечно! — отвечает Виктория. — И я не удивлена. С чего ты вообще решила отправиться в увеселительную поездку с бывшим любовником?

— Адмирал никогда не был моим любовником!

— Ну, это ты Руфусу будешь объяснять, — вздыхает Виктория. — Я была там, Амара. Я помню, как ты вернулась в бордель, вся дрожа от любви к этому старику. Ты даже рассказала мне, что вы спали вместе! Но конечно, Руфусу я поклялась, что между вами ничего не было.

— Но это правда, — возражает Амара. — Мы не занимались любовью, мы просто спали на одной кровати. Я не хотела говорить тебе в тот раз, боялась, что ты будешь над ним смеяться.

Амара не врет, но сама слышит, как нелепо звучат ее слова.

— Я знаю, что лгать тебе нужно только Руфусу, — огрызается Виктория. — Я не понимаю, почему ты не можешь быть откровенной со мной.

— Но это правда, клянусь!

— Ладно, — говорит Виктория; она явно считает, что Амара ей не доверяет, и оттого злится. — Ты с ним не трахалась. Мужчина снял проститутку на неделю, спал с ней в одной кровати и требовал от нее, только чтобы она читала ему книги, с чем справится любой раб. Ты там лежала совершенно обнаженная, и он к тебе не прикасался.

Она встает с дивана.

— Попробуй придумать для Руфуса что-нибудь более правдоподобное. И пожалуйста, не забывай, что на кону не только твое будущее. Если тебе не удастся успокоить Руфуса, мне тоже будет некуда пойти.

Амара смотрит в спину Виктории, и обида душит ее.

— Дидона бы мне поверила.

Виктория замирает. Амара думает, что сейчас начнется крик, но Виктория не оборачивается:

— Может, если бы ты относилась ко мне так же, как к ней, я бы тоже тебе поверила.



В записке, которую Амара отправляет Руфусу, нет ни единого намека на то, что она догадывается о его неудовольствии; она сообщает ему о своем возвращении и заявляет, что ей не терпится его увидеть. Отослав записку, она идет в сад играть на арфе, пытаясь таким образом отвлечься и успокоить нервы. К тому времени, когда приходит Руфус, она намного спокойнее, и когда в атриуме он начинает орать и звать ее, словно какую-то сбежавшую рабыню, то ее это шокирует. Амара бросает арфу и спешит встречать его.

— Любовь моя, — начинает она, не обращая внимания на свирепое выражение его лица, — как чудесно тебя видеть. Я…

Руфус перебивает ее:

— Десять дней? Ты провела десять дней с другим мужчиной и думаешь, что я поверю, будто ты соскучилась по мне?

Амара вся сжимается от его крика, но это только стимулирует его продолжать:

— Ты меня, похоже, за дурака держишь. Наверное, я должен быть благодарен тебе за то, что ты все-таки вытащила себя из постели адмирала!

От злости он сам не свой. На крик сбегается вся прислуга и наблюдает за тем, как унижают Амару. Она видит, что Виктория и флейтистки стоят на лестнице и льнут друг к другу, что Британника рядом с ними и сжимает кулаки. Ювентус и Марта, разинув рот, застыли в дверях, но хуже всего Филос, который, должно быть, прибыл вместе с господином. Он стоит рядом с хозяином и смотрит в пол, не смея взглянуть на Амару.

— Руфус, пожалуйста, — мягко говорит она. — Ты знаешь, что я никогда бы не предала тебя. Разве мы не можем обсудить это в моих покоях? Я пошлю за вином и отвечу на все твои вопросы наедине.

— Хочешь напоить меня и соблазнить, как какая-нибудь шлюха? Думаешь, так ты меня одурачишь?

— Нет, — говорит она, с трудом сохраняя спокойный тон. — Между мной и Плинием ничего не было. Пожалуйста, любовь моя, ты должен мне поверить. Между нами никогда ничего не было; Плиний всегда относился ко мне с величайшим уважением.

— Из всех мужчин ты унижаешь меня с тем, которому я никогда не смогу дать отпор. — Руфус нависает над ней и орет прямо в лицо: — Это всегда был он, с самого начала, я так и знал! Как вы, должно быть, смеялись надо мной, думая, что я никогда не посмею высказать претензий, что ты можешь просто потрахаться с ним, а потом вернуться ко мне.

— Ты просто смешон. — Амара кричит в ответ, будучи не в состоянии и дальше сдерживать гнев. — Только послушай себя! Если ты не уважаешь меня, по крайней мере прояви уважение к адмиралу.

— Ты даже скрыть этого не можешь! Насколько он тебе дороже, чем я.

От жалости к себе он морщится, точно ребенок. Амаре требуется вся ее выдержка, чтобы не излить на Руфуса все презрение, которое она к нему испытывает.

— Любовь всей моей жизни, — говорит она, ее голос дрожит от еле сдерживаемого презрения. — Как ты можешь думать, что я томлюсь по кому-нибудь, кроме тебя?

Руфус хватает ее за плечи, сжимая так крепко, что ей больно:

— Посмотри на меня.

Она поднимает взгляд, но, очевидно, не так, как он хочет, потому что он хватает ее за волосы и откидывает ей голову назад. Амара смотрит на него широко раскрытыми глазами.

— Если я когда-нибудь узнаю, что ты изменила мне с другим мужчиной, даже с адмиралом, я убью тебя.

— Я никогда не изменю тебе, — говорит Амара голосом, неотличимым от шепота. Руфус смотрит на нее, все еще держа за волосы, потом наклоняется и целует. Амару колотит, и она не может как следует ответить на поцелуй, но это как будто только разжигает его страсть. Руфус хватает ее и поднимает на руки, держа так, словно он ее спаситель, а не мучитель.

— Только любовь вызывает во мне такую ревность, — говорит он уже нежнее. — Не огорчайся. Я тебе верю.

Он несет ее в комнаты, и Амара прячет лицо у него на плече, ненавидя себя за то, что боится.

* * *

После ухода Руфуса Амара остается в спальне. В доме нет никого, с кем ей хотелось бы поговорить, она не хочет видеть ни жалость, ни презрение. Ей кажется, будто патрон все еще держит ее за волосы, и она вновь и вновь проживает этот момент: когда он дернул так сильно, что она испугалась, что он сейчас сломает ей шею. Амара не знает, как теперь смотреть в глаза Фебе и Лаисе или Ювентусу, теперь, когда они стали свидетелями ее публичного унижения. Никто не смеет принести ей еду или распустить волосы на ночь, только Виктория тихо зовет из-за двери, пытаясь вывести из тяжелого состояния. Амара не обращает внимания на ее просьбы, а потом прислушивается, как дом постепенно отходит ко сну, и видит, как комната погружается во мрак. Она пытается вспомнить, как выдерживала нападки Феликса, как подавляла страх и оставляла себе один лишь гнев. Но она слишком измотана.

Когда наконец приходит Филос, она по-прежнему лежит под одеялом, свернувшись калачиком. Он ничего не говорит, только забирается в постель, ложится рядом и обнимает ее.

— Мне жаль, — шепчет он. — Мне так жаль.

Они так лежат, Филос снова и снова извиняется за ту боль, которую причинил ей другой человек, пока она не вытягивается и не рыдает ему в тунику, как когда-то Дидоне, когда они утешали друг друга в борделе. Он не останавливает ее и ждет, пока она не выплачется.

— Я не думал, что дойдет до такого, — говорит он. — Я всегда твердил себе, что если Руфус узнает, то накажет меня, а не тебя. А теперь я вижу, что малодушно лгал себе. Мне не следовало подвергать тебя риску, никогда.

— Ты тут ни при чем. Это был мой выбор.

— Ничто не стоит того, чтобы он причинял тебе вред.

— Значит, ты можешь распоряжаться своей жизнью, а я не могу?

— Амара, — говорит он, гладя ее по волосам. — Я не думаю, что смогу жить с таким бременем, зная, что ты можешь лишиться всего из-за меня.

— Я не лишусь всего, и ты тоже, потому что нас не поймают, — отвечает она, почти как прежняя, волевая Амара. — Если ты меня больше не любишь, то так и скажи. Но если ты только теперь осознал всю опасность и хочешь покинуть меня, оставив один на один с Руфусом, то это что-то иное.

— Но я не могу защитить тебя от него; я никогда не смогу защитить тебя. Я только подвергаю тебя опасности.

— По-твоему, это все, что ты делаешь? — измученная, Амара откидывается назад, ее лицо распухло от слез и пошло пятнами. — Я никогда не могла защитить Дидону ни от одного из клиентов, хоть я и знала, как она страдает. Я могла только любить ее, как и она меня. Она всегда была со мной. Только благодаря ее любви я выжила в том доме.

Амара берет Филоса за руку:

— Мне придется умолять тебя остаться?

— Нет. — Он притягивает ее к себе, чтобы она не продолжала. — Пожалуйста, не надо. Тебе никогда не придется делать этого.

Он все так же крепко обнимает, и чем дольше они лежат так, тем больше Амара расслабляется, зная, что он не уйдет.

— Но ты должна пообещать мне кое-что. Я знаю, ты говоришь, что нас не поймают, но если это все-таки случится, я должен быть уверен, что ты скажешь Руфусу, что это я тебя изнасиловал, что я шантажировал тебя, будто расскажу всем об измене.

Амара пытается вырваться из его рук:

— Я не могу!

— Можешь, и мне нужно, чтобы ты мне это пообещала. Если нас раскроют, мне все равно не жить, это очевидно. Но у тебя есть шанс, и даже неплохой, если я признаюсь, что принудил тебя.