И я наконец перевожу дух, хотя до сих пор даже не замечала, что не дышу. Такое облегчение, что он не сказал: «Зачем вам это? В чем проблема? Помилуйте, вы ведь лауреат премии Пултона, вам ни к чему услуги поденщиков вроде меня».

Еще мне нравится, что он назвал меня Эммой, а не Эммой Ферн. Я-то ожидала, что следом за именем, как и раньше, прозвучит фамилия, и заранее внутренне съежилась. Не желаю, чтобы мне напоминали, что я Эмма Ферн, ведь дальше неизбежно следует «автор бестселлера, обладательница Пултоновской премии», а мне впервые в жизни не хочется слышать почетные титулы.

Сэм держится очень непринужденно. Все равно что к врачу записаться. Он и сам в каком-то отношении врач. Он меня починит.

— Отлично. Спасибо вам, — говорю я. — Я сегодня свободна. Можно днем заскочить к вам в офис?

— Да, днем мне будет удобно. У меня только что отменилась встреча.

— Прекрасно.

Я чувствую громадное облегчение. Меня ждет лучезарное, счастливое будущее с новым романом на дальнем конце радуги.

ГЛАВА 11

У него симпатичный кабинет, гораздо уютнее, чем я предполагала, хотя на самом-то деле я не предполагала ничего, так что и не стоит удивляться. Но если бы я задумалась на эту тему, то вообразила бы совершенно безликий офис: много стекла, серое ковровое покрытие, скрытая подсветка, высокие растения в горшках в приемной. Как в юридической конторе какой-нибудь.

— Разве у вас нет помощника?

— Нет. В моем деле помощники только нервируют заказчиков. Чем меньше народу знает о моих клиентах, тем лучше, как-то так.

Мы находимся в здании переоборудованного склада, арочные окна которого напоминают о квартире Беатрис, но мне лучше бы по возможности не думать ни о ней, ни о ее квартире, так что я стряхиваю непрошеное воспоминание. К тому же на окнах сходство и кончается. Для начала, офис Сэма куда меньше, чем пентхаус Беатрис. Он разделен на кабинет с письменным столом, секцию со всякой оргтехникой и зону отдыха. Стены белые, и вообще тут светло, тепло и уютно. В вазах стоят цветы, пол паркетный, полированный, медового оттенка. Обстановка наводит на мысли о фирмах, где готовят свадебные торжества; впрочем, я там никогда не бывала. Может, там сплошь стекло и хром. Правда, личные фотографии отсутствуют, зато вдоль стен тянутся стеллажи, а на них книги, книги и еще раз книги. Все вместе производит очень приятное впечатление.

Сэм предлагает мне устроиться на диване, а сам выбирает кресло. На журнальном столике лежит экземпляр «Бегом по высокой траве», из него там и тут торчат бумажки — закладки, наверное.

— Итак, — начинаю я, — что мы будем делать?

— Для начала поговорим, вот и все. Не возражаете, если я буду делать пометки? — Блокнот уже лежит у него на коленях.

— Нет, не возражаю. Но я еще не приняла окончательного решения.

— Вижу. Расскажите, пожалуйста, в чем загвоздка, с этого мы и начнем. Как ваше самочувствие?

— Я что, пришла не к тому специалисту? Может, мне лучше лечь на кушетку?

— Ха, впереди вас ждут сюрпризы. Но не сейчас. — Сэм кладет блокнот на журнальный столик и наклоняется вперед, согнув руки в локтях и упершись ими в колени. — Видите ли, Эмма, чем больше я буду знать о вас и ваших ощущениях, тем легче пойдет дело. Пока мы с вами на стадии консультации, и вы в любой момент можете отказаться.

— Хорошо.

Я очень волнуюсь, даже грудь немножко теснит.

— Просто я вообще не могу писать, — начинаю я. — Понимаете, моя подруга… — Я глубоко вздыхаю. — Она умерла, но именно она помогала мне с романом… — я показываю на лежащую между нами книгу. — Без нее мне не удалось бы довести дело до конца.

— Мне кажется, реакция совершенно нормальная. Вы ведь говорите о Беатрис Джонсон-Грин.

Это не вопрос.

— Да. — Я чувствую, как глаза чуть-чуть увлажняются; этому трюку я давно выучилась. Как собака Павлова. Мне пришлось давать так много интервью, где меня спрашивали о бедной дорогой Беатрис, что я приспособилась думать в таких случаях о смерти матери. От мыслей о ней мне всегда делается грустно. А сейчас я уже так поднаторела, то мне даже покойную маму вспоминать незачем: триггер срабатывает сам по себе.

— Представляю, как трудно вам было пережить ее смерть.

— Значит, у нас тут все-таки сеанс психотерапии? — улыбаюсь я.

— Совершенно необязательно его устраивать. Я только хотел сказать, что понимаю ваши чувства.

— Просто мне ее не хватает, и еще… как объяснить? Я чувствую себя немного виноватой. Понимаете, она меня наставляла.

Он кивает.

— В любом случае, — вздыхаю я, — что тут скажешь? Я застряла. Наверное, у меня творческий кризис.

— Хотите мое мнение? По-моему, вы боитесь.

— Боюсь, что не смогу без нее справиться? Разумеется.

— Нет. Боитесь, что справитесь без нее ничуть не хуже.

Да уж, такого я совсем не ожидала. Я на миг задумываюсь. Нравится мне Сэм, вот что это значит. И мне уже нравится, в каком направлении мы движемся.

— Хотя с другой стороны, у меня такое ощущение, что в одиночку мне эту задачу не одолеть. Вот ради чего я здесь. Мне нужна помощь, доктор Сэм.

— А для этого здесь я. И вот еще что, Эмма. Писатели часто, как вы выразились, застревают после большого успеха, особенно завоевав престижную премию, как в вашем случае.

— А у вас уже бывали похожие… как вы это называете — дела?

— Клиенты. Да, бывали.

— И они становились лауреатами премий снова?

— Нет. — Он улыбается. — Я могу писать очень хорошие книги, но творить чудеса не умею.

— Жалко, — говорю я, а потом меняю тему, потому что пора переходить к делу: — Сэм, как вы можете догадаться, у меня куча вопросов. И мне хотелось бы начать их задавать, если вы не против.

— Валяйте.

На это уходит некоторое время. Я хочу знать всё; мне просто необходимо знать всё. Как насчет конфиденциальности? Каковы условия контракта? Сколько времени займет процесс? Когда я спрашиваю о цене, Сэм отвечает, что в моем случае она будет высокой. Вначале мне кажется, что он шутит, но его лицо говорит об обратном.

— Почему?

— Потому что мои гонорары зависят от того, кто публикует роман, насколько известен автор и так далее.

— И сколько это будет?

— Двести тысяч долларов.

Я прижимаю руку к груди.

— С ума сойти. Мне ни при каких обстоятельствах не под силу такие траты. — Я встаю, беру сумочку. — Знала бы, ни за что не…

— Сядьте, Эмма. Есть и другие варианты.

Я смотрю на него и медленно опускаюсь обратно на диван.

— Вы можете делиться со мной авторскими отчислениями. Этот путь выбирают многие писатели.

— Ясно. Но договор останется конфиденциальным?

— Конечно, тут никаких изменений.

— А какой процент вы берете?

Не знаю, зачем я вообще задала этот вопрос, выбирать-то особо не из чего, но число, которое называет Сэм, не кажется неразумным. Во всяком случае, оно не заставляет меня встать и уйти. Я киваю:

— Ладно, меня устраивает.

— Можете справиться в других местах, но у меня стандартные условия, вот увидите.

— Верю.

Я подписываю контракт, не сходя с места. Сэм удивлен, даже потрясен. Он предлагает забрать образец с собой и показать кому-нибудь — юристу например, или в самом крайнем случае человеку, которому я доверяю, хотя бы мужу.

— Незачем, — говорю я, — все уже решено. Давайте напишем книгу.

— Как пожелаете, — отвечает Сэм, разве что не пожимая плечами.

— Может, начнем прямо сейчас? — интересуюсь я.

— Запросто. Но сперва мне нужно выпить кофе. Присоединитесь?

— С удовольствием, спасибо.

Он встает и выходит за дверь, которая, предположительно, ведет в какое-нибудь подобие кухни. Я вытаскиваю было блокнот, но передумываю и откладываю его. Лучше обрисую идею своими словами, вместо того чтобы читать заметки.

Сэм возвращается с маленьким подносом, на котором исходят паром две чашки. Он садится в то же кресло с блокнотом наготове и смотрит на меня.

— А теперь мне хотелось бы поговорить о «Бегом по высокой траве». Я, конечно, читал эту книгу, но мне хотелось бы сейчас освежить в памяти ваш стиль, его, так сказать, своеобразные черты, и у меня…

— Нет. Остановитесь, пожалуйста.

— Ладно. — Он поднимает бровь.

— Я хочу написать нечто совершенно иное. Не желаю возвращаться к прошлому. И уж точно не желаю писать о событиях, которые тогда происходили. Я имею в виду, в прошлом. Мне бы хотелось создать нечто современное и оригинальное. Если честно, именно поэтому у меня и возникли проблемы.

— Понимаю. Но даже если вы собираетесь изменить стиль, время и место действия, все равно неплохо бы сохранить в книге ваш голос. И чем больше я прочту ваших произведений, тем лучше. У вас есть тексты, которые можно почитать? Помимо вот этого, — он кивает в сторону лежащего на столике томика.

— Нет. Скажем так: я не готова ничего вам показать.

— Уверены?

— Абсолютно.

Сэм косится в сторону, будто обдумывая следующий шаг.

— Но сюжет у меня есть, — сообщаю я.

— Есть? Отлично. Давайте послушаем.

Я сосредотачиваюсь, закрываю глаза.

— Не обязательно начинать с начала, если вам так проще, — подбадривает Сэм.

— Да нет, все нормально, у меня получится.

И у меня действительно получается. Я ныряю в свою историю. Руки порхают, когда я описываю мокрые от дождя тротуары, окна и стеклянные двери: то, как главный герой легко перемещается из одной отражающей поверхности в другую; как женщина, за которой он следует, понятия не имеет о его присутствии. Сэм делает пометки и порой прерывает меня, чтобы задать вопрос. Мы говорим о точке зрения. Обсуждаем символизм образов. Мне начинает казаться, что будущая история о том, каково это — неистово любить, находясь в ловушке, когда тебя не видят и не слышат. Жить рядом с объектом своей страсти, оставаясь при этом незамеченным. Сэм говорит о символизме в литературе, о сопоставлении реальности и воображения. Мне это неинтересно, я лишь хочу, чтобы сердце забилось быстрее, и прерываю его. Мы обсуждаем, в каких направлениях мог бы развиваться сюжет. Происходящее будоражит, настолько мы захвачены возникающими идеями, и когда Сэм тянется через стол и прикрывает мне рот рукой, чтобы заставить меня его выслушать, я откидываюсь назад и хохочу. Его энтузиазм заразителен — или, наоборот, это мой энтузиазм передается ему? Моя маленькая история начинает нравиться мне по-настоящему. Теперь она кажется одновременно исключительной, неожиданной и увлекательной.

ГЛАВА 12

Я возвращаюсь домой, когда нет даже пяти, и, едва открыв дверь, понимаю: что-то не так. Это просто ощущение, похожее на фальшивую ноту. Я вижу в прихожей сумку Джима. Я собираюсь окликнуть его и тут слышу, как он шепчет:

— Эмма!

Я ахаю, оглядываюсь, но не вижу его. Однако по-прежнему слышу шепот:

— Эмма!

— Джим?

— Тс-с! Эмма, я тут.

Его голова возникает из-за двери, которая находится в другом конце гостиной; за ней начинается коридорчик к его кабинету. Я спешу через гостиную, несколько ошалев от жестов мужа, которые означают то «иди сюда», то «тихо».

— Что случилось?

— Тихо! — шипит Джим. Он хватает меня за руку, притягивает к себе и шепчет прямо в ухо: — Можешь заглянуть в кабинет, но осторожно, чтобы тебя не засекли? И скажи, есть ли у меня на мониторе зеленый огонек.

— Не понимаю, что…

— Тс-с! Тихо, Эмма. Пожалуйста, не шуми. Просто иди сюда, загляни в кабинет и скажи, виден ли зеленый огонек веб-камеры. Наверху. Включена она или нет.

От него пахнет потом — и еще чем-то едким. Я сразу понимаю, что дело плохо, но киваю и делаю, как он просит. Джим берет меня повыше локтя, и мы меняемся местами, будто выполняя па какого-то странного танца. Теперь я стою у двери в кабинет, прижимаясь к стене спиной, медленно поворачиваю голову, чтобы заглянуть внутрь, и…

— Господи боже! Нас ограбили!!!

Джим тянет меня назад, но я выскальзываю из его хватки и влетаю в кабинет, усеянный разбросанными вещами. На полу, на кресле, на рабочем столе валяются бумаги, книги, папки, раскрытые коробки вперемежку с их содержимым…

— Огонек горит? Наверху экрана, где вебкамера? Горит? — резко спрашивает от дверного проема муж.

Я потрясена. Везде, куда ни посмотришь, хаос.

— Когда это случилось? Что-нибудь пропало?

— Эмма! — снова окликает Джим.

Я смотрю на верх экрана и едва-едва вижу точку индикатора — неподсвеченную. Подойдя ближе, я вперяю в нее взгляд.

— Нет. Не горит.

— Уверена?

— Да! Уверена! — Я захлопываю крышку ноутбука. — Господи, Джим, что тут произошло? Нас ограбили? Ты проверил остальные комнаты?

Муж, пошатываясь, тоже заходит в кабинет и пристально смотрит на ноутбук, хотя тот и закрыт.

— Джим!

— Нет-нет-нет, никто нас не грабил. Я работал, вот и все.

Я жду продолжения — должно же быть продолжение, дескать, пришел вот домой, а тут такое, полиция уже в пути, — но не слышу ничего подобного.

— Так это твоих рук дело?

— На меня столько всего навалилось, Эмма.

Я окидываю кабинет взглядом, и мне делается страшно, потому что Джим, кажется, в буквальном смысле сошел с ума.

— Ты сам устроил этот хаос?

Он пытается объяснить, но осекается.

— Да что происходит?

— Дело… в работе. За мной подглядывают.

— Что?

— То ли меня снимают, то ли просто наблюдают за мной. Я уверен.

— Зачем? Кто?

— Уж не беспокойся, — он грозит мне пальцем, — тут у меня есть неплохая догадка.

— Ты о ком?

Джим озирается по сторонам, будто только сейчас заметил беспорядок, быстро нагибается и начинает собирать разбросанные папки и бумаги. Я касаюсь его плеча, но он стряхивает мою руку.

— Джим, прекрати! Кто за тобой следит?

— Они хотят… все потому, что… блин, Эмма, в моем деле всегда конкуренция. Если кто-то украдет наши алгоритмы, мы в жопе, ясно? Дошло до тебя? — Он выпрямляется, со всей силы тычет себе пальцем в висок и повторяет: — Дошло?

— Джим, подожди, успокойся.

Я подхожу ближе, заглядываю ему в глаза. Может, он накачался наркотиками? Даже не знаю, что и думать, никогда не видела мужа таким. Сердце в груди начинает частить, и я делаю глубокий вдох, заставляя себя успокоиться. На случай, если Джиму понадобится немедленная помощь, я должна быть предельно собранной. Беру обе его руки в свои:

— С чего все началось?

— Они… понимаешь, дело в нашем исследовании. Кто-то пытается опорочить его; опорочить меня. Поэтому приходится работать дома. — Он снова озирается, одновременно быстро и исподтишка, как зверь в капкане.

— Так ты тут весь день сидел?

— Нет. Да.

— Ладно, слушай, давай для начала приберем. Я помогу.

— Нет! — Джим быстро хватает с пола первые попавшиеся бумаги и кучей валит на стол.

— Джим, остановись. Пойдем-ка со мной. В гостиную. — Я наклоняюсь и беру мужа за руку, он высвобождается. Я делаю еще одну попытку.

— Перестань! — рычит он.

Но я не перестаю, и наконец после нескольких попыток Джим позволяет себя уговорить. Я осторожно, за руку веду его к дивану и усаживаю рядом с собой, но, кажется, муж меня почти не видит. Я прижимаюсь к нему, и мы сидим так некоторое время, его голова у меня на плече. Глажу мужа по волосам, пока его дыхание в конце концов не выравнивается. Мысли у меня путаются. У Джима действительно паранойя? Все симптомы налицо, но, может, за ним и правда шпионят? Тогда понятно, почему он в основном работает дома. Однако все же что-то тут не так.

— Я приготовлю поесть, хорошо?

Джим отстраняется, кивает, проводит ладонью по лицу. Я помогаю ему прилечь на диван, подкладываю под голову декоративную подушечку и смотрю на него. Он лежит с закрытыми глазами; похоже, ему удобно. А когда я поднимаю взгляд, то вижу в окне за диваном ее, Беатрис. Уголок ее губ приподнят в полуулыбке, в ухмылке. Я отворачиваюсь и иду в кухню.

Там я упираюсь обеими руками в край раковины и опускаю голову. В последние несколько дней поведение Джима становится все более и более странным. Я поверила ему, когда он сказал, что виной всему напряжение от работы. Или дело в деньгах, как намекнул Терри? Может же такое быть? Но даже это не объясняет сцены, которой я только что стала свидетельницей. Боюсь, не началось ли у Джима какое-нибудь нервное расстройство. Я открываю кран и умываюсь холодной водой.

Потом достаю из холодильника яйца и ветчину. Нужно приготовить омлет. Джим должен поесть, это важно. Может, у него просто заскок. Терри говорил, что все в «Форуме» подхватили какую-то хворь, и у Джима, похоже, начались осложнения. Небось, плохо себя чувствовал, но работать не перестал, даже наоборот — перенапрягся, ну и ел вдобавок плохо.

Я достаю молоко и замечаю на дверце холодильника бутылку белого вина. Достаю ее и наливаю себе стаканчик: заслужила. Мне это необходимо. Поможет успокоиться. Я режу ветчину, разбиваю яйца, заставляю себя сосредоточиться на том, как шкварчит и пенится на сковороде сливочное масло; оно брызжет мне на руку, и я слизываю крохотное пятнышко. Наверняка Джима тревожат данные; поддельные данные. Вот он и съехал с катушек. Что же нам делать? Мне никак не привести мысли в порядок. Раскладывая готовый омлет по тарелкам, я с удивлением вижу, что бутылка опустела.

* * *

— Ты не знаешь, Эм, какие мучения мне приходится выносить, какое давление, — говорит Джим, когда я ставлю тарелки на журнальный стол. Теперь тон у мужа мягкий. Он садится, проводит ладонью по лицу.

— Знаю, дорогой.

— Не знаешь. Даже понятия не имеешь. — Он вздыхает и произносит слова, которых я в жизни не ожидала от него услышать: — Может, пора все менять. Уйти из «Форума». Начнем все заново, только ты и я, переедем, откроем вместе новое дело. Мы с тобой, и больше никого.

Сердце у меня подпрыгивает. Я смотрю на Джима. Он все еще прикрывает глаза рукой, а потом опять проводит ладонью по лицу, и я вижу, что он вытирает слезы.

— Почему бы и нет, дорогой. Мы можем делать все, что захотим. Я всегда буду на твоей стороне. Вместе мы справимся, — бессвязно бормочу я.

— Ты не понимаешь, каково это. Прессинг, секретность…

Не уверена, что правильно расслышала последнее слово, но, кажется, это «страх».

Потом мы оба молчим, и я могу думать лишь об одном: Джим тоже понятия не имеет, через что прошла я. Ни малейшего.

— Может, перекусишь? — спрашиваю я, но когда оборачиваюсь к Джиму, оказывается, что он уснул и дышит во сне глубоко, ровно. Я приваливаюсь к нему, кладу голову ему на плечо.

— Мне многое известно о секретности и страхе. И о чувстве вины, — шепчу я. — Ты думаешь, будто я ничего не знаю об этом, но я знаю. — Я пьяна; лучше бы мне помолчать, но я не могу остановиться. — Знаешь, я ведь была там, когда она погибла. Господи, какой кошмар. — Я замолкаю и жду какого-то знака, по которому смогу понять, что муж меня слышит, но он спит, прикрыв глаза рукой и тихо похрапывая. — Беатрис. Она везде. Она меня пугает. Преследует. — А потом я прижимаюсь губами к уху Джима и очень тихо, но отчетливо шепчу: — Знаешь, это ведь я ее убила.

* * *

— Привет.

Я открываю глаза. Джим мягко гладит меня по щеке и улыбается. У него мокрые после душа волосы, он чисто выбрит, одежда свежая, отутюженная, и на миг мне представляется, что его помешательство было всего лишь сном. Но это не так. Я сажусь в кровати.

— И тебе привет. Сколько времени?

— Полвосьмого. Ничего, что я тебя разбудил? Мне на работу надо, но я хотел с тобой поговорить.

— Конечно, ничего. Наоборот, мне только в радость.

Я беру лицо мужа в ладони и заглядываю ему в глаза. Они чуть покраснели, чуть налились кровью, но, кажется, у Джима все будет в порядке. У нас обоих все будет в порядке.

— Хочу попросить прощения, Эм. Правда. Вот.

На тумбочке у кровати — поднос с дымящейся чашкой кофе, тостом с яичницей и стаканом апельсинового сока. На самом краешке притулился вырезанный из бумаги цветок в бокальчике.

— Не смог достать розу в такую рань. Надеюсь, сойдет и так? — Он переставляет поднос мне на колени.

— До чего… неожиданно, — отвечаю я. — Но чудесно, спасибо. Спал хорошо?

— Нормально. Спасибо, что не будила. Это мне и требовалось: беспрерывный десятичасовой сон.

— На диване было удобно?

— Выходит, что да, раз я дрых всю ночь и только полчаса назад проснулся.

Я смеюсь.

— Мне правда стыдно за свое поведение, Эмма.

— Я ужасно переволновалась. Что вообще происходит, в чем проблема?

Муж вздыхает, глядя в одну точку где-то у меня за головой, и я подавляю порыв обернуться и посмотреть, что там такое интересное. Потом его взгляд возвращается ко мне.

— В «Форуме» произошли кое-какие, скажем так, события, и я оказался в затруднительном положении.

— Что за события?

Джим замолкает, формулируя ответ.

— Это все по секрету, о’кей?

— Конечно.

— У нас проходит проверка, дело касается государственных контрактов. Мы должны соответствовать определенным стандартам.

— Ясно.

— И мне кажется, что некая неизвестная группа использует эту проверку в целях промышленного шпионажа.

— Серьезно?

— Поэтому я в основном работаю дома.

— Господи, ты уверен?

— С высокой долей вероятности. Но рисковать уж точно не хочется.

— Конечно! Может, обратиться в полицию?

— Обращусь, если добуду доказательства. Это ведь преступление. Но мне нужно время.

— Так, а насчет… — начинаю я неуверенно.

— Насчет веб-камеры? И моей реакции? — Джим улыбается. — Мой ноутбук подключен к Сети, поэтому существует техническая возможность подключиться к нему извне и рулить процессами. Я работал с данными, и вдруг вижу: камера включилась.

— Правда? Ты видел, как загорелся огонечек? — У меня отпадает нижняя челюсть. — Значит, кто-то на самом деле за тобой шпионит?

— Похоже на то, но камера работала всего пару секунд. Слушай, Эм, я психанул. Ты же знаешь, я и без того на взводе, время-то напряженное. Я… мы можем потерять все, если конкуренты завладеют нашими моделями и алгоритмами. Это будет конец всему, ради чего я трудился. Не знаю, может, мне и померещилось, что камера включилась, но я испугался. Подумал, что слежка вышла на новый уровень.

Как бы странно все это ни звучало, от слов Джима мне стало легче. Конечно, его рассказ попахивал теорией заговора, но, опять же, никогда нельзя знать точно. Вдруг они — кем бы ни были эти «они» — действительно используют проверку, чтобы выведать тайны Джима? Интересно, чего он больше боится: что неизвестные доберутся до его алгоритмов и прочих данных или что они поймут, что эти алгоритмы просто фальшивка? Думаю, ответ известен нам обоим. Я, конечно, не хочу, чтобы Джим жил в таком стрессе, но пусть уж лучше его поведение имеет под собой существенные основания, а не свидетельствует об опасном заболевании. Например, психическом расстройстве.

— А что говорит Терри?

— Да почти ничего. Сомневаюсь, что он понимает, насколько серьезно положение.

— Ясно.

— Ты же никому не расскажешь, правда?

— Конечно, дорогой.

— Прости, Эм, что я так остро среагировал. Теперь буду следить, чтобы высыпаться и не перенапрягаться. — Джим улыбается и гладит меня по щеке.

— Можно спросить тебя кое о чем? — решаюсь я.

— Разумеется.

— Это имеет какое-нибудь отношение к… ну, знаешь…

Над переносицей у него дергается жилка.

— К чему?

— Ну, к тому твоему исследованию. К базам данных для модели. Ты боишься, что они обо всем узнают? Узнают о проблемах, которые возникли с результатами…

Муж резко отодвигается от меня, чуть не свалившись с кровати.

— Блин, Эмма! Что ты такое говоришь? — Напряжение в его голосе бьет наотмашь. — Ты мне угрожаешь?

— Нет! Извини. Зря я спросила, прости.

Он хочет встать, но я неловко обхватываю его обеими руками:

— Не уходи. Прости меня. Останься, пожалуйста.

Вначале тело у него как каменное, но через некоторое время я чувствую, как муж расслабляется и наконец говорит:

— Ты тоже меня прости.

— Тебе нужно показаться врачу, Джим, пусть выпишет что-нибудь успокоительное, раз у тебя такой стресс.

— Ты права, я знаю. Так и сделаю. — Он снова гладит меня по щеке. — Я люблю тебя, Эм. Правда люблю. Ты меня поддержала.

— И я люблю тебя, Джим.

— Знаю. А теперь завтракай и отпусти меня на работу.

Он встает, и я его отпускаю. Скрепя сердце.

— К ужину вернешься?

Джим смотрит на меня, подняв одну бровь.

— Постараюсь, но приду поздно. У меня же сегодня встреча с бостонцами, помнишь?

— С бостонцами?

— Я ведь тебе рассказывал, ты в курсе.

— Ой, точно. Ну, если задержишься, оставлю тебе перекусить.

Джим качает головой:

— Не надо. Перехвачу чего-нибудь по дороге домой.

Когда он уходит, я ставлю поднос обратно на тумбочку, посмеиваясь над бумажным цветком. Потом откидываю одеяло и спускаю ноги с кровати, ощущая ступнями мягкий ковер. Я ничего не помню про бостонцов, и начались такие штуки после несчастного случая. Так что скорее уж мне нужно показаться врачу. Я постоянно что-то забываю. Может, я действительно схожу с ума и это у меня нервный срыв. Раньше мне казалось, что человек не должен понимать, когда у него случается нервный срыв, но кто его знает.

Я встаю, беру с вешалки на двери халат, иду прямиком в кабинет Джима и ахаю.

Там идеальный порядок. Я присматриваюсь, потом пытаюсь открыть картотечный шкаф, который снова заперт. Все бумаги вернулись на полки и лежат там аккуратными стопками. Я открываю стоящий на столе ноутбук, включаю его. Он с жужжанием просыпается, и на экране появляется окошко пароля. Но я и не пытаюсь проверить, какие файлы Джим хранит на жестком диске, а лишь хочу еще раз взглянуть на веб-камеру.

Она заклеена скотчем.

ГЛАВА 13

Я встаю под душ и говорю себе, что все будет хорошо. Не стану больше думать о своей забывчивости и нервных срывах, а собираюсь сосредоточиться на книге номер два, книге Сэма.

Наша вчерашняя встреча получилась просто замечательной, и будущая история теперь оживает у меня в голове.

Я быстро одеваюсь, потому что мне не терпится отправиться на работу. Не помню, когда меня в последний раз так радовал наступающий день.

Где-то в гостиной звонит телефон, я вчера его там оставила. Номер не определяется. Я отвечаю на звонок.

— Миссис Ферн?

— Да?

Мужской голос что-то говорит мне, но звучит он приглушенно, и я ничего не могу толком разобрать. Мой собеседник находится в каком-то оживленном месте вроде железнодорожного вокзала. Я зажимаю свободное ухо ладонью.

— Пожалуйста, нельзя ли погромче? Вас не слышно.

— Извините. Так лучше? Я доктор Джонсон, звоню из Нью-Йоркской пресвитерианской больницы в Квинсе. Вы знакомы с Фрэнки Бадосой?

— С Фрэнки? Да! С ним все в порядке?

— Сожалею, миссис Ферн, но мистер Бадоса пострадал в ДТП. Его привезли на скорой. Сотрудники сказали, что вы в списке тех, с кем нужно связаться. Вы сможете приехать немедленно?

Оказывается, не врут люди, говоря, что после таких новостей все мгновенно меняется. Мир плывет у меня перед глазами, ноги подкашиваются. Я вцепляюсь в спинку ближайшего стула и умудряюсь выговорить:

— Да, конечно. Сейчас выезжаю. — Потом задаю самый страшный вопрос: — Он поправится?

— Мы делаем, что можем, миссис Ферн.

О господи! Только не Фрэнки, дорогой Боженька, пожалуйста. Господи, пожалуйста, пожалуйста, Боже. Ноги у меня заплетаются. Я лихорадочно хватаю вещи — ключи, сумку, пальто. Закрываю за собой входную дверь и захожу в лифт, который как раз на моем этаже. В голове у меня снова и снова звучат слова доктора Джонсона: «Мы делаем, что можем». Это плохо.

Деннис работает у нас в доме консьержем. Он мне нравится. Крупный мужчина, высокий и плотный, он был бы к месту перед входом в ночной клуб и напоминает скорее вышибалу, чем привратника. Недавно он признался, что копит деньги на изучение акупунктуры. Тогда я посмотрела на его руки и удивилась, какие они чуткие. Если мне понадобится лечение иглами, я не против, чтобы Деннис их в меня втыкал.

— У вас все в порядке, миссис Ферн? — спрашивает он сейчас.

— Деннис, помогите мне, пожалуйста, добыть такси.

И он помогает.

На путь до больницы в Квинсе уходит сорок пять минут, всю дорогу я плачу и молюсь. Я вижу, как водитель поглядывает на меня в зеркало заднего вида с озабоченным выражением лица. Он не спрашивает, все ли у меня в порядке. Когда берешь такси до отделения неотложной помощи, объяснять свою нервозность не требуется.

Я врываюсь в двери, но в таких местах всегда царит хаос, и мне не сразу удается хоть с кем-то поговорить. Потом я объясняю, что хочу видеть Фрэнки, причем немедленно; я почти что родственница, и если они не верят, пусть позвонят ему в офис. Еще я говорю, что мне нужно сейчас же поговорить с доктором Джонсоном.

Прежде чем доктор Джонсон спускается в регистратуру, чтобы со мной встретиться, проходит еще двадцать минут. Он садится рядом в одно из пластиковых кресел, но я встаю и говорю ему:

— Я приехала, где Фрэнки? Могу я его увидеть? Как у него дела?

Однако врач несет какую-то ерунду, повторяет нелепицу, в которой до этого пытались убедить меня в регистратуре:

— У нас нет пациента с таким именем.

— Но вы мне звонили, — настаиваю я. — Велели немедленно приехать.

— Я не звонил вам, миссис Ферн. Вы ошиблись больницей.

Джонсон уходит, а я хватаюсь за голову. Мне хочется себя поколотить, потому что до меня наконец доходит очевидное. Я так зла на себя, что готова рвать волосы.

Нужно позвонить Бадосе.

Я так и делаю. Пальцы у меня дрожат. Я набираю мобильный номер Фрэнки, и он говорит:

— Привет, Эмма, в чем дело?

— Ни в чем, — отвечаю я, — позже тебе перезвоню. — И вешаю трубку.

* * *

Когда я подъезжаю на такси к дому, идет дождь, и Деннис любезно встречает меня с зонтиком. Все тело болит от напряжения, хочется лишь одного: принять ванну и завалиться спать, но я знаю, что не судьба.

— Как ваш друг, миссис Ферн? — интересуется Деннис.

— Мой друг, слава богу, далеко не так плох, как я сперва подумала. Спасибо, Деннис.

— Рад слышать, миссис Ферн.

— Я тоже рада, Деннис, благодарю вас.

Поворачивая ключ в замке, я понимаю: что-то не так. Трудно сказать, что именно, но в воздухе будто ощущается чужое присутствие. Я почти ожидаю увидеть на диване Беатрис, которая меня подкарауливает. Хотя там никого нет, тишина все равно кажется зловещей, и я обнаруживаю, что вхожу в собственную квартиру на цыпочках.

В гостиной я первым делом замечаю, что большая абстрактная картина на стене висит чуть криво. Я некоторое время смотрю на нее, гадая, с чего бы это. Нам нет нужды регулярно ее сдвигать, за ней же нет сейфа.

Сейф. Может, нас ограбили? Я быстро оглядываюсь, но все на местах, хоть и не совсем. Два кресла по обе стороны дивана чуть переставлены, на ковре остались следы ножек.

Я быстро обхожу комнату за комнатой, и везде та же история. Некоторые ящики не до конца задвинуты. Почти, но не совсем. Напольная ваза в коридоре слегка повернута, рисунок у нее по центру смотрит теперь на стену. И у меня в шкафу все тоже немного сместилось, будто вещи достали оттуда, а потом аккуратно положили на место.

Даже кухня не избежала общей участи: на плитках пола я вижу немного чего-то белого, вроде бы муки.

ГЛАВА 14