— И как только люди бросают здесь на зиму свои лодки? — удивилась я. — Разве они не испортятся среди льда и снега?

— Она не… — начал было он, но слезы навернулись ему на глаза, и он понял, что не в силах выговорить «не ожила». Если уж эта девочка, которая сучит ножками на зеленой пеленке и под землистой кожей у которой с каждым движением, с каждым вдохом волнуются ребра… если этого младенца нельзя назвать живым потому лишь, что у него не бьется сердце, то виноват в этом язык с его предрассудками — их и следует исправлять. Взгляд ребенка оставался спокойным, даже серьезным, на переносицу набежали морщинки, и казалось, будто девочка глубоко задумалась — ни дать ни взять, древняя душа в очередном своем воплощении изучает мир и его обитателей, прежде чем окончательно принять облик младенца.

— Конечно, испортятся, если это обычные лодки, — согласился он. — Но перед тобой — волшебные, ледяные лодки. И та, с высокой красной мачтой, принадлежит мне.

— Она не плачет, — сказал хирург, не в силах отвести глаза от новорожденной, — потому что ее не мучит ни голод, ни боль, ни жажда. Ни страх. Ваша дочь — первое на свете создание, которое по-настоящему знает, что такое покой, потому что ей ничего не нужно от этого мира.

С этими словами он поднял взгляд и хотел было вернуть ребенка матери, но ни ее, ни ее сына рядом не оказалось. Хирург оглянулся, но и учитель исчез. Хирург рывком поднялся с пола, едва не завалившись вперед, на девочку, и оперся на ладони, чтобы ее не придавить. Сил подняться из такого положения у него не было, и он подался назад, повернулся лицом к двери, сел на пол, оперся грудью на матрас, удерживая в согнутой руке младенца. В комнате, кроме хирурга с девочкой, оставались лишь аптекарь с мужем. Аптекарь по-прежнему раскачивалась туда-сюда, сидя на корточках, дышала мерно и шумно, поглядывала благоговейно то на сагиба, то на новорожденную, сложив ладони перед лицом. Муж ее, затаив дыхание, сидел, прислонясь к двери и сжав кулаки, словно готовился отразить нападение невидимого врага, который вот-вот атакует с воздуха.

— Ледяная лодка — так вот каково твоё вложение? — спросил я.

— Идём. Я покажу тебе её.

Семнадцать

Мы вышли из машины в наших вечерних костюмах и зашагали по хрустевшему снегу. На открытом воздухе было гораздо холоднее, чем мне казалось, а усилившийся ветер вздымал облака снега с поверхности льда. Это придавало озеру загадочный, чудесный облик. Я сразу вспомнила сказку про Снежную королеву, которая неслась по небу в волшебной повозке и рассыпала по пути осколки льда, чтобы пронзить и заморозить сердца детей.

Хирург несколько раз обошел все помещения, каждый раз меняя очередность комнат, словно бы три человека могли спрятаться от него в крошечной лечебнице, да еще при свете дня. Мертвых след простыл. Осталась только девочка. Органы, которые он вырезал у них ночью, по-прежнему лежали в кюветках в операционной. Медицинские принадлежности, которыми он снабдил их тела, — трубки, катетеры, повязки, баночка, — исчезли вместе с ними.

— Понимаешь, — возбуждённо продолжал Тор, помогая мне пробиться к причалу, преодолевая напор ветра, — эта лодка удивительно лёгкая, и у неё есть парус, чтобы использовать движущую силу ветра. Она установлена на двух полозьях…

Проверив в четвертый раз все комнаты, хирург решил, что хватит попусту слоняться по лечебнице, и уселся на стул в приемной. Без чиновника из загробного мира тут явно не обошлось. Видимо, догадался, что ни один из трех не оправится от операции, и забрал их обратно, дабы избавить от повторной гибели.

— Как коньки, — сказала я.

Но к чему было забирать всех? Мальчик наверняка выжил бы. Рана у него не самая серьезная: подумаешь, удалили селезенку. Так почему бы не дать ему шанс? Наверное, чиновник не сумел запустить их кровоток. В конце концов, солнце взошло, и ничего не изменилось. А может, учителю так сильно хотелось вернуться на этот свет, что он пропустил мимо ушей еще какие-то предостережения чиновника? Будь у «ангела» хоть капля ума, он бы наверняка заранее подготовился к такому развитию событий. Если уж ему не удалось запустить их кровоток, не мог же он бросить мертвецов в деревне: правда неминуемо выплыла бы наружу. Или хирургу пришлось бы пойти на чудовищные ухищрения, чтобы избавиться от трупов.

Он отпер какой-то ящик на палубе лодки, извлёк из него внушительных размеров полотнище и принялся поднимать его на мачту.

Да, но зачем тогда оставлять обескровленного младенца?

— Принцип движения у моей лодки такой же, как и у обычной: её толкает ветер, надувая парус. А поскольку лодка движется по поверхности скользкого льда, которая почти не оказывает сопротивления, можно развить очень большую скорость даже при слабом ветре.

А что, если тот учителев чиновник не имеет к этому отношения? Вдруг тут замешаны другие чиновники? Может, чиновник из загробного мира, который решил помочь учителю, как раз принялся за работу, привел в движение сложный механизм своего плана и первым пунктом великого воскрешения даровал младенцу способность двигаться, но тут о его плане узнали другие и моментально забрали всех троих на тот свет, не догадываясь, что части их тел остались на этом.

— А зачем ты его поднимаешь? — спросила я, наблюдая за его вознёй с парусом. — Не собираешься ли ты отчаливать сейчас?

Хирург услышал какое-то щелканье и не сразу сообразил, что это стучат его собственные зубы, соскальзывая с ногтя большого пальца. Он положил руки перед собой на стеклянную столешницу: пальцы дрожали. Позволено ли ему вообще размышлять о загробном мире и его чиновниках? Что, если они умеют читать мысли и в эту самую минуту как раз следят за ним? А если он догадается, что к чему, сочтут, что оставлять его в живых чересчур опасно, и заберут на тот свет?

— Садись, — сказал Тор, подтолкнув меня к скамейке. — Вот тебе ремень и щит от ветра.

Несмотря на испуг, хирурга вдруг охватило отчаянное облегчение оттого, что мертвые исчезли. Отныне они не его забота: больше он за них не отвечает. Он стукнул кулаком по столу, и лежавшая на краю столешницы ручка вздрогнула и упала на пол. Что же он за человек, раз позволяет себе так думать? Раз допустил подобные омерзительные мысли? Что за эгоистичная скотина…

Пока я возилась со всеми этими приспособлениями, Тор тем временем уверенными движениями расправлял парус. Прекрасный тёмный лёд вдруг показался мне угрожающим. Услужливое воображение мигом нарисовало такие картины, как я вываливаюсь из лодки, меня со страшной скоростью тащит вслед за ней, а безжалостные ледовые когти сдирают с костей мою плоть. Или ещё лучше, как ненадёжный лёд проваливается подо мною, и я окунаюсь в пучину зимних вод…

— Сагиб!

— Ты получишь громадное удовольствие, — с улыбкой заверил меня Тор, натягивая верёвку и накручивая её конец на кнехты[12].

На пороге приемной, на том самом месте, где он впервые увидел мертвецов, стояли аптекарь с мужем. Вид у них был странный, — впрочем, сейчас ему все представлялось странным. Хирург едва не бросился щупать у них пульс.

Ветер надул парус, и лодка рывком выскочила на простор озера, набирая быстро скорость.

— Не спрашивайте меня, что происходит. Просто… не спрашивайте, и все. — Он поднялся из-за стола, подошел к окну. Ослепительное солнце било ему в глаза, и он воспользовался этим предлогом, чтобы прикрыть лицо ладонью.

Стоило мне повернуться лицом к ветру, как колючие снежинки, вихрившиеся над поверхностью льда, иглами впились в щеки. Я зажмурила глаза и почувствовала, как холодный ветер обжигает кожу.

* * *

— Как тебе удаётся править этой штукой? — старалась я перекричать вой и свист ветра в ушах.

— Я или перераспределяю своей вес, или поворачиваю парус, — отвечал Тор, в то время как под днищем оглушительно загрохотал неровный участок льда, — или слегка двигаю рулями. — Его голос звучал так спокойно и уверенно, что я попыталась взять себя в руки.

Хирург велел аптекарю с мужем возвращаться домой. Муж явно был бы рад поскорее убраться из лечебницы, но жена увела его на крыльцо, и они заспорили шепотом, потом вернулись, очевидно, достигнув согласия, хотя говорила в основном аптекарь, а стоявший рядом с ней муж мрачно помалкивал. Они не могут бросить сагиба в таком состоянии, сказала она. Он устал. Кто знает, что еще случится? Негоже ему сейчас быть одному. И если на них обрушится несчастье, лучше, чтобы он был рядом. Да и не стоит идти днем домой. Все соседи с первого же взгляда на них догадаются, что стряслось неладное. И за девочкой нужен присмотр, пусть даже она отличается от прочих младенцев.

Мы неслись по льду с такой скоростью, что казалось, вот-вот взлетим. Судорога страха, сводившая мои внутренности, сменилась ощущением холодного стального клинка, пронзившего живот, страх перерастал в ужас. Глазам было нестерпимо больно, я ничего не могла разглядеть от слез и лишь удивлялась, как Тор может что-то видеть без защитных очков.

Муж аптекаря смотрел угрюмо — слишком измучился, чтобы спорить, но решение жены явно его не обрадовало.

Когда мне наконец удалось разлепить мокрые веки и осмотреться, я поняла, что мы сменили курс и несёмся к противоположному берегу озера. С головокружительной скоростью приближались заснеженные прибрежные кусты и деревья…

Хирург попросил дать ему время подумать. Аптекарь ушла в дальнюю комнату к девочке, муж поплелся за ней и застыл на пороге. Наконец они вернулись — в надежде, что сагиб придумал, как быть.

Береговая полоса быстро надвигалась на нас, и я решила, что Тор, ослеплённый и оглушённый ветром и снегом, попросту ничего не видит. Кусочки льда пулемётными очередями барабанили по корпусу лодки, а вздымаемые нами вихри снега заслоняли обзор. Мы летели все быстрее. В очередной просвет между снежными вихрями я заметила, что прибрежные деревья и скалы словно прыгнули нам навстречу, а полоса разделявшего нас льда сократилась настолько, что — о, ужас! — нам уже поздно было поворачивать!

— Мы запремся в лечебнице, — сказал хирург. — Пусть все считают, что мы уехали в город за покупками. Увидят, что ставни закрыты, и оставят нас в покое, мы хоть поспим. А то у меня голова словно камнями набита. Ну да ничего: высплюсь и решу, как нам лучше спрятать ребенка. — Он хотел добавить «пока она тоже не исчезла», но счел эти слова излишне жестокими, тем более при аптекаре.

В горле у меня пересохло, руки тряслись, а кровь стучала, казалось, в ушах. Я изо всей силы вцепилась в борт лодки и заставила себя не зажмуривать глаза, а смотреть, как мы очертя голову, потеряв контроль над лодкой, врежемся в грозную чёрную линию берега.

Хирург велел мужу аптекаря закрыть все окна лечебницы изнутри. Кое-где шпингалеты были отломаны, и пришлось связать створки веревкой. Почти все окна были забраны деревянными ставнями; а в операционной стекла были матовые, так что с улицы было не разглядеть, что творится внутри.

Но в последний момент Тор переместил тяжесть тела, и лодка пошла по кривой, повторявшей изгибы береговой линии. Время словно прекратило свой бег, я уже не слышала ни ветра, ни грохота льда — только кровь шумела в ушах.

Сгустки крови, селезенку, плаценту и прочее нужно было поскорее выбросить, пока не началась жара и не налетели мухи. Мертвецы не обнаруживали признаков тления, пока были в лечебнице, но вдруг их внутренности, извлеченные из тела, лишились бессмертия? Аптекарь сложила все в полиэтиленовые пакеты, и они с хирургом отнесли их к компостной яме. Хирург с аптекарем частенько возились во дворе, к этому сельчане привыкли и вряд ли что-то заподозрят. И все равно, вываливая содержимое пакетов в яму, хирург почувствовал, как напряглись плечи. Его мучило неприятное ощущение, будто бы он избавляется от улик. Казалось, вот-вот вся деревня бросит дела, уставится на них и запомнит каждый их шаг. Вспомнил он и терзавшие его мысли. Но ничего другого ему не оставалось. Спрятать останки можно либо в огне, либо в земле. Так прощаются с телами усопших: либо отправляют на небо в спирали дыма, либо прячут с глаз долой.

Когда берег стал постепенно удаляться, по телу моему разлилась волна облегчения.

— Тебе понравилось? — возбуждённо спросил Тор, даже не взглянув на меня и не обратив внимания на моё состояние.

Компостную яму они забросали землей, чтобы до останков не добрались бродячие псы, и вернулись в лечебницу. Муж аптекаря запер входную дверь, повесил снаружи замок, залез внутрь через оконце в аптеке — единственное во всем здании, не забранное железной решеткой, — и закрыл его за собой. Хирург погасил свет. Сквозь щели в деревянных ставнях сочился свет, и им было видно друг друга.

Казалось, что мои конечности совершенно онемели.

* * *

Ни разу в жизни мне не доводилось испытывать подобный страх. Я была в ярости и всерьёз прикидывала, удастся ли мне самой добраться до берега, если сейчас прикончу Тора в отместку за пережитый мною ужас.

Измазанные в крови перчатки аптекарь выбросила в компостную яму, а вернувшись в клинику, отмывала руки с мылом, пока те не начали саднить. Потом вытерла их о платье и пошла в дальнюю комнату. Девочка лежала на матрасе, как ее и оставил сагиб. Кожа ее по-прежнему была синей, лицо умиротворенным, она сучила ножками, сбивая зеленую простыню. Аптекарь наклонилась, понюхала новорожденную, но та ничем не пахла. Пощекотала ребрышки и ножки, но девочка ничего не почувствовала. Глазки ее были открыты, аптекарь помотала головой; из-за закрытых ставен в комнате было темно, и хотя новорожденная водила глазами туда-сюда, время от времени даже ловила взгляд аптекаря, непонятно было, видит ее девочка или нет. Надо же, как редко моргает, удивилась аптекарь и поймала себя на том, что впервые на ее памяти младенец так долго бодрствует и совсем не хочет спать. Она взяла девочку на руки, так что головка новорожденной легла ей на сгиб локтя, несколько раз поцеловала в лобик, уложила в самодельную колыбель и вышла из комнаты.

— Ну а теперь, когда мы слегка разогрелись, можно попытаться попробовать что-то действительно волнующее, не правда ли? — предложил он.

Мне казалось, что моё сердце едва ли выдержит ещё какое-либо волнение. И я, находясь в состоянии шока, не нашла в себе сил вымолвить хотя бы слово. Более того, я полагала, что малейшее проявление недовольства с моей стороны только усугубит положение: Тору всегда доставляло наслаждение щекотать мне нервы.

В дальнем конце аптеки девушка вытащила из-под каменного помоста мешок риса, развела огонь, поставила на плитку кастрюлю с водой и высыпала в нее три чашки риса. Пока вода закипала, аптекарь порылась в корзине с овощами: не найдется ли свежих. Две картофелины, луковица, несколько помидорок, пакетик бобов, дюйм имбиря — по отдельности из этого ничего путного не приготовишь, и она порезала все овощи. Когда рис сварился, сняла кастрюлю с огня, на ее место поставила сковородку, влила ложку масла, оно почти сразу же забулькало; аптекарь добавила горчицу, зиру, куркуму, и они заскворчали.

Не дождавшись от меня ответа, он снова развернул лодку по ветру и стал набирать скорость. И вот уже мы неслись так, что берега слились в одну сплошную полосу, едва уловимую краем глаза. Но пока мы двигались вдоль берега, у меня было какое-то ощущение надёжности и уверенности. А стоило Тору развернуть лодку в сторону водной глади, и её необозримая пустота разверзлась предо мной, словно холодная чёрная пасть смерти.

Аптекарь вспомнила, как мальчик вырезал тюрьму из пенопластовой коробки, и с грустью осознала, что никогда уже его не увидит. «Надеюсь, там, куда он попал, ему хорошо, о нем заботятся, — подумала она. — Надеюсь, он сейчас вместе с родителями».

— Такие лодки могут развить скорость до сотни узлов, — прокричал он, стараясь пересилить монотонный вой ветра.

Девушка выложила нарезанные овощи на сковородку и закашлялась от вони раскаленного масла. Слила из кастрюли воду, высыпала рис на сковородку и закрыла крышкой. За спиной у нее раздался шум, она обернулась и увидела, что муж принес в аптеку коробки из коридора и расставляет на полках. Она поймала его взгляд, и он замер. Мужчина был мрачен, но вовсе не оттого, что его вынудили поступить против воли, а от волнения, не окажутся ли ложными его надежды. В их юном браке надежда их не баловала. Он положил руку на плечо жены, она прильнула щекой к его ладони, но тут смесь на сковородке зашипела, аптекарь вернулась к плитке, а ее муж занялся коробками.

— Сколько-сколько узлов? — заставила я себя вымолвить, хотя мне это было совершенно безразлично. Я только надеялась, что, заговорив ему зубы, смогу отвлечь его от претворения в жизнь идеи насчёт «чего-то действительно волнующего».

Сагибу она об этом не говорила, он в такое не верит, даже муж ее, человек набожный, испугался, не тронулась ли она умом. Аптекарь знала, что новорожденная девочка — не обычный ребенок, а воплощение какой-то богини. Им с мужем оказали великую честь, избрав для этого служения. Теперь-то она ясно все понимала — и почему это случилось с ними, и почему мертвецы явились на этот свет. Они пришли вручить младенца их заботам. Пусть сейчас им непросто, но ведь и Кришна родился в темнице ночью, исполненной дурных знамений — лил дождь, и река вышла из берегов, и было много чего еще. А посмотрите, какого величия он достиг. Если она сделает все, что в ее силах, чтобы уберечь эту девочку, вырастит и воспитает ее, посвятит ей жизнь, кто знает, какие чудеса той суждено явить, какие несправедливости и злосчастья изгнать из мира?

— Морских миль, — пояснил он, — то есть намного больше, чем сто сухопутных миль в час. Мы уже набрали не меньше семидесяти.

— Как захватывающе! — отвечала я предательски дрогнувшим голосом.

Аптекарь разложила рис по двум тарелкам. Самой ей есть не хотелось: тянуло низ живота, подташнивало. Месячные еще нескоро: видимо, побаливают рубцы после туберкулеза яичников, из-за которого у нее в маточных трубах остались спайки. Сагиб уверял, что инфекция давно прошла, ведь аптекарь несколько месяцев пила антибиотики, а рубцы болеть не должны, хотя, конечно, теперь они останутся навсегда. Ну да что уж тут: приходится принимать волю бога и не задаваться лишними вопросами. В конце концов, если уж он создал этот мир и всё, что в нем, определил место для каждой звезды на небе и каждого камешка в реке, он, как никто, знает путь, предначертанный человеку.

— Ты не испугалась? — спросил Тор, искоса взглянув на меня.

Аптекарь унесла тарелки.

— Не будь смешным, — прокричала я, едва не ослепнув от гнева.

* * *

— Великолепно! Тогда полетим, как птицы! — с ликованием воскликнул он.

Хирург глотал еду, практически не жуя, хотя аптекарь и извинялась, мол, рис получился невкусный. Муж аптекаря сидел на полу, скрестив ноги, и тоже ел с аппетитом. Когда на тарелках ничего не осталось, хирург вспомнил про пакетики с кровью в коридоре и переложил их из контейнера со льдом в холодильник. Кто знает, вдруг на днях заявится еще один крестьянин с рваной раной на руке, и тогда кровь очень даже понадобится.

Боже милостивый, теперь я точно отдам концы! Ветер наполнил паруса так, что, казалось, сейчас они лопнут. Нос лодки вошёл в плотное облако снега, и она продвигалась в каком-то белесом туннеле. Внезапно мы сказались изолированными от остального мира, и это мгновенно заставило меня напрячь зрение и слух. Тишина была устрашающей.

Сагиб подождал в коридоре, пока аптекарь готовила постели. Девушка бросила на пол в аптеке два тоненьких тюфячка и сейчас стелила хирургу в приемной, стараясь устроить матрас как можно удобнее. В дальней комнате никто из них оставаться не захотел (они об этом не говорили, но всё и так было ясно), равно как и спать на койках, на которых лежали мертвецы.

В следующий миг снежная пелена исчезла, а я чуть не лишилась чувств.

— Мы как воздушные змеи, — сказал хирург.

Мы вплотную подкатили к причалу. Вокруг нас выросла, словно сборище безмолвных чудовищ, стена пришвартованных лодок, в которую мы едва не врезались. И не будь я пристёгнута, кубарем вылетела бы из лодки. Разворот был таким резким, что, казалось, мы вот-вот слетим с полозьев и врежемся в причал. В течение нескольких мгновений моя голова почти касалась льда, а сила тяготения пригибала её все ниже и ниже. Но вот со скрежетом мы стали выравниваться и легли на плавную кривую, по направлению к причалу.

— Змеи? — переспросил муж аптекаря.

Кое-как переведя дух, — мне не хватало воздуха, — я молча застыла на скамейке. Тор курсировал неподалёку от берега, меняя направление лодки, совершая небольшие изящные виражи. Решив наконец возвратиться, он спустил парус, предоставив лодке на малом ходу ткнуться носом в причал и соскочил с палубы, чтобы её пришвартовать.

— Да. Воздушные змеи на бечевках.

Я, парализованная страхом, застыла на месте, настолько потрясённая, что не могла даже встать на ноги. Когда Тор нагнулся ко мне и протянул руку, я не была уверена, что смогу двигаться. Но все же встала на подгибавшихся ногах и с его помощью выбралась на причал, с удивлением почувствовав, как меня заливают волны могучей энергии, не имевшей ничего общего ни с возбуждением, ни с истерикой. И я не могла понять, что это за ощущение. Это была эйфория.

У хирурга затекла шея; чтобы облегчить напряжение, он запрокинул голову, уставился в потолок и почувствовал, как приятно сжимается кожа затылка. К его изумлению, муж аптекаря повторил его жест, точно надеялся увидеть на потолке воздушного змея.

— Мне понравилось, — громко произнесла я, удивляясь самой себе.

— Интересно, — заметил хирург, — что бы думал воздушный змей, будь у него мозги. Наверное, решил бы, что его положение в небе — единственная устойчивая точка во вселенной, и постоянно беспокоился бы о том, как удержать на месте весь прочий мир. Он ведь тоже держится на одной-единственной бечевке. На одном конце этой бечевки, точно на острие булавки, балансирует вся земля. Она полна опасностей: деревья с когтистыми ветками, которые так и норовят проткнуть в змеевом полотнище дыру, дикие звери, которые рыщут повсюду, пытаясь схватить его и порвать, и еще вода — вокруг столько воды, а воздушному змею нужно во что бы то ни стало держаться от нее подальше, ведь, если он упадет в воду, ему конец. Из-за сильного ветра земля, куда ни глянь, трепещет вокруг змея, но он держится за бечевку, удерживая землю на безопасном расстоянии. На земле зло, грех и смерть, думает змей, а небеса чисты, и коль скоро ты управляешь своим клочком небес, тебе ничего не грозит.

Я так и думал, что тебе понравится, — сказал Тор. — А ты не могла бы объяснить, почему?

Хирург заметил озадаченное лицо мужчины и махнул рукой:

— Мне кажется, это был страх, — выпалила я. — Верно, страх смерти как утверждение жизни, — подхватил он. — Мужчинам это чувство хорошо известно. Но женщинам — почти никогда. Я разглядел твой страх ещё в самый первый раз, когда ты стояла в коридоре, словно потерявшийся ребёнок. Ты была так напугана, что подскочила, когда я заговорил с тобою. Так же ты была напугана и тем что могло случиться у тебя на работе, но эти страхи не заставили себя отказаться от намеченной цели. Я протянул руку помощи, ты приняла её, пошла всем наперекор и выстояла — одна против всех.

— Идите отдыхайте. Оба. Выспимся, тогда поговорим.

Аптекарь принесла из дальней комнаты колыбельку и поставила рядом со своим тюфячком. Хирург опустился на колени возле младенца, осмотрел его еще раз, но девочка была по-прежнему бескровна и безмятежна. Он погладил ее по щеке.

Он улыбнулся, приподнял меня над палубой причала и почему-то долго не отпускал. И я почувствовала тепло его тела даже через плотное сукно пальто, а он спрятал лицо в моих волосах. Внезапно на меня накатил необъяснимый страх.

— Будь это обычный ребенок, мы бы сказали всем, что ее оставили у нас на крыльце. Теперь же придется прятать. Как стемнеет, перенесем ее ко мне: туда никто не заглянет, там вы сможете за ней ухаживать. Посмотрим, долго ли нам удастся хранить тайну.

— Вот почему я и выбрал тебя, — наконец произнёс он.

— Выбрал меня? — переспросила я, отстраняясь, чтобы заглянуть ему в лицо. — Скажи на милость, что ты имеешь в виду?

Хирург доковылял до приемной, закрыл за собой дверь. Взгляд невольно упал на приставной столик и чашку, которой касались губы чиновника. Он долго спокойно смотрел на нее, думал об учителе, его жене и сыне, о месте, в которое они, скорее всего, вернулись. Вспомнил слова покойницы: мол, тот свет не так плох, как полагает ее муж. Она сказала это в порыве гнева, но хирург надеялся, что это правда. Отчего-то существование загробного мира пугало его куда меньше, чем он ожидал. Может, не будь он так вымотан, нашел бы в себе силы ужаснуться. Сейчас же, в этой каморке, в окружении примет бренного мира, одной из которых была приготовленная для него постель, загробная жизнь представлялась ему далекой угрозой: с ней ему предстоит столкнуться еще нескоро, — к счастью, он не ведает когда.

— Ты хорошо понимаешь, что я имею в виду, — отвечал он.

Он вспомнил последний разговор с учителем и как жалко тот выглядел, стоя на коленях. Вспомнил, как сурово с ним обошелся, как — без малейшей нужды — злобно и жестоко вел себя в последние их общие минуты. А сам бы он как поступил на его месте? Неужто отказался бы от возможности ожить? Даже более сильные духом люди не умели устоять и перед меньшими искушениями. Хирург понимал: раскаяние, которое он чувствовал сейчас, останется с ним до конца жизни. А может, и за ее пределами.

Он выглядел смущённым. Бледный лунный свет посеребрил его шевелюру. Он положил мне на плечи руки и заглянул в глаза. Никогда прежде не видела я такого выражения его бледного лица.

— Возможно, я просто устал, — сказал Тор. — Меня всегда раздражали окружавшие. Я так и не встретил в своей жизни людей, равных по интеллекту. Моя дорогая, я скучал по тебе и счастлив, что ты вернулась.

Вспомнил он и пачку банкнот, добрую часть всех своих сбережений, отданную чиновнику. При мысли об этом хирург вынул из ящика носовой платок, расстелил на столе, поставил чашку на середину платка и свернул узелок. Поднял его кончиками пальцев, поднес к глазам и разжал руку.

— Я вовсе не вернулась, — возразила я, чувствуя странное сердцебиение. Конечно же, это сердцебиение было следствием только что пережитого мною в лодке страха. — И, кстати, мне показалось, что это я — усталая С растраченными эмоциями личность, ты ведь всегда говорил, что у меня их нет.

Раздался негромкий дребезг, но аптекарь в соседней комнате все же услышала и окликнула:

— Твои эмоции не растрачены — они подавлены, — холодно возразил он. — Как можно растратить то, что никогда не находило применения?!

— Сагиб?

Он резко развернулся и направился к машине. Мне ничего не оставалось, как заковылять следом за ним в моих до смешного нелепых в данной обстановке вечерних туфлях. Вообще повезло, что они не слетели у меня с ног во время «увеселительной прогулки».

— Не беспокойтесь, — ответил он. — Я тут что-то уронил в темноте. Сейчас уберу.

— Мои эмоции находили применение, — выкрикнула я ему вслед.

Увидев, что он распахнул дверцу машины, я заспешила, проваливаясь в сугробах.

Хирурга одолевала дремота. Он улегся на постель, даже не удосужившись выбросить в корзину платок с увязанными в него осколками. Наверное, не усну, подумал хирург, после всего, что случилось, но едва голова его коснулась подушки, глаза тут же плотно закрылись, точно заклеенные воском. Грудь его вздымалась и опадала. Хотя, конечно, признаком жизни это назвать нельзя. Лишь несколько капель пота, выступивших из пор и скатившихся по лицу, указывали, что он еще не покинул этот мир.

— У меня сейчас возникла одна эмоция, — заметил он, запихивая меня в машину. — Это — гнев, и тебе удалось вызвать его во мне так, что удивляюсь, почему до сих пор удержался от сильного желания отхлестать тебя кнутом! — и с силой захлопнул дверцу.

Живые спали так крепко, словно смерть начисто вымела все их мысли. В лечебнице было тихо, как в могиле. В коридоре зеленая ящерка, осмелев от тишины, выглянула из трещины в потолке, юркнула на стену и замерла в привычном карауле возле часов. Время шло, отмечаемое лишь медленным движением стрелок да редким промельком ящеркиного языка, как вдруг в выстланной простыней коробке, возле новой своей матери, погруженной в лишенное сновидений забытье, новорожденная залилась легчайшим румянцем. Девочка сжала кулачки, поморщилась, зажмурилась, открыла рот, обнажив беззубые десны, и сделала вдох, готовясь к первому крику.

Нервно натягивая перчатки, Тор обошёл машину. Затем сел за руль, включил зажигание и стал ждать, пока прогреется мотор. Я молча наблюдала за ним, не зная, как завести разговор.

Благодарности

— Мне кажется, это хорошее вложение капитала, — вымолвила я наконец.

Я очень благодарен моим редакторам: Питеру Гельфану — за то, что направил эту историю в нужное русло, и Миранде Оттуэл — за то, что помогла ей обрести голос. Спасибо Нику Ширину и команде издательства Serpent\'s Tail за то, что воплотили этот проект в жизнь в Великобритании, а также моим агентам Нилу Олсону (Donadio & Olson) и Мэтью Тернеру (Rogers, Coleridge & White) за их прозорливость и самоотверженность. Спасибо вам, Нейт, Шрути, Шалака, Кристина, Крис, Адам, Друв, Том, Томас и Брюс, за полезные обсуждения и комментарии, а также моим родителям — за то, что в детстве окружили меня книгами.

— Ты хочешь сказать, что дать выход эмоциям — хорошее вложение? Или ты имеешь в виду приобретение пастушьего кнута?

МИФ Проза

— Нет, приобретение ледяной лодки, — пояснила я. — Мне кажется, что это хорошая покупка. Он смеялся так, что из глаз брызнули слезы.

Вся проза на одной странице: https://mif.to/proza

— Ну чего ты хохочешь, Как безумный? Разве не для этого ты меня сюда приволок?

Подписывайтесь на полезные книжные письма со скидками и подарками: https://mif.to/proza-letter

— Прелестно, ледяная лодка оказалась превосходным помещением капитала. Банкир года выносит вердикт после того, как сама опробовала её. Я рад, что ты оценила её, дорогая, и впредь можешь пользоваться моей лодкой, когда тебе будет угодно.

#mifproza

— Перестань паясничать, — как можно более сдержанно пробурчала я и, чтобы как-то избавиться от неловкости, занялась сигаретой. — Я не могу пользоваться ледяной лодкой, потому что живу в Сан-Франциско, и там собираюсь оставаться.

#mifproza

— Ты живёшь в мире фантазий, — рявкнул он тоном, который мне не доводилось слышать от него ни разу.

#mifproza

И рванул машину так, что она буквально выпрыгнула на шоссе, взметая вихри снежной пыли.

#mifproza

Мне оставалось лишь созерцать его мрачный профиль. Честно говоря, я не сразу обрела дар речи.

Над книгой работали

— Не могу тебя понять, — наконец промолвила я, — и никогда не понимала. Ты говоришь, что хочешь помочь мне, а сам явно пытаешься завладеть мною и постоянно стараешься подогнать меня под некий порождённый твоим воображением идеал. Вот только не понимаю, зачем тебе это надо.



— Я тоже, — неожиданно спокойно подтвердил он. А потом повторил шёпотом, словно про себя:

Ответственный редактор Надежда Молитвина

— тоже. Мы оба замолчали. Прошло довольно много времени, когда я снова взглянула на него и увидела, что он улыбается.

Литературный редактор Любовь Сумм

— Остаётся предположить, что я отношусь к тебе примерно так же, как ты отнеслась к ледяной лодке, — признался Тор. В полутьме салона он посмотрел на меня и загадочно улыбнулся.

Арт-директор Мария Красовская

— Вероятно, ты можешь стать хорошим помещением денег и сил, — добавил он.

Дизайн обложки Наталия Байдужа

Верстка Радик Садыков

Корректура Наталия Небаева, Надежда Болотина



ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru



СКАЧКИ С ПРЕПЯТСТВИЯМИ

Электронная версия книги подготовлена компанией Webkniga.ru, 2021

Убеждён, что вы поступите очень удачно, если с пеной у рта будете торговаться с крестьянином, пока тот не уступит вам свой товар за бесценок. После этого он наверняка проникнется к вам глубочайшим доверием. Ясно, как Божий день: коль вы не удосужились припасти меду в горшке, придётся источать его устами. Бук Уайт. Книга Дэнэла Дру


Мой самолёт кружил над аэропортом Сан-Франциско, а я любовалась на сиявший красками небосвод, на не правдоподобно голубой залив, на игрушечные домики пастельных тонов по пологим склонам холмов, на густые кроны эвкалиптов, волновавшиеся под утренним бризом. Проливные дожди, шедшие всю предыдущую неделю, словно дочиста отмыли этот мир.

Перл и Тавиш поджидали меня в зеленом автомобиле, щеголяя одинаковыми футболками с надписью «Всесторонне проверены». Я ведь даже не подумала о том, как мы уложим весь мой багаж и сами сможем разместиться втроём в малолитражке с открытым верхом.

— Предоставим разрешать эту проблему Бобби, — воскликнула Перл, выскочив из машины и крепко меня обнимая, — у мужиков всегда лучше это получается.

— В Шотландии, — пропыхтел Тавиш, ворочая мои чемоданы, — багаж разгружают женщины, в то же время как мужчины удаляются в уютную пивную, чтобы обсудить роль труда в жизни общества.

И все же нам всем пришлось принять участие в распихивании моих чемоданов по жизненному пространству машины, после чего Тавиша по возможности осторожно поместили в оставшиеся между ними щели.

— Ребята, я должна вам кое в чем сознаться, — заговорила я, как только Перл устроилась за рулём. — Я не только собираюсь проверить систему обеспечения безопасности и доказать Киви свою правоту, но и намерена грабануть наш банк.

— Ну, ты даёшь, — криво усмехнулась Перл. — Кто поверит, что ты собралась отправить коту под хвост карьеру ради того, чтобы доказать свою точку зрения.

— Все оказалось гораздо сложнее, чем я думала вначале, — принялась разъяснять я. — И я уже не доказываю свою точку зрения — я заключила пари, что сделаю это.

— Час от часу не легче, — прохрипел Тавиш из своей щели, — ты держишь пари о том, что можешь грабануть банк, зато я держу пари, что все мы угодим за решётку, не успев даже чихнуть. Мадам, снимите розовые очки!