– Ты всё прочитала? – спросила Мэгги.

– Сколько выдержала.

– Он знает. Знает о Ханне Крейн, о том, что случилось. Тут есть всё. Он думает… дьявол, Лия, он думает…

Он что, разговаривал с Джеймсом Крейном? Мэгги вдруг осенило – ведь мистер Крейн где-то в Нью-Йорке, правильно? Так сказала Эми. Мэгги об этом и не вспоминала, город же такой большой, но он ведь должен был видеть то первое объявление в газете? Он знает, что Мэгги теперь тоже здесь?

Лия взяла газету, перечитала статью. Какое-то время молчала, нахмурив лоб.

– Проигнорируем, – наконец сказала она тихо. – История о Ханне Крейн – это только слух, Мэгги.

– Но это не слух.

– Больше об этом никто не знает.

– Он считает нас ведьмами.

– И пускай. Людям нравится то, что мы делаем, и они заплатят, что бы там ни говорило какое-то пустое место. Даже смею предположить, что этим утром многие читают статью и думают, как бы прийти к нам на сеанс. У дурной славы есть свои достоинства.

На глаза Мэгги навернулись слёзы. Она повернулась к Кейт.

– А ты не против?

Кейт как будто и не слушала.

– Не против. Многие говорят о нас только хорошее.

– Мэгги, ты когда-нибудь могла себе представить, что станешь темой светских сплетен? – Лия уже теряла терпение. – Нынче многие девушки только и мечтают о славе. Помнишь, как на тебя никто не обращал никакого внимания? Тебе как больше нравится?

Перезвон чайных чашек и бормотание голосов за спиной затихли. Мэгги слышала только кровь в ушах. Аппетит пропал.

– Ты расстроилась, – сказала Лия.

– Ещё бы.

– Что ж, – Лия отпила кофе. Официанты начали разносить фрукты, хлеб и масло. – Иногда за интересную жизнь расплачиваются слезами, сестричка.

Была суббота, к утреннему сеансу готовиться не требовалось. Мэгги заставила себя проглотить пару ломтиков хлеба с холодным мясом. Потом поднялась к себе и сидела на кровати, оглушённая слабостью. В комнате полный бардак – она устала от одного его вида. Мэгги старалась поддерживать порядок, в отличие от Кейт, но всё без толку. Красивый узорный веер, который ей подарили, валялся на полу рядом с шёлковым шарфом и стопкой книжек – тоже подаренных. Все письма в пачке были для Лии, кроме одного, и его она сейчас держала в руке. Она узнала почерк Эми.

Мэгги аккуратно вскрыла конверт и прочитала – раз, другой. Через несколько недель Эми приедет в город с друзьями из Рочестера, в том числе Уиллом Гарретом и Элизабет, и остановится у некоего Филиппа Салливана из Нью-йоркского общества борьбы с рабством, чтобы обсудить новый альянс. Она писала, ему принадлежит красивый старинный особняк на окраине, где он желал бы принять и их – сестёр Фокс. Мистер Салливан был бы рад, если бы они переночевали у него, и готов прислать экипаж.

«Мы часто тебя вспоминаем, – говорилось в письме, – и все наши друзья хотят послушать о том, что вы поделываете в городе. Ваш пример сподвиг многих попробовать поговорить с духами – и я слышала, с успехом».


Какое-то время назад отец писал о том же Лие – что в Аркадии пошла повальная мода на «общение с духами». Они пытались расшифровать его интонацию. Это упрёк или похвала? Затем и мать прислала письмо с новостями о том же, но она говорила, как это чудесно и как гордится дочерями, которые всё это начали.

«Надо сразу написать ответ», – подумала Мэгги, но потом села без сил и ничего не делала.

«Желаю всего наилучшего тебе, Кэти, Лие и Кельвину, – говорилось в письме. – Я часто о вас вспоминаю».


Кельвин.

Она встала и пошла к нему, тихо постучалась. Ничего не услышала, но всё же повернула ручку и толкнула – и дверь открылась.

В кровати его не было. Он сидел на подоконнике – таком широком, что туда умещались подушки и одеяла. Он был более-менее одет. Колени прижимал к груди, а лбом прислонился к окну.

– Кельвин?

Он вздрогнул, потом рассмеялся.

– Мэгги. Напугала.

– Прости. – Она вошла и закрыла за собой дверь.

– У тебя всё хорошо?

– Ты не спустился на завтрак.

– Знаю.

– Могу чего-нибудь тебе принести. Там ещё остались хлеб и фрукты…

– Аппетита нет, – он попытался изобразить извиняющееся выражение.

– Надо есть.

– Мне все так говорят.

Когда человек меняется за неделю и даже месяцы, но ты видишь его каждый день, то замечаешь это не всегда.

Его глаза запали. Губы потеряли цвет, а кожа стала такой бледной, что Мэгги видела синие венки на висках.

Она подошла и села на кровать.

– Я могу чем-нибудь тебе помочь?

– Вряд ли.

– Я имею в виду…

– Я знаю, что ты имеешь в виду.

Мэгги посмотрела мимо него – на мягкое серое утро за окном.

– Сегодня прохладнее, – сказала она.

– Видимо.

– Что будешь делать?

– Делать?

– Сегодня вечером только один сеанс. Может, зайдёшь, если почувствуешь себя сильнее?

– Не могу, – ответил он. – Не сегодня. Если б я мог. Пытаюсь встать – и падаю обратно без сил. К тому же, думаю, если я буду кашлять кровью в уголке, только испорчу вам атмосферу.

– А мы накинем на тебя покрывало и скажем, что это дух.

Тут он уже честно рассмеялся, но смех неизбежно перешёл в кашель, и ответить он смог только минут через пять.

– Может, и правда скоро стану духом, – сказал он, переведя дыхание.

– Кельвин, – в горле встал комок. – Не надо так говорить.

– Я тут думал. Можно жениться на Лие.

– Можно… чего?

– Я могу предложить Лие выйти за меня. Как думаешь, она согласится?

– Ты спятил?

– Тогда, с моей фамилией… ну, это ей в будущем поможет, да? К ней будет больше уважения. И если я умру, она станет вдовой, тогда люди будут меньше говорить. Люди уважают вдов.

– Кельвин, – Мэгги качала головой. – Нет.

– Она не захочет?

– Ты не умрёшь.

Он слегка улыбнулся, но улыбка не дошла до глаз.

– Я и не хочу. Мне страшно.

– Ты не умрёшь. Ещё долго не умрёшь.

– Если умру…

– Не хочу об этом говорить.

– Если умру…

– Кельвин. Прошу тебя, не надо.

– Умирать?

– Не надо об этом говорить.

В коридоре хлопнула дверь. К лестнице со смехом пробежали двое детей. У двери Кельвина их голоса стали громче, потом опять затихли.

– У тебя всё хорошо? – спросил Кельвин. – А то глаза красные.

– Ой. – Она потёрла веки, но Кельвин предупредил:

– Только хуже сделаешь.

– Мне снятся кошмары. И ещё про нас плохо написали в газете, – сказала она.

«Не мошенничество, а колдовство». Хотелось всё рассказать, чтобы он в ответ перечислил, почему это неважно, чтобы он её успокоил, утешил. Хотелось рассказать о лунатизме, о том сне, чтобы он подтвердил – это и правда сон. Потому что из-за статьи Мэгги до самых костей пронизал страх. «…но в то же время раскрывает их ухищрениям дьявола…»

Но это она должна утешать Кельвина, а не наоборот.

– Гадкая статья, – добавила она слабо.

– Сочувствую.

Она покачала головой.

– Может, мы заслуживаем.

– Сомневаюсь, – сказал он. – Вы не делаете ничего плохого. Никому не причиняете вреда.

– «Вред» и «плохое» – это разные вещи.

– Для меня – одинаковые.

И тут он резко вдохнул, словно от приступа боли, и снова разразился кашлем. Мэгги подскочила, но не знала, что делать. Положила руку ему на спину, но почувствовала под рубашкой кости и надсадное, сырое движение в лёгких и со страхом её отдёрнула.

Когда он наконец замолчал, его глаза слезились. Он весь посерел.

– Кого-нибудь позвать? – прошептала Мэгги, но он только покачал головой. Через некоторое время снова выпрямился, утёр рот тыльной стороной ладони и прислонился к стене. На губе осталась кровь.

Глава 28



Позже на той неделе серые небеса снова пожелтели, температура поднялась; потом – снова гроза, и так до следующей недели: то нарастала жара, то проливался дождь, то жара, то дождь. Улицы заполнялись дымкой и грязью, а Кельвину от этого словно становилось всё хуже.

Через десять дней Мэгги написала ответ Эми. Сперва черкнула о пустяках – погоде, дне рождения Кейт, – а потом, вдавливая ручку в бумагу, добавила: «Кельвину всё ещё нездоровится», – и не смогла придумать, как продолжить, так что начала с красной строки. Строчки поползли книзу.

Спасибо за приглашение к мистеру Салливану. Это очень любезно со стороны вас обоих, и, уверена, встреча пройдёт замечательно. Я бы с удовольствием провела сеанс с тобой и твоими друзьями мистером и миссис Гаррет, если они приедут, и с мистером Салливаном, если ему интересно.


Когда она принесла письмо вниз, к портье, увидела, что вокруг стойки собрались люди и что-то рассматривают.

Она протолкнулась и услышала пару удивлённых возгласов, и тогда какой-то мужчина спрятал то, что они читали, – что-то вроде газеты. Несколько листков, сплетённых ниткой через отверстие в верхнем углу.

– Что это? – спросила она, замечая, как люди расступаются от неё и перешёптываются. С другого конца стойки на неё со странным и грустным лицом смотрел Сэм.

– Она должна это видеть, – сказал кто-то – она помнила этого человека по завтракам в столовой.

– Я бы хотел подписаться, – сказал другой, в матерчатой кепке, с прищуром глядя на неё.

– Что это? – внимание было неприятным, общее настроение – скверным. Мэгги поискала глазами кого-нибудь старшего и наконец увидела, что к ним идёт мистер Барнум.

– Что за шум? – спросил он, кивнув Мэгги и повернувшись к человеку с листками, чьи глаза были голубыми и холодными как лёд.

– Мистер Барнум, – сказал он. – Вы как раз вовремя. Я бы хотел вам кое-что предъявить от своего лица и лица ряда других постояльцев, – он взглянул на Мэгги. – Но лучше переговорить у вас в кабинете.

– Что это? – снова спросила Мэгги, впервые надеясь, что придёт Лия и поможет.

Мистер Барнум взял листки и некоторое время читал. Собрание рассосалось. Кто-то пошёл по своим делам, другие ждали поодаль.

– Это недобросовестная попытка подорвать мой бизнес. – Мистер Барнум наконец взглянул на голубоглазого. – И я этого не потерплю. Да, мы переговорим у меня в кабинете.

– Что это? – не унималась Мэгги. – Что там написано?

– Не понимаю, почему вы не показали это девочке, – сказал Барнум. – Это касается её напрямую.

Мэгги протянула руку.

– Покажите.

Первая страница была печатной, как в газете, но под печатными словами следовали подписи, продолжавшиеся и на следующей странице. Третья и четвёртая ещё оставались пустыми.

ПЕТИЦИЯ КАСАТЕЛЬНО ПРЕБЫВАНИЯ СЕСТЁР ФОКС В ЭТОМ ОТЕЛЕДолгосрочные гости, а также представители персонала и местных предприятий хотели бы подать администрации жалобу на пребывание сестёр Фокс и их ежедневные представления, находящиеся ниже достоинства сего места. Мы утверждаем, что их репутация сомнительна, а деятельность – богохульна.
После проведённого расследования мы уведомляем: в распоряжении автора сей петиции находится письмо, подписанное МИСТЕРОМ ДЖОНОМ БЕЛЛОМ из ОКРУГА УЭЙН, ШТАТ НЬЮ-ЙОРК, сообщающее о том, что в марте 1848 года Маргарита и Кэтрин Фокс беспочвенно обвинили его в убийстве и тем самым немало повредили его репутации.
А также письмо, подписанное МИСТЕРОМ ДЖЕЙМСОМ КРЕЙНОМ из РОЧЕСТЕРА, ШТАТ НЬЮ-ЙОРК, сообщающее, что в ноябре 1847 года он стал свидетелем того, как старшая девочка Маргарита Фокс столкнула или сбросила его шестилетнюю дочь с крутых ступенек и сломала ей обе руки.
Автор петиции не утверждает, что их порочные занятия – мошенничество или колдовство, как заявляют другие, а только требует, чтобы трёх сестёр Фокс, пребывающих в отеле без сопровождения, выдворили и чтобы они прекратили морочить головы жителям этого города.
Если это требование не будет услышано, нижеподписавшиеся обратятся в церковь и полицию и потребуют провести расследование касательно данного заведения и сестёр Фокс.


Возникла тишина. Перед глазами всё расплывалось от слёз, и Мэгги яростно проморгалась, подняла голову и протянула петицию обратно мистеру Барнуму. Затем взглянула на Сэма, который отвернулся, словно от стыда за неё, и на человека с голубыми глазами, тот глаз не отвёл.

Её письмо для Эми всё ещё было за поясом, и дрожащей рукой она протянула мистеру Барнуму и его.

– Я принесла письмо, – сказала она как можно более ровным голосом. Мистер Барнум был далеко не тем человеком, который здесь принимает почту, но больше ей ничего не пришло в голову. – Вы не могли бы проследить, чтобы его отправили сегодня?

Мистер Барнум кивнул.

– Разумеется, мисс Фокс, – ответил он, убрал конверт в карман и отвернулся.

Глава 29



Лию она нашла в номере Кельвина. Он сидел в постели, прижимая подушку к груди. Его лицо было пепельным, на лбу выступил пот, но, когда вошла Мэгги, нашёл силы улыбнуться.

Она неловко помедлила на пороге. Лия сидела у кровати на деревянном стуле с Библией в руках.

– Последняя попытка спасти мою душу, – объяснил Кельвин.

– Но, похоже, я для этого не гожусь, – сказала Лия. – Мэгги всегда была настроена религиознее меня – может, у неё получится…

– Нам нужно… нам нужно поговорить, – произнесла Мэгги.

Лия отложила Библию на тумбочку.

– Что случилось?

Мэгги посмотрела на Кельвина, на синяки у него под глазами, на обострившиеся черты лица.

– Не сейчас, – сказала она. – Поговорим потом.

– Что случилось? – повторила Лия.

– Она не хочет, чтобы я слышал, – сказал Кельвин. – А то вдруг скончаюсь от потрясения. Выйдите, если хотите. Я не против.

Лия ответила неодобрительным взглядом.

– Тебе не стоит говорить так много.

– Ну так выйдите – и говорить будет не с кем.

Лия последовала за ней в коридор, и они закрыли дверь.

– Ну?

Она слушала объяснения Мэгги с непроницаемым выражением. Затем помолчала, словно ждала продолжения, и уточнила:

– Это всё? – как сказала бы в ответ на какие-нибудь пустяки.

Но Мэгги видела напряжение в её лице. Поджатые губы, твёрдый взгляд.

– Письма, – повторила Мэгги. – От мистера Крейна и мистера Белла. Они раскапывают моё прошлое.

– Наше.

– В основном моё.

– Письма наверняка поддельные. Нужно потребовать показать их.

Мэгги покачала головой. Вокруг смыкались красные ковры и тёмные стены.

– Не хочу их видеть.

– Отель нас не выселит. Мы приносим слишком большую прибыль. Просто каким-то завистливым и непорядочным людишкам не нравится, что женщины завоевали себе уважение. Им вообще не нравится видеть женщин, только если те не чинят им рубашки.

– Здесь нельзя жить, – прошептала Мэгги. – Больше нельзя. Речь о полиции, Лия. Нельзя жить там, где о нас говорят такие гадости.

– Конечно можно. Мы можем жить, где пожелаем. Кто, собственно, эти люди? Сколько там подписей? Десять? Двадцать?

– Не знаю. Много. Целая страница.

– Люди подпишут любую чепуху. Не удивлюсь, если многие из них даже читать не умеют.

Они услышали кашель Кельвина из-за двери. Обе замолчали и смотрели на дверь, пока он не затих. Рука Лии двинулась к ручке.

– Здесь нельзя жить, – повторила Мэгги. – Они знают. Они знают о Ханне Крейн.

– Да что они знают? Ты тысячу раз повторяла, что ничего ей не сделала, а значит, и знать там нечего. Всё ложь и клевета. Пора бы затащить мистера Крейна в суд. И всех остальных, – Лия повышала голос. – Их всех надо затащить в суд. Да как они смеют…

– Звать нас лгуньями? – Мэгги старалась говорить тише, чтобы не услышал Кельвин, и поэтому её голос показался высоким и надломленным. – Мы и есть лгуньи.

У Лии расширились глаза. Она качала головой.

– Нет. Нет. Не больше других.

– Всё, что мы делаем, – ложь. Щёлкаем пальцами…

– Ты же как раз веришь. Ты и Кэти – вы мне без конца твердите, что это не игра. – Лия схватила её за руку, да так, что было больно, останется синяк. – Не поддавайся. Нас хотят запугать, но мы им не позволим. Мы заслужили здесь находиться. Мы трудились больше кого угодно. Мы не делаем ничего плохого, только хорошее.

– Мы зарабатываем деньги.

– А деньги, – ответила Лия резким шёпотом, – это хорошо. Если не веришь, попробуй поголодать, – она отпустила Мэгги, сделала глубокий вдох и разгладила своё голубое платье. – Так, если ты настолько расстроилась, я об этом спрошу. Поговорю с администрацией и прослежу, чтобы эту мерзость бросили в огонь. Тогда ты успокоишься?

Кельвин снова закашлялся, и Лия повернулась к двери, потом остановилась. Взглянула на Мэгги с таким лицом, словно хотела изобразить нежность, но забыла как.

– Останься с ним, – сказала она. – Он будет рад. А я спущусь и разузнаю. Кейт у себя?

Положив руку на дверь, Мэгги кивнула. Хотелось сказать больше, уговорить Лию уехать, но это было слишком трудно. Да и как? Как уедет Кельвин, если он и на ногах стоит с трудом?

– Хорошо, – Лия повернула ручку и втолкнула её в комнату. – Только дай срок, Мэгги, и я всё улажу.

Она села на край постели и попробовала улыбнуться Кельвину, но не получилось – губы не слушались.

– Хочешь пить? – спросила Мэгги. – Или могу принести что-нибудь из столовой.

Он покачал головой.

– Что-то стряслось?

– Да нет. Ничего.

– Можешь не притворяться. Я больной, но не бесполезный. Могу же я помочь?

– Не можешь, – сказала Мэгги. – Не мог бы, даже если бы не болел.

Она взяла его за руку. Почувствовала через ладонь слабое биение сердца. Вспомнила, как держала его за руку в детстве, когда шла за ним по городу или гуляла по ферме. Тогда ему было почти столько же лет, сколько ей сейчас, и она любила его сильнее родного брата. Он проводил с ней больше времени. Когда он к ним только переехал, это было в диковинку, и он был весёлым и добрым, единственным в доме, кто всегда улыбался.

Но как раз в том году умерли его родители. Должно быть, он думал, что обязан улыбаться, чтобы его не прогнали.

– Просто кое-кому не нравимся мы и то, что мы делаем. Только и всего, – она снова попробовала улыбнуться, обратить всё в шутку. – Нас принимают за ведьм.

– Ведьм не бывает.

– Ничего другого от тебя и не ожидала.

– Не бывает ни ведьм, ни колдовства, ни гномов, ни фей.

– Знаю. Ты ни во что не веришь.

– Вот именно.

«Мошенничество или колдовство?»

Она то и дело отводила от Кельвина глаза. Смотреть на него было больно. Он так побледнел, что через кожу просвечивали кости.

Вспомнилась кость, найденная в подвале. Девушки, которую повесили в лесу, – так она сочинила для Кейт. Девушки, которую считали одержимой дьяволом.

Кельвин снова закашлялся, но зажал рот рукой и, сломавшись пополам, коротко, отрывисто вдыхал. Она всё ещё держала его за руку и попыталась вспомнить про себя молитву.

Скоро он уже смог распрямиться и откинуться на подушку, уставившись в потолок.

– Но ты-то по-прежнему веришь, да? – спросил он, все ещё задыхаясь. – Несмотря на все ваши трюки. Ты веришь, что есть и что-то настоящее?

– Да, – сказала она. – Знаю, ты так не думаешь.

– Я не думаю, что вы лжёте.

– Знаю.

– Только что действует это на вас так же, как и на остальных. Пара странных шорохов – и воображение уже само…

– Знаю.

– Но ты правда веришь, что после смерти мы куда-то отправляемся, что наш дух где-то существует?

– Не знаю. Не надо много говорить, Кельвин, тебе вредно.

– Мэгги…

– Да, верю. Да. Ты же знаешь.

Какое-то время он молчал.

– Значит, это не конец? – спросил он. – Ты правда в это веришь?

И тогда она увидела на его лице то же выражение, которое видела у скорбящих отцов за столом. Желание поверить – вопреки себе.

И они убеждали тех скорбящих отцов. Трюками. И те отцы уходили, поверив, что с ними говорил скончавшийся ребёнок, хотя на самом деле это Кэти щёлкала пальцами или Лия шумела в соседней комнате. Сколько они уже не чувствовали настоящих духов? Она и не помнила. Трюки давались так просто, что она словно забыла прислушиваться к чему-нибудь ещё. Теперь даже воспоминание о фермере из школы поблёкло и размылось – она уже не чувствовала на коже след его ненависти.

Они творят что-то ужасное. «Я обрёл покой, отец, – говорили они от имени ребёнка. – Не плачь».

– Это не конец, – больше она не придумала, что ответить. – В это я верю.

И отвернулась, не желая видеть его лицо.

Глава 30



Той ночью она почувствовала в воздухе новую грозу и открыла окно навстречу дождю. Иногда ей казалось, что дождь помогает от болезней – должен же он очищать воздух и смывать отраву. Но потом вспоминались лужи на улицах, тёмные от грязи, вспоминались крысы.

Кельвину нужно за город. Куда угодно, лишь бы не оставаться здесь. Это они его мучают. Надо так и сказать утром Лие. Дорога будет для него тяжёлой, но им нужно уехать.

Она услышала за дверью шарканье и обернулась. Дверь дрогнула, словно на неё кто-то опёрся, и в щели под ней появилась тень. Что-то протолкнули. Листок. Сперва она не могла пошевелиться; это так напугало, что она приросла к месту.

Потом руки и ноги снова послушались, и она бросилась и распахнула дверь, хоть ещё и была в ночной рубашке. В коридоре никого не было, но осталось ощущение, будто отсюда только что кто-то ушёл. Мэгги хотела нагнать его, но зловещий тёмно-красный ковёр отбил всё желание, и она снова закрылась.

Взяла листок.

Тот напоминал вырванную из книги страницу, но пустую, не считая убористого почерка на одной стороне. Она зажгла свечу.

«ВЕДЬМЫ», – было написано наверху, и она прищурилась, чтобы прочитать остальное.

«…т. е. по Контракту, или Соглашению, с дьяволом силами им наделённые, дабы творить странное».

ВАМ НЕ РАДЫ В НЬЮ-ЙОРКЕ.
ЗАНИМАЙТЕСЬ СВОИМ МРАКОБЕСИЕМ В ДРУГОМ МЕСТЕ.
НАКАЗАНИЕ ЗА КОЛДОВСТВО – ПОВЕШЕНЬЕ.


По стеклу застучал дождь, и окно всё ещё стояло открытым, так что мелкие капли заносило внутрь, и она подумала: «Надо закрыть окно».

Снова перечитала записку.

«Надо позвать Лию и показать ей, – подумала она. – Надо пожаловаться отелю. Первое предложение явно откуда-то списано, так больше никто не говорит. Не из Библии. Можно показать какому-нибудь учёному, может, он ответит. Надо закрыть окно. Дождь, – думала она. – Идёт дождь».

Затем обнаружила, что уже подносит уголок листка к пламени свечи. Он занялся сразу – бумага чернела и корчилась в руке, огонёк разрастался, пока она не почувствовала, как он лижет пальцы, и от листка почти ничего не осталось, и только тогда вскрикнула и уронила его на пол, а через долю секунды набросила сверху тяжёлое одеяло с кровати и топтала босыми ногами, а потом ещё и облила водой из кувшина.

«Я схожу с ума», – вдруг подумала она. Остановилась с колотящимся сердцем, задыхаясь, поражаясь, что не сожгла отель со всеми постояльцами.

На ковре останется подпалина, им придётся заплатить, да и одеяло наверняка испорчено, им придётся заплатить. Она прижала руку к сердцу и увидела, что кончики пальцев покраснели и скоро покроются волдырями; но пока что боли не было, только мрачное, головокружительное замешательство.

«Я сошла с ума».



Утром она накрыла подпалину половичком из-под окна. Одеяло сложила как можно плотнее и сунула в конец чулана. Окно простояло открытым всю ночь, так что в воздухе не осталось ни намёка на гарь.

Затем нашла в столовой Лию и молча села рядом. Та кивнула и вернулась к своей газете. Мэгги спросила себя, не потому ли она в неё так вперилась, что не хочет видеть, как за ними наблюдают гости.

Мэгги взяла хлеб. Отщипнула кусочек, заставила себя съесть.

– Кельвин? – наконец спросила она тихо, и Лия коротко качнула головой.

– Нет. Не сегодня.

Мэгги сама не знала, зачем спросила. Он уже много недель не спускался к завтраку.

– Кейт тоже нехорошо, – сказала Лия, – но у неё вроде бы всего лишь разболелась голова, и, конечно, она очень переживает за него, – она бросила короткий взгляд на Мэгги. – Пожалуй, для такой маленькой девочки это слишком, – Лия и сама стала бледной, под глазами появились тени.

– Ты с кем-нибудь вчера говорила насчёт…

– Да. Мистер Барнум извинялся и обещал, что лично займётся этим.

– И что это значит?

На её лице промелькнула слабая усталая улыбка.

– Я и сама не знаю.

– Лия…

– Да?

– Вчера ночью, – она посмотрела на сестру. – Вчера ночью…

– Что вчера ночью?

И зачем она сожгла? Не пришлось бы сейчас объяснять. Помнит ли она вообще текст?

Да и что сделает Лия? Листок, который никто не видел, да испорченный ковёр. Это просто неприятности, не больше, очередные неприятности, а если о них узнает Кельвин, ему только станет хуже. Мэгги нечего предъявить, кроме подпалин, – и то она могла просто уронить свечку.

Она и правда могла просто уронить свечку.

Её память стала как сцена, где поднимается и опускается занавес, а за ним что-нибудь пропадает. Она правда уронила свечку? Она правда прошла посреди ночи через весь отель и встретила дьявола?

– Вчера ночью…

– Мэгги. Я не выспалась. Если у тебя что-то…

– Нет, – она покачала головой и отломила ещё кусочек хлеба. – Нет. Ерунда.

Лия помолчала, словно понимала, что Мэгги врёт. Но ответила:

– Хорошо.

Глава 31



В пятницу, когда они договорились встретиться с Эми и её друзьями, никто не хотел ехать. Кельвину было плохо как никогда, даже вызвали врача. Лия сказала, что должна остаться с ним, а Кейт сказала, что неправильно самим получать удовольствие, когда Кельвин так болеет.

Но уже поздно было писать и просить не присылать экипаж. И тогда Мэгги собралась. Она ехала всего на одну ночь. И ей действительно нужно было вырваться из отеля, пусть и ненадолго. Здесь давили стены, всюду преследовали перешёптывания гостей.

Она попросила у Лии сундучок и собрала кое-что, включая расшитую игольницу, которую купила в подарок Эми. Прихватила и Библию, потому что так положено и потому что она встречается с добрыми богобоязненными людьми, и ей казалось, что они посмотрят на неё и увидят, будто Нью-Йорк её осквернил, будто её осквернило всё то, чем она занималась здесь и чем никогда бы не занималась в Рочестере. Перед отъездом она заглянула к Кельвину попрощаться, но он спал, и тогда она тихо ушла, не желая его тревожить.



Особняк находился всего в часе езды от города, но дорога рядом с ним перешла в просёлок, а вокруг встали стеной деревья. Освещение среди них было странное – пёстрое и зыбкое.

Дом далеко отстоял от соседних. Это была большая каменная постройка с широкой дубовой дверью. Выйдя из экипажа, Мэгги ощутила разлитую в воздухе сентябрьскую свежесть и ненадолго взбодрилась. Дом, его простой фасад и ровные пропорции, чем-то успокаивал.

Лесная тишь и запах деревьев напомнили Хайдсвилл.

Её вышел встретить мистер Салливан. Это был темноволосый человек с короткой аккуратной бородкой и очками в тонкой оправе, с добрыми глазами, что улыбались ей, пока кучер доставал её багаж.

– Мисс Фокс, какая честь, – сказал он, провожая её в дом. – У меня есть дочь вашего возраста, но, боюсь, сейчас она в пансионате. Сестры с вами не поехали?

Она с запинками рассказала о Кельвине, оглядывая тёмную прихожую. На стенах висели небольшие строгие портреты, но больше здесь ничего не было.

– Жаль это слышать, – он снял очки и протёр их рукавом. – На этот вечер мы планировали простой ужин, а пока, я думал, вам захочется прогуляться. Как видите, здесь ещё остались чудесные леса и земля должна быть сухая, – он прочистил горло. – А потом, должен признаться, мне бы очень хотелось попробовать пообщаться с духами, если возможно устроить демонстрацию.

– Не слушай его, Мэгги, он ужасный скептик, – на лестнице появилась Элизабет Рид – Элизабет Гаррет, поправила себя Мэгги. Она оперлась на поручень на площадке над ними.

Сперва Мэгги вздрогнула, но потом вновь почувствовала смесь восхищения и нервозности, что в ней до сих пор вызывала Элизабет.

Мистер Салливан качал головой, но всё ещё улыбался.

– Меня можно назвать и скептиком, но любопытство моё искреннее, и я надеюсь, вы мне потрафите. Я бы с удовольствием сменил точку зрения.

– Надеюсь, что смените, – тихо отозвалась Мэгги.

– И я, – сказала Элизабет. – Я и сама была скептиком, но в последнее время обнаружила, что общество верующих куда интереснее.