— «Но я не допущу скандала при дворе»,— продекламировал Талейран с иронической улыбкой, повторяя сказанные по его адресу слова Императора. — А теперь, мсье де Лаваль,— прибавил он, отводя меня в сторону,— я очень хотел бы поговорить с вами насчет партии Бурбонов в Англии. Вы, вероятно, знаете их намерения? Надеются ли они на успех?

И в течение пятнадцати минут он засыпал меня вопросами, которые указывали мне, что Император не ошибся, сказав, что он не задумается покинуть его в тяжулею минуту и легко перейдет на сторону тех, от кого можно больше получить.

Мы вполголоса продолжали разговор, как вдруг вбежал испуганный Констан. Тревога и смущение отражались на его обыкновенно непоколебимом лице.

— Господи, помилуй! Мсье Талейран,— прошептал он, всплескивая руками,— какое несчастье! Кто бы мог ожидать этого?!

— Что случилось, Констан?

— О мсье, я не осмелюсь беспокоить Императора, а между тем экипаж императрицы приближается сюда!

14. ЖОЗЕФИНА

При этом неожиданном известии Талейран и Бертье молча переглянулись, и здесь я впервые увидел, как быстро могло менять свое выражение лицо знаменитого дипломата. Я раньше уже слышал, что Талейран по мимике не уступит лучшим артистам. На его лице отразилась скорее злобная радость, чем смущение, в то время как Бертье, искренно преданный Наполеону и Жозефине, бросился к двери, в которую должна была войти императрица, словно пытаясь помешать ей проникнуть сюда.

Констан бегом направился к портьерам, отделявшим от нас комнату Императора, но окончательно растерявшись, хотя и пользовался везде репутацией ничем не возмутимого человека, отошел назад с целью посоветоваться с Талейраном.

Но было уже поздно, потому что мамелюк Рустем распахнул двери и дамы вошли в комнату.

Первая была высока и стройна, с улыбающимся лицом и с приветливыми, полными достоинства манерами. Она была одета в черный плащ с белыми кружевами на шее и на рукавах; на ней была надета черная шляпа с развевавшимся белым пером. Ее спутница была ниже ростом, лицо ее не отличалось изяществом и красотою и было бы совершенно вульгарно, если бы не особенная живость выражения ее больших черных глаз. За ними бежал привязанный на цепочке маленький черный фокстерьер.

— Оставьте снаружи Счастливчика, Рустем,— сказала первая из вошедших дам, передавая ему цепочку собаки. — Император не любит собак и, когда мы вторгаемся в его квартиру, мы должны подчиняться его вкусам. 

— Добрый вечер, мсье де Талейран! Мадам де Ремюса и я катались здесь поблизости и заехали узнать, когда Император прибудет в Пон-де-Брик. Но он уже совсем готов, конечно? Я думала застать его здесь.

— Его императорское величество вышел несколько минут тому назад,— сказал Талейран, кланяясь и потирая руки.

— Сегодня у меня собрание в моем салоне в Пон-де-Брик, и Император обещал мне отложить на время свои дела и почтить меня своим присутствием. Я хочу, чтобы вы убедили его меньше работать, мсье де Талейран; пусть он обладает железной энергией, но он не может продолжать вести тот же образ жизни. Нервные припадки у него повторяются всё чаще и чаще. Ведь он стремится делать всё сам! Это, конечно, очень хорошо и заслуживает уважения, но ведь это пытка какая-то! Я не сомневаюсь, что и в данный момент,— ах, впрочем, вы еще не сказали мне, где он, мсье де Талейран! 

— Мы ожидаем его с минуты на минуту, Ваше Величество!

— В таком случае, мы присядем и подождем его. Ах, мсье де Меневаль, как мне жаль вас, когда я вижу, что вы завалены этими несносными бумагами! Я была в отчаянии, когда мсье де Буриенн покинул Императора, но вы превзошли даже этого образцового секретаря в исполнительности! — Подвиньтесь к огню, мадам де Ремюса, я уверена, что вы очень озябли! Констан, дайте скамеечку под ноги мадам де Ремюса!

Вот такими, в сущности незначительными знаками внимания и доброты императрица возбудила к себе всеобщую любовь.

Это была женщина, у которой действительно не было врагов даже в среде тех, кто ненавидел ее мужа. Эту женщину любили все не только теперь, но и когда она была одинокою, разведенною женою. Из всех жертв, которые Император принес своему честолюбию, он сам более всего жалел Жозефину, и разлука с нею стоила Наполеону недешево!

Теперь, когда она опустилась в кресло, в котором только что сидел Император, я имел время изучить эту личность, странная судьба которой поставила ее, дочь артиллерийского лейтенанта, едва ли не выше всех женщин в Европе! Она была на шесть лет старше Наполеона, так что, когда я видел Жозефину впервые, ей было сорок два года, но смотря на нее издалека, при довольно тусклом свете в палатке, я не дал бы ей больше тридцати.

Ее высокая стройная фигура до сих пор еще отличалась гибкостью девушки; в каждом ее движении было столько грации! Черты лица были нежны и, судя по ним, можно было представить себе, что в молодости Жозефина была замечательной красавицей, но как и все креолки, она быстро пережила свою красоту. При помощи различных косметических средств супруга Наполеона довольно успешно боролась с временем и достигла того, что даже и в сорок лет, когда она сидела под балдахином или принимала участие в какой-нибудь процессии, красота ее привлекала общее внимание. Но на близком расстоянии или при ярком свете нетрудно было разглядеть, что белизна кожи и румянец щек уже были искусственными. Ее собственная красота сохранилась вполне только в чудных больших черных глазах, с таким мягким ласкающим взором. Маленький изящный ротик императрицы постоянно улыбался; в то же время она никогда не смеялась слишком открыто, вероятно, имея свои причины не выставлять напоказ зубы. Она держала себя с таким достоинством и тактом, что если бы эта маленькая креолка была даже императорской крови, она не могла бы держать себя лучше. Походка, взгляды, манера одеваться, все ее жесты представляли собою гармоничное слияние женственности и приветливости с величием королевы.

Я с удовольствием наблюдал за нею, когда она нагибалась вперед, брала из корзинки маленькие кусочки ароматичной древесины алоэ и бросала их в огонь.

— Наполеон любит запах горящего алоэ,— сказала она,— никто не обладает такой тонкостью обоняния: он легко различает запах духов, даже спрятанных куда-либо!

— Император обладает чрезмерно развитым обонянием,— сказал Талейран,— придворные поставщики не особенно довольны этим!

— Ох, это грустная вещь, когда он начинает просматривать мои счета, это очень грустная вещь, мсье де Талейран: ничто не ускользает от его проницательности! Он ни для кого не делает исключений. Всё должно быть правильно!.. Но кто этот молодой человек, мсье де Талейран? Он, кажется, еще не был представлен мне?

Министр в двух словах объяснил ей, что я принят на личную службу к Императору и, в ответ на мой почтительный поклон Жозефина поздравила меня с самой задушевной приветливостью.

— Мне очень приятно видеть, что Императора окружают такие благородные и преданные люди! Не знай я этого, я не находила бы минуты покоя вдали от него. По-моему, он находтся в безопасности только во время войны, потому что только тогда он отделен от убийц, ищущих случая лишить его жизни. Я слышала, что только на днях раскрыт новый заговор якобинцев? 

— Мсье де Лаваль именно и присутствовал при аресте заговорщиков,— сказал Талейран.

Императрица засыпала меня вопросами, в волнении и тревоге ожидая ответа.

— Но ведь этот ужасный человек, Туссак, до сих пор не пойман,— воскликнула она. — Я слышала, что молодая девушка взялась отдать его в руки правосудия, и что наградой за этот подвиг будет освобождение ее возлюбленного?

— Эта девушка — моя кузина, Ваше Императорское Величество! Ее имя Сибилла Бернак.

— Вы всего несколько дней во Франции, мсье де Лаваль,— сказала Жозефина,— но мне кажется, что все дела государства уже группируются вокруг вас. Вы должны представить вашу хорошенькую, по словам Императора, кузину ко двору! Мадам де Ремюса, потрудитесь записать ее имя!

Императрица снова склонилась к корзине с ветвями алоэ, стоявшей около камина. Вдруг я заметил, что она удивленно посмотрела на какой-то предмет, который тотчас и подняла с полу. Это была треуголка Наполеона с трехцветной кокардой. Быстро приподнявшись с кресла, Жозефина с треуголкой в руке подозрительно посмотрела на невозмутимое лицо министра. 

— Что это значит, мсье де Талейран? — крикнула она, и ее черные глаза вспыхнули недобрым огоньком. — Вы сказали мне, что Император вышел, а между тем его треуголка здесь?

— Прошу прощения, Ваше Императорское Величество, но я не говорил вам этого!

— Что же вы сказали в таком случае?

— Я сказал, что он покинул комнату за несколько минут до вас! 

— Вы скрываете что-то от меня! — воскликнула она, инстинктивно угадывая правду.

— Я сказал вам всё, что знаю!

Императрица переводила свои взоры с одного на другого. 

— Маршал Бертье, я требую, чтобы вы тотчас сказали мне, где Император и чем он занят!

Не способный ни на какие увертки и хитрости, Бертье мял в руках свою шляпу.

— Я не знаю ничего, кроме того, что сказал де Талейран,— сказал он. — Император только что покинул нас.

— Через какую дверь?

Бедный Бертье с каждым вопросом императрицы терялся всё более и более.

— Ваше Императорское Величество, я не могу точно указать вам дверь, через которую вышел Император.

Глаза Жозефины скользнули по мне, и я почувствовал, что сердце мое упало, но я всё же мысленно успел произнести пламенную молитву святому Игнатию, который всегда покровительствовал нашей семье,— и опасность миновала.

— Идемте, мадам де Ремюса,— сказала императрица. — Если эти джентльмены не желают сказать нам правду, мы сами сумеем найти ее.

С большим достоинством она пошла к портьере, отделявшей нас от комнаты Наполеона; спутница императрицы следовала за нею, и по ее растерянному лицу, по робким неуверенным шагам я понял, что она догадалась, в чем дело.

Постоянные измены Императора и сцены, которые они вызывали, были столь обычным явлением, что еще ранее, будучи в Эшфорде, я неоднократно слышал самые разнообразные повествования о них. Самоуверенность Наполеона и его пренебрежение мнением света заставили его перестать бояться того, что о нем могут сказать, тогда как Жозефина, всегда сдержанная и спокойная, мучимая ревностью, утрачивала самообладание, и это приводило к тяжелым сценам.

Талейран отвернулся, едва сдерживая торжествующую улыбку, приложив палец к губам, тогда как Бертье, не будучи в состоянии сдержать свое волнение, беспощадно мял и тискал свою и без того измятую шляпу. Только Констан, этот преданный слуга, решился загородить от госпожи роковую дверь.

— Если, Ваше Величество, вам угодно будет подождать одну минуту, я доложу Императору о вашем присутствии здесь,— сказал он, простирая руки так, что они загораживали вход.

— А, так вот он где! — гневно крикнула она. — Я вижу всё! Я понимаю всё! Ну хорошо же, я поговорю с ним! Пропусти меня, Констан! Как ты осмеливаешься загораживать мне дорогу?!

— Разрешите мне доложить о вас, Ваше Императорское Величество. 

— Я сама доложу о себе!

Быстрым движением своей стройной фигуры она отстранила протестовавшего слугу, раздвинула портьеру, раскрыла дверь и исчезла в смежной комнате. В этот миг она горела одушевлением и гневом; яркий румянец, несмотря на наложенную на щеки краску, залил ее лицо; ее глаза сверкали гневом оскорбленной женщины. Она не боялась теперь предстать перед мужем.

Но в этой изменчивой, нервной натуре переход от безумной отваги к самой отчаянной трусости совершался слишком быстро! Не успела она скрыться в соседней комнате, как оттуда раздался грозный окрик, словно рычание разъяренного животного, и в следующий миг Жозефина в ужасе выбежала из комнаты в палатку.

Император в порыве страшного гнева, не владея собою, бежал за нею. Жозефина была так испугана, что бросилась прямо к камину; мадам де Ремюса, не желавшая в качестве арьергарда принять на себя натиск разгневанного Императора, бросилась вслед за нею. Так они обе бежали, словно вспугнутые с гнезда наседки, и, дрожа всем телом, опустились на свои прежние места. Тяжело дыша, не смея поднять глаз, они сидели так, пока Наполеон с нервно подергивающимся лицом, как разъяренный зверь, метался по комнате, изрыгая град площадных ругательств.

— Ты во всём виноват, Констан, ты! — кричал он. — Разве так служат мне? Неужели у тебя настолько не хватило смысла, соображения? Неужели я никогда не могу быть один?! Неужели я вечно должен подчиняться женским капризам? Почему все могут иметь часы свободы, а я нет? А вам, Жозефина, я скажу, что между нами всё кончено! Я еще колебался, но теперь я решил порвать с прошлым!

Я уверен, что мы все дорого бы дали за возможность покинуть комнату. Присутствовать при подобной сцене не так-то легко! Император не обращал ни малейшего внимания на наше присутствие, как будто мы были просто неодушевленные существа. Складывалось такое впечатление, что этот странный человек непременно хотел все щекотливые семейные дела, которые обыкновенно сохраняются в тайне, разбирать публично, чтобы еще больнее уязвить свою жертву. Начиная с императрицы и кончая грумом не было решительно ни одного человека, кто бы с грустью не сознавал, что он каждую минуту может быть публично осмеянным и оплеванным ко всеобщему удовольствию, отравлявшемуся лишь той мыслью, что каждый из присутствующих в ближайшем будущем может попасть в такое же положение.

Жозефина в эти тяжелые минуты прибегла к последнему средству, к которому обыкновенно прибегают женщины. Закрыв лицо руками и склонив свою грациозную шейку, она залилась горькими слезами. Мадам де Ремюса тоже плакала, и в те моменты, когда она прекращала свои рыдания, хриплые и резкие, потому что голос ее в минуты волнения всегда делался таким, — слышались мягкие, стонущие рыдания Жозефины. По временам издевательства мужа выводили ее из терпения, и тогда она пыталась возражать ему, мягко упрекая его за бесконечные измены, но каждая такая попытка вызывала только новый прилив раздражения в Императоре.

В гневном порыве он ударил своею табакеркою об пол, как рассерженное дитя, разбрасывающее по полу игрушки. 

— Нравственность,— кричал он в иступлении,— мораль не созданы для меня, и я не создан для них. Я человек вне закона и не принимаю ничьих условий. Я много раз говорил вам, Жозефина, что это всё фразы жалкой посредственности, которыми она старается ограничить величие других. Все они неприложимы ко мне. Я никогда не буду сообразовывать свое поведение с законами общества!

— Значит, вы совершенно бесчувственный человек? — рыдала императрица. 

— Великие люди не созданы для чувств! От них зависит решить, что делать и как выполнить задуманное, не слушаясь советов других. Вы должны покориться всем моим капризам и недостаткам, Жозефина, и я думаю, вы сами поймете, что необходимо дать полный простор моим действиям!

Это была его любимая манера в разговорах и в делах: если он был неправ в данном деле с одной точки зрения, он сейчас же представлял факт в совершенно ином свете, который бы оправдывал его поступки. Наконец бурная сцена окончилась. Он достиг своего, убедил в своей правоте им же оскорбленную женщину! Как в битве, так и в спорах Наполеон всегда предпочитал натиск и атаку.

— Я смотрел счета г-жи Ленорман, Жозефина,— сказал он,— знаете ли вы, сколько платьев имели вы в этом году?! 144 платья, причем каждое из них стоит баснословных, безумных денег! В ваших гардеробах насчитывается до 600 платьев, почти не надеванных! Мадам де Ремюса может подтвердить это. Она не может не знать этого.

— Но вы любите, чтобы я была всегда хорошо одета, Наполеон!.. 

— Да, но я не желаю платить по таким невероятным счетам! Я мог бы иметь еще два кирасирских полка или целую флотилию фрегатов на те суммы, которые заплатил за все эти шелка и меха. А между тем один-два лишних полка могут повлиять на исход всей кампании. И кроме того, Жозефина, кто дал вам право заказывать Лефевру бриллиантовый с сапфирами гарнитур? Когда мне был прислан счет, я отказался уплатить по нему. И если это повторится, то этот господин пойдет в тюрьму, да и ваша модистка последует туда же!

Приступы гнева у Императора, хотя и были довольно бурными, но никогда долго не продолжались; конвульсивное подергиванье руки, что было одним из признаков его раздражения, постепенно становилось всё менее и менее заметным; посмотрев на де Меневаля, зарывшегося в бумаги и как автомат продолжавшего писать в течение всей этой сцены, он улыбнулся, подошел к огню, и следы гнева постепенно исчезали с его лица.

— Для вас нет оправдания за безрассудные траты, Жозефина,— сказал он, кладя руку ей на плечо. — Бриллианты и дорогие платья необходимы уродливым женщинам, чтобы привлечь к себе внимание, но вы не нуждаетесь в этом! У вас не было дорогих костюмов, когда я впервые увидал вас на улице Шотерен, и ни одна женщина в мире не увлекала меня так, как вы! Для чего ты раздражаешь меня, Жозефина, и заставляешь говорить тебе столько неприятных вещей? Возвращайся назад в Пон-де-Брик, детка, и смотри не простудись!

— Вы будете у нас, Наполеон? — осведомилась императрица, все страдания и неудовольствия которой, казалось, без следа рассеялись под влиянием одного доброго слова мужа. Она по-прежнему держала платок у глаз, но, я думаю, с единственной целью скрыть следы слез.

— Да, да, я буду! Мы все последуем вскоре за вами! Проводи дам до экипажа, Констан! Распорядились ли вы о погрузке войск, Бертье? Подите-ка сюда, Тайлеран, я хочу поговорить с вами насчет моих видов на Испанию и Португалию. Мсье де Лаваль, вы можете сопровождать императрицу в Пон-де-Брик, где мы увидимся с вами на приеме.

15. РАУТ У ИМПЕРАТРИЦЫ

Пон-де-Брик — всего лишь небольшая деревня, и это неожиданное прибытие двора, который должен был пробыть здесь несколько недель, совершенно переполнило ее гостями. Было бы гораздо проще и удобнее поместиться в Булони, где имеются более подходящие и лучше оборудованные здания, но раз Наполеон наметил Пон-де-Брик, оставалось только повиноваться. Слова «невозможно» для него не существовало, и с этим приходилось считаться всем тем, кто обязан был по долгу службы исполнять его желания.

Целая армия поваров и лакеев разместилась в мизерных помещениях деревушки. Затем прибыли сановники новой Империи, затем придворные фрейлины и их поклонники из лагеря. В распоряжении императрицы находился целый замок, остальные же размещались в деревенских избах, если не могли найти что-нибудь лучшее, и с нетерпением ожидали дня, когда можно будет вернуться обратно в покойные помещения Версаля или Фонтенбло.

Императрица милостиво предложила мне место в своей дорожной карете, и всю дорогу до селения, как будто забыв пережитую только что сцену, она весело болтала со мною, засыпая меня тысячами вопросов обо мне самом и о моих делах. Жозефина считала своим долгом знать о всех делах каждого из находящихся около нее, и это было одной из наиболее характерных и приятных ее черт. Особенно она заинтересовалась Евгенией, и так как избранная ею тема для разговора была приятна и мне, то это кончилось тем, что я продекломировал настоящий хвалебный гимн своей невесте, с вниманием выслушанный императрицей, иногда прерывавшей меня полными сочувствия восклицаниями, сопровождавшимися хихиканьями мадам де Ремюса. 

— Но вы непременно должны представить ее ко двору! — воскликнула императрица. — Неужели же можно допустить прозябать в английской деревушке такую девушку, олицетворение красоты и добродетели! Говорили вы об этом с Императором?

— Но его Величество знал обо мне всё без моего рассказа! 

— Он знает всё и обо всём, этот удивительный человек. Вы слышали, он упрекал меня за заказ этого гарнитура из бриллиантов и сапфиров? Лефевр дал мне слово, что об этом никто не будет знать, кроме нас, и что я заплачу ему когда-либо впоследствии, однако, вы видели, что Императору всё известно. Что же он сказал вам, мсье де Лаваль?

— Император сказал, что позаботится о моей женитьбе!

— Но это серьезнее, чем я думала,— озабоченно проговорила она. — Наполеон способен в одну неделю окрутить вас с любою из придворных дам. В этом деле, как и во всех других, он не позволяет себе противоречить.Сплошь да рядом по его настоянию заключаются весьма оригинальные браки. Но я еще увижусь с Императором до моего отъезда в Париж и тогда посмотрю, что я могу сделать для вас!

Пока я рассыпался в благодарностях за ее доброту и сочувствие ко мне, экипаж уже подкатил к подъезду замка, у которого уже стояли две шеренги ливрейных лакеев и два караула гвардейцев, что указывало на пребывание здесь лиц императорской фамилии.

Императрица и ее статс-дама поспешили удалиться для совершения вечернего туалета, а меня ввели в салон, куда уже начинали съезжаться гости. Это была большая квадратная комната, очень скромно меблированная, скорее гостиная провинциала-помещика, чем покои императрицы.

Мрачные обои, старинная, красного дерева мебель, обитая выцветшей и обветшавшей голубой материей,— всё это придавало мрачный вид комнате. Впрочем, впечатление это несколько смягчалось многочисленными канделябрами на столах и бра на стенах, яркий свет которых придавал всему торжественный и праздничный вид.

Рядом с этой сравнительно большой комнатой было несколько небольших комнат, отделявшихся друг от друга дешевыми занавесками в восточном стиле; в этих комнатах были приготовлены карточные столы. Группы дам и мужчин толпились вокруг них. Дамы, по приказанию Императора, в закрытых вечерних платьях, мужчины же, штатские — в черных костюмах, военные — в полной парадной форме.

Дорогие материи ярких цветов виднелись повсюду, потому что, хотя Император и проповедовал экономию во всём, он приказал дамам одеваться так, чтобы костюмы их соответствовали пышности и блеску двора. Простота классических костюмов отошла в область преданий вместе с эпохой революции, и теперь преобладали одеяния в восточном стиле. Восточные костюмы вошли в употребление со времени завоевания Египта и надевались в честь Императора-завоевателя; этот стиль требовал большого вкуса, но зато и давал возможность выделиться среди массы других костюмов. Римская Лукреция сменилась восточной Зулейкой, и салоны, отражавшие величие древнего Рима, внезапно обратились в восточные залы.

Войдя в комнату, я поспешил стать в углу, потому что был уверен, что не увижу здесь никого из тех, кого я знал, но сверх ожидания, кто-то вскоре потянул меня за руку. Обернувшись, я увидел перед собою желтое неподвижное лицо дяди Бернака. Он схватил мою руку и с притворной сердечностью крепко сжал ее, хотя я не сделал ни малейшей попытки ответить на это пожатие.

— Мой дорогой Луи,— сказал он,— только в надежде встретить здесь вас я явился сюда из Гросбуа. Вы, конечно, понимаете, что живя так далеко от Парижа, я не имел возможности бывать часто при дворе, и не думаю, чтобы мое присутствие здесь могло иметь для кого-либо значение. Уверяю вас, что являясь сюда, я думал только о вас. Я слышал о том, как хорошо принял вас Император и что вы приняты на личную службу к нему. Я говорил с ним о вас, и мне вполне удалось убедить Наполеона в том, что если он будет обходиться с вами хорошо, то это может привлечь к нему других молодых эмигрантов.

Я видел по глазам, что он лгал, тем не менее я поклонился и холодно поблагодарил его.

— Я вижу, что вы не хотите забыть о происшедшей между нами размолвке,— сказал он,— но вы должны согласиться, что не имеете права быть недовольным, ведь я желал только вашего личного блага. Я уже не молод и не отличаюсь хорошим здоровьем, да и профессия моя, как вы сами могли убедиться, далеко не безопасна. Но у меня есть дочь и есть имение. Кто возьмет дочь, тот завладеет и имением. Сибилла очаровательная девочка, и вы не должны быть предубеждены против нее, судя по обращению ее со мной. Готов поклясться, что она имеет свои причины, чтобы раздражаться и быть опечаленной последними событиями. Но я всё еще надеюсь, что вы одумаетесь и дадите мне более благоприятный ответ!

— Я ни разу и не вспомнил о вашем предложении,— отрезал я.

Несколько минут он стоял в глубокой задумчивости, затем посмотрел на меня своими жесткими холодными глазами.

— Ну хорошо, будем считать этот разговор оконченным, я всегда буду сожалеть, что не вы будете моим наследником. Надо быть благоразумным, Луи! Должны же вы помнить, что теперь мирно покоились бы на дне соляного болота, если бы я не вступился за вас, рискуя собою. Разве это неправда? 

— Cпасая меня, вы преследовали свою цель,— сказал я.

— Всё это так, но тем не менее я спас вас. К чему же такое недоверие ко мне? Не моя вина, если я владею вашим имением!

— Я не касаюсь этого вопроса.

— Почему же?

Я мог бы объяснить ему, что я ненавидел его за измену товарищам, что Сибилла также ненавидит его, потому что он замучил свою жену, потому, неконец, что мой отец всегда считал его главным виновником наших несчастий и страданий, но на приеме императрицы было не место подобным объяснениям, так что я только пожал плечами и промолчал.

— Да, я очень сожалею обо всём этом,— сказал он,— а я имел совершенно иные планы на ваш счет. Я помог бы вам сделать карьеру, потому что немногие пользуются таким влиянием на Императора, как я. Я обращаюсь теперь к вам еще с одной просьбой!

— Чем могу служить, сэр?

— У меня сохранены многие вещи, принадлежавшие когда-то вашему отцу: его сабля, печать, письменный стол с его письмами, несколько серебряных тарелок, короче сказать, много таких вещей, которые вы, я думаю, хотели бы сохранить на память о нем. Вы мне доставите большое удовольствие, если приедете в Гросбуа,— для этого не потребуется времени больше одного дня; вы выберете из этих вещей, что вам захочется сохранить для себя, и тогда моя совесть будет окончательно чиста!

Я пообещал неукоснительно исполнить его просьбу.

— А когда вы приедете? — быстро спросил он.

Что-то возбуждало мое подозрение в тоне его голоса и, мельком взглянув на него, я заметил мимолетный блеск удовольствия в его глазах. Мне тотчас пришли на ум предостережения Сибиллы.

— Я не могу явиться к вам, прежде чем окончательно не узнаю, в чем будут состоять мои обязанности по отношению к Императору. Когда это будет вполне установлено, я явлюсь к вам!

— Тем лучше! На будущей неделе или недели через две я буду непременно ждать вас, Луи. Я полагаюсь на ваше обещание, потому что де Лавали никогда не нарушали данного слова!

Я снова не ответил на его рукопожатие; Бернак сконфуженно отошел и быстро исчез в толпе, становившейся всё гуще и гуще. Я по-прежнему стоял в углу комнаты, размышляя над зловещим приглашением дяди, как вдруг услышал, что кто-то назвал меня по имени; обернувшись на голос, я увидел высокую стройную фигуру де Коленкура, который приближался ко мне.

— Это первое ваше появление при дворе, мсье де Лаваль? — сказал он очень приветливо. — Вы не будете чувствовать себя одиноким, потому что здесь много друзей вашего покойного отца, и многие из них, я уверен, будут рады познакомиться с вами. По словам де Меневаля, вы здесь почти никого не знаете, даже по внешности?

— Я знаю только маршалов, которых видел на военном совете в палатке Императора. Я вижу здесь рыжеголового Нея, а вот это Лефевр с его удивительным ртом, Бернадот с носом, похожим на клюв хищника! 

— Совершенно верно. А вот это Рапп с его круглой, точно мяч, головой. Он разговаривает с Жюно, красивым смуглым мужчиной с черными баками. Они плохо себя чувствуют здесь, эти бедные солдафоны!

— Почему? — спросил я.

— Потому что это всё люди, вышедшие из низших слоев населения. Высшее общество и его этикет для них страшнее, чем все опасности на войне. В пороховом дыму, в лязге сабель при рукопашных схватках они чувствуют себя как дома, но стоя здесь с треуголками под мышкой, постоянно опасаясь оборвать дамские шлейфы, принужденные вести разговоры о картинах Давида или пьесах Пассаниэлло, они совершенно изнемогают на этих приемах. Но Император не пустил бы их к себе на глаза, если бы они попробовали не явиться ко двору. Он приказывает им быть солдатами в среде солдат и придворными при дворе, но подобные задачи им не под силу. Взгляните-ка вон на Раппа с его двумя десятками ранений — сколько усилий прилагает он, чтобы болтать о пустяках с этой молоденькой дамочкой! Очевидно, он ляпнул ей что-нибудь такое, что можно сказать только маркитантке. Дамочка спаслась от его остроумия под крылышком матери, а Рапп так и не может сообразить, чем он оскорбил ее.

— Кто эта красавица в белом платье с бриллиантовой диадемой на голове?

— Это мадам Мюрат, сестра Императора. Да, Каролина очень красива, но его сестра Мария — вон та дама, стоящая в углу напротив нас, — еще красивее. А эта высокая строгая черноглазая старуха, с которой она разговаривает,— мать Наполеона, удивительная женщина, умная, хитрая, мужественная, сильная, она внушает к себе уважение всем, кто знает ее. Несомненно, что в жилах детей ее течет большая часть крови именно матери! Она по-прежнему очень заботлива и экономна, как тогда, когда она была женою незначительного корсиканца; всем известно, что она умеет извлекать довольно значительные доходы из своего настоящего положения и откладывает сбережения на черный день. Император догадывается об этом, но не знает, как отнестись... А! Мюрат, я думаю, что мы скоро увидим вас мчащимся по направлению к кентским долинам?

Знаменитый вождь наполеоновских войск проходил мимо нас, на ходу пожимая руку моему спутнику. Его стройная красивая фигура, большие огненные глаза, благородство манер сделали из сына трактирщика человека, который привлекал внимание и восхищал всю Европу. Густые курчавые волосы и полные красные губы придавали его внешности какой-то особый оттенок, заставлявший невольно обращать на него внимание.

— Я нахожу, что эта страна чертовски неудобна для кавалеристов. Нигде не встретишь такого количества рытвин и канав, вырытых с целью осушения почвы,— сказал он,— дороги очень хороши, но поля и луга невозможны! Я надеюсь, что мы скоро перейдем в наступление, мсье де Коленкур, потому что если люди будут продолжать жить в том же бездействии, как теперь, то они скоро обратятся в садовников. Они больше упражняются с цветочными лейками и садовыми ножами, чем с лошадьми и саблями!

— Я слышал, что завтра солдаты будут размещены по лодкам?!

— Да, да, но они снова должны будут высадиться по эту же сторону Ламанша. До тех пор пока адмирал Вильнёв не рассеет английский флот, нечего и думать о наступлении!

— Констан сказал мне, что сегодня Император напевал «Мальбрука» во всё время, пока одевался, а эту песнь он насвистывает всегда перед переходом от бездействия к делу.

— Очень умно со стороны Констана запоминать ту мелодию, которую напевал Император,— сказал Мюрат, смеясь,— хотя я думаю, что вряд ли он знает разницу в мотивах «Мальбрука» и «Марсельезы»! А вот и императрица! Как она сегодня очаровательна!

Жозефина вошла с несколькими фрейлинами. Все встали и приветствовали ее почтительным поклоном. Императрица была одета в вечерний туалет из розового тюля, украшенного блёстками, костюм мог бы показаться нескромным и слишком театральным на доугой женщине, но и в нем она была полна грации и благородства. Небольшая корона из бриллиантов украшала ее голову и сверкала тысячами огней при каждом ее движении. Никто не умел занимать гостей лучше ее. Жозефина ободряла каждого своей милой улыбкой и так располагала к себе всех, что каждый чувствовал себя легко в ее присутствии и выносил впечатление, что и сама императрица была довольна всеми окружающими.

— Как она мила! — невольно воскликнул я. — Кто может не любить этого ангела?!

— Только одна семья противится ее очарованию,— сказал де Коленкур, оглядываясь по сторонам, чтобы убедиться, что Мюрат был далеко и не мог слышать. — Посмотрите на сестёр Императора!

Я был поражен, взглянув в их сторону. Эти красавицы следили за каждым шагом императрицы, пока она проходила по комнате, с какой-то злобной ненавистью, порою перешептывались между собою на ее счет и хихикали. Мадам Мюрат обернулась к матери Наполеона и прошептала ей что-то, указывая на Жозефину; и надменная старуха презрительно покачала головою.

— Она думает, что имеет права на Наполеона и что поэтому ей должно принадлежать здесь первое место!

По сей день сёстры Наполеона не могли примириться с мыслью, что Жозефина — Её Императорское Величество, тогда как они — просто Их Высочества. Они все ненавидят ее — и Иосиф, и Люсьен, словом, вся их семья! Во время коронации составляя свиту Жозефины, они попытались показать, что и они кое-что значат, и Наполеону пришлось вмешаться для обуздания их. В жилах этих женщин течет южная кровь, и с ними трудно ужиться.

Но, несмотря на очевидную ненависть и презрение родных Наполеона, императрица казалась такою беспечной, так легко и свободно чувствовала себя, обходя гостей. Каждого она обласкала своим мягким взором, ласковым словом. Высокий, воинственного вида человек с бронзовым от загара лицом и густыми усами шел рядом с нею; иногда она ласково клала свою руку на его плечо.

— Это ее сын, Евгений де Богарнэ,— сказал Коленкур.

— Ее сын! — воскликнул я, потому что на вид он казался старше ее.

Де Коленкур рассмеялся над моим удивлением.

— Она ведь вышла замуж за Богарнэ еще очень юной, ей тогда еще не было шестнадцати лет. Жозефина вела тихую, спокойную жизнь, в то время как ее сын вел полную лишений жизнь в Египте и Сирии,— вот чем и объясняется, что он кажется старше ее! А вот этот высокий, представительный, гладко выбритый человек, который в настоящий момент целует руку императрице, знаменитый актер Пальма. Он однажды оказал помощь Наполеону, когда тому приходилось плохо, и Император никогда не забыл помощи, оказанной консулу. В этом также кроется и секрет могущества Талейрана. Он дал Наполеону сто тысяч франков перед его походом в Египет, и теперь, хотя Император сильно не доверяет ему, он не может забыть услуги. Никогда Наполеон не покидает своих друзей, но и врагов не забывает. Сослужив ему службу однажды, вы можете делать потом что вам угодно. В числе гостей вы встретите здесь его бывшего кучера, пьяного с утра до ночи, но он получил крест при Маренго, и потому все бесчинства проходят ему безнаказанно.

Де Коленкур отошел от меня, чтобы поговорить с какими-то дамами, и я снова мог отдаться своим мыслям, которые невольно обращались к этому необыкновенному человеку, являвшемуся то героем, то капризным ребенком; благородные черты его характера так тесно смешивались с низменными, что я совершенно не мог разгадать его. Казалось, что я окончательно понял этого человека, но вот узнаю что-либо новое о Наполеоне, и все мои определения снова путаются, и я невольно прихожу к новому заключению.

Было очевидно одно: что Франция не могла бы существовать без него, и, следовательно, служа ему, каждый из нас служил и стране. С появлением императрицы в салоне исчезла всякая формальность и натянутость, и даже военные, по-видимому, чувствовали себя свободнее. Многие присели к зеленым столам и играли в вист и в очко.

Я совершенно углубился в наблюдения за жизнью двора; любовался блестящими женщинами, со вниманием разглядывал сподвижников Наполеона, людей, имена предков которых никому не были известны, тогда как их собственные прогремели на целый свет. Как раз против меня Ней, Ланн и Мюрат весело переговаривались между собою так же свободно, как если бы они были в лагере. Если бы они знали, что двое из них в недалеком будущем обречены на казнь, а третий должен был пасть на поле битвы! Но сегодня даже и тень грусти не омрачала их веселые, жизнерадостные лица. Маленький, средних лет человек, всё время молчавший, казавшийся таким несчастным и забитым, стоял против меня около стены. Заметив, что он, так же как и я, был чужд всему этому обществу, я обратился к нему с каким-то вопросом. Он очень охотно ответил мне, но смешанным исковерканным французским языком. 

— Вы, вероятно, не знаете английского языка? — спросил он. — Я не встретил здесь ни одного человека, который бы понимал этот язык. 

— Я свободно владею английским языком, потому что большую часть моей жизни провел в Англии. Но, без сомнения, вы не англичанин? Я думаю, что с тех пор как нарушен Амьенский мирный договор, во Франции не найдется ни одного англичанина, исключая, конечно, заключенных в тюрьму! 

— Нет, я не англичанин,— ответил он. — Я американец. Меня зовут Роберт Фультон, и я являюсь на эти приемы с исключительной целью напомнить о себе Императору; он заинтересовался теперь моими изобретениями, которые должны произвести полный переворот в морской войне!

У меня не было никакого дела, и потому я решил поговорить с этим странным человеком о его изобретениях и из его слов сразу убедился, что имею дело с сумасшедшим. Он стал рассказывать мне об изобретенном им судне, которое может двигаться по воде против ветра и против течения; приводится в движение эта диковинка углями или деревом, сжигаемыми в печах внутри его. Фултон говорил и другие бессмыслицы вроде идеи о бочках, наполненных порохом, которые обратят в щепки наткнувшийся на них корабль. Я слушал его тогда со снисходительной улыбкой, принимая за сумасшедшего, но теперь, когда жизнь моя приближается к концу, я ясно понимаю, что ни один из знаменитых воинов и государственных мужей, бывших в этой комнате, до Императора включительно, не оказал такого влияния на ход истории, как этот молчаливый американец, казавшийся таким неряшливым и банальным в среде блестящего офицерства.

Внезапно все разговоры стихли. Роковая, жуткая тишина воцарилась вдруг в покоях; тяжелая, неприятная тишина, которая наступает, когда в детскую, полную оживленных голосов, возни и шума, является кто-нибудь из старших. Болтовня и смех смолкли. Шорох карт и звон денег прекратился в соседних комнатах. Все, не исключая дам, встали с выражением глубокого почтения на лицах. В дверях показалось бледное лицо Императора, его зеленый сюртук с белым жилетом, обшитым красным шнурком. Император далеко не всегда одинаково относился к окружающим его, даже и на вечерних приемах. Иногда он был добродушным и веселым болтуном, но это скорее можно отнести к тому времени, когда Наполеон был консулом, а не императором. Иногда он отличался чрезмерной суровостью и делал вслух оскорбительные замечания насчет каждого из присутствующих. Наполеон всегда переходил от одной крайности к другой. В данный момент молчаливый, угрюмый, в дурном настроении духа, он сразу привел всех в тяжкое, стесненное положение, и глубокий вздох облегчения вырывался у каждого, когда он проходил мимо него в смежную комнату.

На этот раз Император, по-видимому, еще не вполне оправился после бури, которую вынес несколько часов тому назад, и он смотрел на всех с нахмуренными бровями и сверкавшими глазами. Я был невдалеке от него, и он остановил свой взгляд на мне.

— Подойдите ко мне, мсье де Лаваль,— сказал он, кладя руку на мое плечо и обращаясь к группе сопровождавших людей. — Полюбуйтесь-ка на него, Камбасерес, простофиля вы этакий! Вы всегда говорили, что знаменитые аристократические фамилии никогда не вернутся обратно, и что они навсегда поселятся в Англии, как это сделали гугеноты! Вы, по обыкновению, оказались плохим предсказателем: перед вами наследник древнего рода де Лаваль, добровольно пришедший предложить мне свои услуги. Мсье де Лаваль, я назначаю вас моим адъютантом и прошу вас следовать за мною!

Карьера моя была сделана, но я, конечно, отлично понимал, что не за мои личные заслуги Император обошелся со мною так милостиво; его исключительной целью было желание побудить других эмигрантов последовать моему примеру. Моя совесть оправдывала вполне мой поступок, потому что не желание подслужиться к Наполеону, а любовь к Родине руководила мною. Но в тот миг, когда я должен был следовать за Наполеоном, я чувствовал унижение и стыд побежденного, идущего за колесницей торжествующего победителя!

Вскоре он дал мне и другой повод почувствовать себя пристыженным за поведение этого человека, чьим слугой я становился отныне. Его обращение было оскорбительным, положительно, для всех. Наполеон сам говорил, что везде стремится быть первым; даже по отношению к женщинам он совершенно отвергал всякую вежливость и любезность и обращался с ними так же дерзко и высокомерно, как и с подчиненными ему офицерами и чиновниками. С военными он был любезнее и приветствовал каждого из них кивком головы или пожатием руки. Со своими сестрами он обменялся несколькими словами, хотя эти слова были сказаны тоном сержанта, муштровавшего новобранцев.

Но когда императрица приблизилась к нему, его раздражение и дурное настроение духа достигли своей высшей точки.

— Я не желаю, чтобы вы так сильно румянили ваши щеки, Жозефина,— проворчал он. — Все женщины думают только о том, как бы им получше одеться и не имеют для этого достаточной скромности и вкуса. Если я когда-нибудь увижу вас в подобном наряде, я выброшу его в огонь, как это сделал однажды с вашей шалью!

— Вам так трудно угодить, Наполеон! То, что вам нравится сегодня, раздражает вас завтра. Но я, конечно, изменю всё, что может оскорблять ваш вкус,— сказала Жозефина с удивительной кротостью.

Император сделал несколько шагов в толпу, которая, расступившись, образовала проход, через который мы могли идти. Затем он снова остановился и через плечо взглянул на императрицу.

— Сколько раз повторял я вам, Жозефина, что я не выношу вульгарных женщин?!

— Я хорошо знаю это, Наполеон!

— Почему же тогда я вижу здесь мадам Шеврё?

— Но, право же, она не так вульгарна.

— Она вульгарнее, чем должна бы быть. Я предпочитаю не видеть ее. Кто это такая? — Он указал на молодую девушку в голубом платье. Несчастная затряслась от ужаса, видя, что она имела несчастье привлечь на себя внимание раздраженного Императора.

— Это мадемуазель де Бержеро!

— Сколько ей лет?

— Двадцать три, Ваше Величество!

— Вам пора выходить замуж! В двадцать три года все женщины должны быть замужем. Почему же вы до сих пор не сделали этого?

Бедная девушка, казалось, была не способна произнести хотя бы одно слово; императрица, желая выручить ее из беды, добродушно заметила, что с этим вопросом надо было бы обратиться к молодым людям.

— Ах, так вот в чем затруднение? — сказал он. — Тогда беру на себя заботы о вас, мадемуазель, и найду вам супруга!

Он повернулся и, к моему ужасу, я увидал, что он вопрошающе смотрел на меня.

— Мы и вам найдем жену, мсье де Лаваль,— сказал он. — Об этом, впрочем, речь впереди! Ваше имя? — обратился он к оставшемуся совершенно спокойным изящному человеку в черном.

— Я музыкант по професии, Гретри!

— Да, да, я припоминаю вас! Я видел вас сотни раз, но никак не могу запомнить ваше имя. Кто вы? — обратился он к следующему. — Мое имя Жозеф де Шенье.

— Ах да, я видел вашу трагедию. Я не помню ее названия, но она плоха. Вы написали что-нибудь еще?

— Да, Ваше Величество. Вы разрешили мне посвятить последний том моих произведений вам!

— Очень возможно, но только у меня не было времени, чтобы прочесть его. Жаль, что у нас во Франции нет поэтов, потому что события последних лет дали бы довольно материала даже для Гомера и Вергилия. К сожалению, я могу создавать королевства, но не поэтов! Кто, по вашему мнению, лучший французский писатель?

— Расин, Ваше Величество!

— Ну тогда вы мало знакомы с литературой, потому что Корнель несравненно выше. Я плохо разбираю красоту стихов, но я могу симпатизировать или не симпатизировать духу поэта, и я считаю, что Корнель — величайший из всех поэтов. Я бы сделал его моим первым министром, если бы он жил в одну эпоху со мною. Я удивляюсь его уму, его знанию человеческого сердца и глубине его чувств. Что вы пишете теперь? 

— Я пишу трагедию из времен Генриха IV, Ваше Величество! 

— Это совершенно лишнее! Сюжет выбран вами слишком близко к нам, а я не желаю иметь на сцене современную политику. Пишите лучше пьесы об Александре. Ваше имя?

Он обратился к тому же музыканту, с которым только что говорил. 

— Я до сих пор Гретри, музыкант,— кротко повторил тот.

Император вспыхнул на мгновение от его краткого ответа, но не сказал ни слова и перешел к нескольким дамам, стоявшим у входа в комнату для карточной игры.

— Рад вас видеть, мадам,— сказал он ближайшей из них. — Я надеюсь, вы себя лучше ведете? Мне сообщали о вас из Парижа различные сплетни, которые, говорят, доставили большое удовольствие и пищу для пересудов всему кварталу Сен-Жермен.

— Я прошу, Ваше Величество, пояснить вашу мысль,— недовольным тоном возразила она.

— Сплетни соединяют ваше имя с именем полковника Ласаля! 

— Это клевета, Ваше Величество!

— Очень возможно, но только странно что-то, чтобы всем в одно и то же время пришла мысль сплетничать только о вас. В этом отношении вы, вероятно, самая несчастная из дам: ведь только что у вас был скандал с адъютантом Раппа. Должно же это когда-нибудь иметь конец! Ваше имя? — обернулся он к другой.

— Мадемуазель де Перигор!

— Сколько вам лет?

— Двадцать лет.

— Вы слишком худы, и ваши локти красны… Боже мой! Мадам Буамезон, неужели вы не можете являться ко двору в чем-нибудь другом, а не в этом сером платье с красным тюрбаном и бриллиантовым полумесяцем? 

— Но я ни разу еще не надевала его, Ваше Величество!

— Ну, значит, у вас есть другое такое же, потому что я уже успел несколько раз видеть на вас одно и то же! Никогда не показывайтесь в этом костюме при мне! Мсье де Ремюса, я дал вам хорошее жалованье. Почему же вы так скаредничаете?

— Я проживаю сколько нужно, Ваше Величество!

— Я слышал, что вы продали ваш экипаж? Я даю вам деньги совсем не для того, чтобы вы их сберегали в банках! Вы занимаете высокий пост и должны жить соответственно вашему положению. Я желаю, чтобы у вас снова был экипаж, когда я вернусь в Париж. Примите к сведению! Жюно, бездельник! Я слышал, вы записались в азартные игроки и совершенно проигрались? Не забывайте, что карты — самая трудная дорога к счастью!

— Кто же виноват, Ваше Величество, что мой туз был побит четыре раза сряду!

— Та-та-та, да вы еще совсем дитя, не знающее цены деньгам. Сколько же вы задолжали?

— Сорок тысяч, Ваше Величество!

— Отлично, идите к Лебрену и там узнайте, не может ли он уладить всё это. В конце концов, ведь мы были же вместе под Тулоном! Вы и Рапп — притча во языцех моей армии! Но довольно карточной игры! Я не люблю открытых платьев, мадам Пикар. Они не идут даже молодым женщинам, а вам носить их просто непростительно! Теперь, Жозефина, я иду в свою комнату и прошу вас прийти ко мне через полчаса почитать мне на ночь. Несмотря на усталость, я приехал к вам, раз вы высказали желание, чтобы я помог вам принимать и занимать гостей! Вы можете остаться здесь, мсье де Лаваль, потому что ваше присутствие тут необходимо.

Дверь захлопнулась за Императором, и каждый, начиная с императрицы до последнего служителя, вздохнул глубоким вздохом облегчения. Дружеская болтовня возобновилась, снова раздались шорох карт и звон металла. Словом, всё пошло так, как было до прихода Императора.

16. В БИБЛИОТЕКЕ ГРОСБУА

Теперь, читатель, я приближаюсь к концу моих не совсем обыкновенных приключений, пережитых мною со времени моего приезда во Францию, приключений, которые сами собою могут представлять некоторый интерес, но этот интерес, конечно, затмевается личностью Императора, стоящей на первом месте в моих записках.

Много лет прошло с тех пор, и в своих мемуарах я старался вывести Наполеона таким, каким он был в действительности. Наблюдая его слова и поступки, я чувствовал, что моя собственная личность совершенно стушевывалась. Теперь я попрошу вас сопутствовать мне в экспедиции не Красную Мельницу и последовать за событиями, которые произошли в библиотеке Гросбуа.

Прошло несколько дней после раута у императрицы; был последний день того срока, в который Сибилле было разрешено спасти своего возлюбленного, отдав в руки полиции Туссака. Правду сказать, я не особенно тревожился за ее неуспех, потому что под прекрасной внешностью ее возлюбленного скрывался низкий, жалкий трус. Но эта чудная женщина с твердой волей, мужественным сердцем, совершенно одинокая в жизни, глубоко трогала мои чувства, и я был готов сделать всё, чего бы она ни потребовала, лишь бы исполнить ее желание — даже противное моим взглядам и мнениям.

С такими чувствами я вышел навстречу ей и генералу Савари, входившим в мою комнату в Булони. Один взгляд на ее пылавшие щеки и светившиеся победой глаза подсказал мне, что она уверена в успехе своего дела. 

— Я сказала вам, что найду его, Луи! — крикнула она. — Теперь я прямо обращаюсь к вам, потому что мне нужна ваша помощь!

— Мадемуазель настаивает на том, что солдаты в данном случае бесполезны,— сказал Савари, пожимая плечами.

— Нет, нет, нет,— пылко проговорила она,— тут необходима осторожность, а при виде солдат он сразу спрячется в какое-нибудь убежище, где вы никогда не сможете открыть его присутствия. Я не могу отнестись легкомысленно к этому делу, когда оно доведено почти до конца! 

— Судя по вашим словам, нам вполне достаточно троих,— сказал Савари,— я лично никогда не взял бы больше. Вы говорите, что у вас есть еще один друг, какой-то лейтенант?

— Лейтенант гусарского полка из Бершени, Жерар!

— Тем лучше! В Великой армии мало таких хороших, исполнительных офицеров, как Жерар! Я думаю, что мы трое сможем выполнить возложенную на нас миссию.

— Я в вашем распоряжении!

— Потрудитесь сообщить нам: где же находится Туссак?

— Он скрывается на Красной Мельнице!

— Мы обыскали там всё, и уверяю вас, что его там нет.

— Когда вы произвели там обыск?

— Два дня тому назад.

— Следовательно, он поселился там после. Я знаю его возлюбленную Жанну Порталь; я следила за нею в течение шести дней. В эту ночь я заметила, что она тихонько пробиралась к Красной Мельнице с корзиной вина и фруктов. Всё утро она внимательно приглядывалась к прохожим, и я видела, что при проходе солдата на ее лице мелькнуло выражение ужаса. Я так уверена в том, что Туссак на мельнице, как будто я видела его своими собственными глазами.

— В таком случае не будем терять ни минуты! — вскричал Савари. 

— Если он может рассчитывать найти лодку на берегу, то, несомненно, с наступлением темноты он сделает попытку бежать в Англию. С мельницы хорошо видны все окрестности, и мадемуазель права, полагая, что вид солдат заставит его лишь скорее убежать!

— Что же тогда мы будем делать? — спросил я.

— Через час вы явитесь к нам в той же одежде, как вы есть, к южному въезду в лагерь. Вы будете путешественником, едущим по большой дороге. А я увижу Жерара, и мы сговоримся с ним относительно переодевания. Берите ваши револьверы, потому что нам придется иметь дело с самым опасным человеком по Франции! Мы предоставим в ваше распоряжение лошадь.

Последние лучи заходящего солнца окрашивали в пурпур белые меловые утесы, которые так часто встречаются на северных берегах Франции. Когда через час после нашего разговора я вышел к южным воротам лагеря, я был удивлен, не найдя на условленном месте моих друзей. Только у дороги высокий человек, одетый в синий сюртук с металлическими пуговицами, похожий по внешности на бедного сельского фермера, подтягивал подпруги на чудной вороной лошади; несколько поодаль от него молодой конюх в выжидающей позе держал уздечки двух других лошадей. Только узнав в одной из лошадей ту, на которой я приехал из Гросбуа, я догадался, в чем дело, и ответил улыбкой на приветливую улыбку молодого конюха, а в фермере в широкой шляпе тотчас же узнал Савари.

— Я думаю, что мы можем отправиться в путь, не возбуждая ни в ком подозрения,— сказал он. — Вы должны слегка сгорбиться, Жерар! Ну, а теперь трогаемся, а то, пожалуй, будет уже слишком поздно!

В моей жизни было много всяких приключений, но это последнее стоит выше всех. Я вспомнил, глядя на воду, туманные берега Англии с чередующимися на них сонными деревушками, жужжание пчел, звон колоколов в воскресные дни, широкие и длинные улицы Эшфорда с их красными кирпичными домиками, кабаками с кричащими вывесками. Большая часть моей жизни мирно протекла в этой обстановке, а теперь я чувствовал под собою бешеную горячую лошадь; два заряженных пистолета висели у меня за поясом; наконец, само поручение, от исполнения которого могла измениться вся моя жизнь; мое будущее зависело теперь от того, удастся или нет арестовать самого опасного заговорщика.

Припоминая свою молодость, оглядываясь теперь на все опасности, которые грозили мне, все превратности судьбы, я всегда яснее всего себе представляю этот вечер и бешеную скачку по извилистой проселочной дороге. Это приключение настолько врезалось в мою память, что я как сейчас представляю себе все малейшие детали. Мне кажется, что я вижу даже комки грязи, отскакивавшие от подков лошадей во время бешеной скачки.

Выбравшись из лагеря на дорогу, мы поехали краем ужасного соляного болота. Мы постепенно углублялись внутрь страны, проезжая через обширные пространства, заросшие папоротником и кустами терновника, пока наконец слева от нас не показались родные башни Гросбуа. Тогда по команде Савари мы свернули направо и поехали по ограниченной с обеих сторон холмами дороге.

Вскоре в промежутках между двумя холмами мелькнули крылья ветряной мельницы, верхнее оконце которой, отражая в себе солнечные лучи, алело, словно залитое кровью. Около входа стояла распряженная телега, наполненная мешками с хлебом; невдалеке щипала траву лошадь.

Пока мы наблюдали всё это, на одном из холмов появилась женщина, осторожно оглянулась по сторонам, держа над глазами руку в виде козырька. 

— Взгляни-ка,— взволнованно прошептал Савари. — Несомненно, он здесь, потому что иначе к чему нужны такие предосторожности? Объедем кругом этот холм, чтобы не дать им возможности увидать нас, прежде чем мы будем у дверей мельницы.

— Но мы можем быстро доскакать, если поедем напрямик,— сказал я.

— Здесь слишком неровная местность, так что безопаснее сделать крюк. Тем более, что пока мы едем по дороге, они примут нас за обыкновенных путешественников.

Мы продолжали ехать с самым невозмутимым видом, но чье-то резкое восклицание внезапно заставило нас обернуться. Та же женщина стояла у дороги и следила за нами с лицом, на котором ясно отражалось подозрение. Я догадался, что военная посадка моих спутников обратила ее опасения в уверенность. В один миг она сняла с себя шаль и изо всех сил принялась махать ею. Савари с проклятием пришпорил лошадь и помчался прямо к мельнице; я и Жерар последовали за ним. Мы как раз прибыли вовремя. До ворот оставалось не более ста шагов, когда какой-то человек выскочил из мельницы и торопливо огляделся по сторонам.

По черной всклокоченной бороде, по массивной фигуре с сутуловатыми плечами я сразу узнал Туссака. Один взгляд убедил его, что мы не дадим ему возможности бежать; бросившись обратно в мельницу, он с шумом захлопнул за собою тяжелую дверь.

— В окно, Жерар, в окно! — крикнул Савари.

Молодой гусар спрыгнул с седла и с ловкостью клоуна проскользнул в маленькое четырехугольное окошечко, бывшее в нижнем этаже мельницы. Через несколько минут Жерар раскрывал перед нами дверь; с его рук и лица капала кровь.

— Он убежал по лестнице,— сказал он.

— Тогда мы можем не торопиться, потому что он не может миновать наших рук,— сказал Савари, когда мы слезли с лошадей.

— Вы, кажется, испытали на себе первые изъявления восторга Туссака при виде нас? Я надеюсь, вы не опасно ранены?

— Пустячные царапины, генерал, больше ничего!

— Вот ваши пистолеты! Где же мельник?

— Я здесь,— сказал коренастый лохматый мужик, появляясь в дверях. — Что это за шум? Вы, господа, точно разбойники, врываетесь на мельницу! Я спокойно сидел за чтением газеты и курил трубку, как имею обыкновение всегда проделывать это вечером, вдруг, ни слова не говоря, человек врывается ко мне через окошко, осыпает меня осколками стекол и открывает мою дверь своим товарищам, которые ожидают снаружи. Я и так имел сегодня довольно всяких волнений со своим жильцом, а тут еще врываются целых трое!

— В вашем доме скрывается заговорщик Туссак!

— Туссак?! — крикнул мельник. — Ничего подобного. Его зовут Морис, это торговец шелком!

— Это именно тот, кого мы ищем! Мы явились к вам по приказу Императора.

У мельника так и отвисла челюсть, когда он услыхал это слова.

— Я не знаю, кто он, но за ночлег он предложил мне такую хорошую плату, что я оставил его в покое и не расспрашивал ни о чем. В наше время не приходится требовать удостоверения личности от каждого из своих постояльцев. Но если вы явились по приказу Императора, то я, конечно, не стану мешать вам. Должно отдать справедливость, этот Туссак был всё время самым спокойным жильцом; впрочем, так было до сегодняшнего утра, когда он получил письмо.

— Какое письмо? Говори правду, бездельник, не то и тебе не сдобровать!

— Это письмо принесла какая-то женщина! Я говорю вам всё, что знаю. Он точно обезумел, прочтя его. Я ужасался, слушая его речи. Он бесновался весь день, грозил убить кого-то. Я буду счастлив, когда он уберется отсюда!

— Теперь, господа, оставим здесь лошадей,— сказал Савари, обнажая саблю. — Тут нет ни одного окна, через которое он мог бы бежать. Надо убедиться, заряжены ли наши пистолеты, а там мы быстро справимся с ним!

Узкая винтовая лестница вела в маленький чердак, освещенный через щель в стене. Остатки дров и подстилка из соломы показывали, что именно здесь Туссак проводил свои дни. Но здесь его не было, так что, очевидно, он спустился по другой лестнице. Мы спустились вниз, но дальше нам преградила дорогу массивная, тяжелая дверь.

— Сдавайся, Туссак! — крикнул Савари. — Попытки бежать будут бесполезны!

Хриплый смех раздался из-за двери.

— Я никогда не сдамся! Но я хотел бы заключить с вами договор. У меня есть маленькое дельце, которое нужно обделать обязательно сегодня ночью. Если вы оставите меня теперь в покое, завтра я сам приду в лагерь, чтобы отдаться в ваши руки. Мне нужно заплатить маленький должок; я только сегодня узнал, кому именно.

— Вы просите невозможного!

— Поверьте, это избавит вас от многих волнений и неприятностей.

— Мы не можем дать такую отсрочку. Вы должны сдаться!

— Но в таком случае вам придется поработать, чтобы взять меня! — Вы не можете скрыться. Сдавайтесь! Ну-ка наляжем на дверь все трое!..

Раздался короткий сухой звук пистолетного выстрела через замочную скважину, и пуля, прожужжав у нас над головами, впилась в стену. Мы сильнее налегли на дверь; плотная и тяжелая, она обветшала от времени и скоро поддалась нашим усилиям. Мы вбежали с оружием в руках, но комната была пуста…

— Куда черт унес его? — крикнул Савари, оглядываясь. — Ведь мы в самой последней комнате, других тут нет.

Это была четырехугольная пустая комната, если не считать нескольких мешков с рожью. В самом дальнем конце ее было окошко; оно было растворено настежь, и около окна лежал еще дымящийся пистолет. Мы все устремились туда и, выглянув в окно, не могли сдержать крика удивления. Расстояние от земли было настолько велико, что нельзя и думать было выпрыгнуть оттуда, не рискуя сломать себе шею, но Туссак воспользовался тем обстоятельством, что телега с мешками хлеба была плотно придвинута к мельнице. Это уменьшило расстояние между окном и землею и ослабило силу удара о землю. Но даже и теперь удар был настолько силен, что Туссак сразу не мог встать, и пока мы сверху смотрели на него, он лежал, задыхаясь, на куче мешков.

Услышав наш крик, он взглянул на нас, погрозил нам кулаком и, быстро спрыгнув с телеги, вскочил на лошадь Савари и помчался через холмы; его черная борода развевалась по ветру. Выстрелы, посланные вдогонку, не причинили ему вреда. Едва ли надо говорить, с какой быстротой сбежали мы по шаткой, скрипучей лестнице и вылетели в раскрытую дверь мельницы. Несколько минут еще, и мы уже вскочили на лошадей; но этого времени ему было вполне достаточно, чтобы удалиться от нас на довольно большое расстояние, так что всадник и лошадь на зеленом фоне холмов казались нам мелькавшей черной точкой.

Вечер окутывал уже землю, а мы всё мчались за Туссаком; влево от нас простиралось ужасное соляное болото, и если бы Туссак свернул туда, мы вряд ли смогли бы следовать за ним. В данном случае все преимущества были бы на его стороне. Но он всё время не изменял направления и мчался всё вперед, удаляясь от моря. На одно мгновение нам почудилось, что Туссак хотел повернуть в болото; но, нет, он ехал между холмами.

Я решительно недоумевал, куда он несся с такой быстротой. Он ни на минуту не останавливался и не оглядывался на нас ни разу, но неуклонно продвигался вперед, как человек со строго определенной целью. Лейтенант Жерар и я были легче, чем Туссак, и наши лошади были не хуже его, так что мы вскоре начали настигать его. Если бы мы всё время могли видеть Туссака, то, несомненно, скоро догнали бы его, но он гораздо лучше нас знал местность, и мы, естественно, боялись потерять его след. Когда мы доскакали до спуска с холма, я чувствовал, что мое сердце замирало от страха, что мы уже не увидим его больше. Но опасения были напрасны: Туссак, нисколько не скрываясь, скакал всё прямо и прямо. Но вскоре произошло именно то, чего мы так боялись. Мы были не более как в ста шагах от него, когда окончательно сбились со следа. Туссак скрылся на одном из поворотов дороги, в чем мы и убедились, выехав на вершину холма.

— Вот здесь какая-то дорога налево,— крикнул Жерар, возбужденный до последней степени. — Поедем влево, мой друг, поедемте влево! — кричал лейтенант.

— Подождите минутку! — крикнул я. — Здесь другая дорога направо, он мог поехать и по ней!

— Ну так вы поезжайте по одной, а я по другой.

— Подождите на минуту, я слышу стук подков!

— Да, да, вот его лошадь!

Высокая вороная лошадь, в которой мы сразу узнали лошадь Савари, внезапно вылетела из густой заросли терновника, но она была без седока.

— Он нашел здесь в кустарнике какое-нибудь потаенное место! — крикнул я.

Жерар слез с лошади и повел ее вслед за собой в кусты. Я последовал его примеру и, пройдя несколько шагов, мы очутились в меловом карьере.

— Ни малейшего следа! — крикнул Жерар. — Он скрылся от нас!

Но в эту минуту я понял всё. Его бешенство, его гнев, вызванный, по словам мельника, полученным письмом, без сомнения, объяснялись известием о том, кто предал их в ту роковую ночь нашего общего приезда. Туссак смутно догадывался об этом, но получив письмо, окончательно удостоверился. Его обещание отдаться в руки только завтра утром было сделано именно с той целью, чтобы иметь время отомстить моему дяде! И с этой целью он доехал до мелового карьера. По всему вероятию, это было то же место, в котором открывался подземный проход, шедший из Гросбуа. Туссак, пробираясь в замок моего дяди для различных переговоров, вероятно, узнал секрет этого прохода.

Два раза я ошибался, пробуя нащупать узкое отверстие, и только в третий раз увидел в сгущавшейся темноте зияющее черное отверстие в белой стене. В этих поисках мы провели довольно много времени, так что Савари пешком успел присоединиться к нам; оставив лошадей у входа в туннель, мы сами проникли туда и в полном мраке пошли вперед, ощупью разыскивая дорогу.

Когда мы в первый раз шли этим путём с дядей, он не представлялся таким длинным, потому что у дяди был с собою факел, освещавший путь, но теперь, то ли по причине темноты, то ли из-за неуверенности и эмоционального напряжения, это путешествие показалось нам довольно долгим. Я услышал сзади себя голос Савари, спрашивавшего: сколько еще миль предстояло нам сделать по этому кротовому лазу?

— Тсс! — прошептал Жерар. — Кто-то движется впереди нас.

Мы прислушались, затаив дыхание. Далеко впереди нас я вдруг услышал шум двери, поворачивавшейся на петлях.

— Вперёд, вперёд,— с жаром вскричал Савари,— этот негодяй здесь, я вполне уверен! Наконец-то он в наших руках!