— Говорят тебе, брось ее сейчас же.

— Да оставь ее в покое.

Она мгновенно выхватила у него изо рта папиросу и бросила в камин.

— К чему это? У меня все равно их полный портсигар.

— Я выброшу их все.

— Ну ладно, я не буду курить. Дело вот в чем, дорогая Виолетта, ты не должна более говорить про это. Бывают вещи возможные, бывают и невозможные. Это — вещь безусловно и окончательно невозможная. Мы не можем вернуться к прошлому. С ним покончено навсегда.

— Тогда зачем же ты пришел сюда?

— Сказать тебе «прощай».

— Простое платоническое прощай?

— Конечно.

— В отдельном кабинете у Мариани?

— Почему же нет?

Она с горечью рассмеялась.

— Ты всегда был немножко сумасшедшим, Франк.

Он с серьезным видом облокотился на стол.

— Слушай, Виолетта. Вероятно, мы не увидимся больше.

— Мне кажется, это зависит не только от тебя, но и от меня.

— Я хочу сказать, что отныне мне не следовало бы более встречаться с тобой. Если бы ты была не совсем такой, какая ты есть, это было бы легче. Но такие женщины, как ты, не забываются. Это невозможно. Я не могу вернуться к прошлому.

— Очень сожалею, что так рассердила тебя.

В ее голосе звучала ирония, но он не обратил на это внимания.

— Мы были хорошими друзьями, Виолетта. К чему нам расставаться врагами?

— К чему нам вообще расставаться?

— Не будем говорить об этом. Смотри, пожалуйста, на вещи так, как они есть, и лучше помоги мне сделать то, что нужно, потому что ты знаешь, что мне нелегко. Если бы ты была доброй, славной девушкой, ты, как всякий другой товарищ, пожала бы мне руку и пожелала бы счастья. Ты ведь знаешь, что я поступил бы именно так, если бы ты выходила замуж.

Но Виолетту не так легко было умиротворить. Она молча пила чай, только изредка вставляя отрывистые замечания, но глаза метали молнии и предвещали бурю. Вдруг она вскочила и в одно мгновение очутилась между дверью и стулом, на котором сидел Франк.

— Довольно этих глупостей, — проговорила она. — Не думай, что ты так легко отделаешься от меня. Ты был моим, и ты моим и останешься!

Франк сидел, опершись руками о колени, и беспомощно смотрел на нее.

— О Боже мой! Неужели ты собираешься снова начать все это?

— Нет, — отвечала она с сердитым смехом, — этого я не собираюсь делать. Но я не из тех женщин, которые легко отдают завоеванное. Ты можешь говорить все, что тебе вздумается, но сделать это будет не так-то легко, мой милый мальчик. Я знаю тебя гораздо дольше, чем она, и ты останешься моим, или я подниму такой шум, что ты не возрадуешься. Тебе хорошо сидеть тут и проповедовать, но это не поможет, Франк. Так легко ты не отделаешься.

— С чего ты так рассердилась, Виолетта? Неужели ты думаешь выиграть этим?

— Я люблю тебя, Франк, люблю, может быть, именно настоящей любовью. И я не отпущу тебя. Если ты будешь мне противиться, то даю слово, тебе несладко будет жить в Уокинге!

Франк угрюмо смотрел в свою чашку.

— К тому же, что это вообще с тобой сделалось? — продолжала Виолетта, положив ему на плечо свою руку. — С каких это пор ты набил себе голову высоконравственными идеями? Когда я видела тебя в последний раз, ты, помнится, был так же весел, как и все другие. Теперь же, судя по твоим словам, приходится думать, что человек перестает жить, как только женится. Кто изменил тебя так?

— Я скажу тебе это, — сказал он, подняв на нее глаза. — Меня изменила моя жена.

— Черт с ней, с твоей женой!

В его глазах мелькнуло что-то новое, еще невиданное ею.

— Довольно! — сказал он резко.

— О, я вовсе не хочу ей ничего худого. Но каким образом удалось ей вызвать в тебе эту удивительную перемену?

Мысль о Мод смягчила Франка.

— Если бы ты только знала, какое благотворное влияние она оказывает на меня, как она деликатна не только в словах, но в самых задушевных своих мыслях, как она прекрасна и чиста, ты поняла бы, что одна мысль об измене ей внушает мне отвращение. Когда я думаю о том, как она сегодня утром сидела за завтраком, такая любящая и такая невинная…

Будь он менее красноречив, он был бы менее откровенен.

Виолетта вдруг вспыхнула.

— Невинная! — воскликнула она. — Такая же невинная, как и я.

Франк вскочил, и глаза его засверкали.

— Молчи! Как ты смеешь оскорблять ее. Да ты не достойна произносить ее имя!

— Я приеду в Уокинг, — проговорила Виолетта, задыхаясь.

— Можешь ехать к самому дьяволу, — сказал он и, позвонив, спросил счет. Она с изумлением смотрела на франка. Для нее это был совсем новый человек, который ей нравился даже более, чем прежний.

— Я не шучу, — прошептала она, когда они уже спускались по лестнице. — Даю тебе слово, что я приеду в Уокинг.

Он не обратил внимания на ее слова и, не простившись с ней, быстро вышел на улицу. Дойдя до угла, Франк обернулся и взглянул на нее. Она стояла у подъезда, высоко подняв гордую голову, в то время, как управляющий громким голосом звал извозчика. Кросс повернулся и быстро подошел к Виолетте.

— Прости, если я оскорбил тебя, — сказал он. — Я говорил слишком резко.

— Хочешь теперь задобрить меня, — насмешливо ответила она. — Все равно я приеду в Уокинг.

— Это как тебе будет угодно, — сказал он, помогая ей сесть на извозчика.

Глава XV

Опасность

Мы снова в той же маленькой светлой столовой, все так же весело играют лучи солнца на серебре посуды, все — по-прежнему, и даже разогреть тарелки Джемима снова забыла. Мод задумчиво сидела у стола и изредка вопросительно взглядывала на мужа, который угрюмо ел свой завтрак. На душе у Франка происходила борьба между совестью и инстинктом; инстинкт — это крепкая консервативная сила, между тем, как совесть — это выдумка последних дней, и поэтому легко предугадать, кто из двух возьмет верх.

Франк находился в нерешительности относительно того, рассказать ли Мод про свое свидание с Виолеттой или нет. Если она действительно собирается привести в исполнение свою угрозу, то, конечно, было бы лучше предупредить Мод, но возможно, что его увещевания подействуют, когда ее раздражение уляжется. К чему идти навстречу беде? Если она приедет, ничто из того, что он может сказать, не предотвратит ее. Если она не приедет, тогда нет надобности и говорить что-либо. Совесть подсказывала, что лучше рассказать все жене, инстинкт же говорил, что хотя Мод отнесется ко всему этому мягко, это все же отравит ее мысли и будет грызть ее сердце. И может быть на этот раз инстинкт был лучше совести. Не будь так любопытна, ты, молодая жена! А ты, молодой муж, не будь откровенен в своих воспоминаниях с ней. Есть вещи, которые можно простить, но забыть — никогда! Лучшее, что есть на свете, — сердце любящей женщины, — слишком нежно для того, чтобы разбивать его вульгарными воспоминаниями. Ты принадлежишь ей, она — тебе. Будущее связано с вами обоими. Оставьте же прошлое в покое.

— Ты не слишком поздно приедешь сегодня домой, Франк? — спросила Мод, украдкой взглядывая на мужа.

— Нет, нет, дорогая.

— Вчера я так долго ждала тебя.

— Да, я запоздал вчера, я знаю.

— Тебя задержали на службе?

— Нет, я пил чай с одним товарищем.

— У него дома?

— Нет, мы были в ресторане. Куда Джемима дела мои сапоги? Она, кажется, их и не чистила вовсе. Ах, вот они. Тебе ничего не нужно в городе? Ну, до свидания, дорогая! — Еще ни разу не случалось, чтобы он так торопился уйти.

Для человека, занятого службой, остается загадкой, как проводит время дома в одиночестве его жена. Впрочем, она и сама, наверное, не сумела бы объяснить этого. Нужно присмотреть за кухаркой, сбегать в кладовую, заказать обед и купить провизии на завтрашний день. Кроме того, шитье в доме никогда не прекращается. Франк стал гораздо осторожнее в своих ласках, обнаружив однажды вечером в зубах Мод целый десяток булавок. Затем нужно привести в порядок комоды, вычистить серебро, вымыть листья искусственных цветов и еще многое другое. Это едва ли оставляло Мод свободную минуту для того, чтобы пробежать две-три страницы модного романа. Много времени уходило на домашнее хозяйство, но еще больше требовали общественные обязанности. Розовый пеньюар снимается и надевается нарядное платье французского серого сукна с белой отделкой на груди. Поверх этого надевается серый жакет — и дама готова! Посещать знакомых и вести с ними разговор не так трудно, если вы знаете, что хорошо одеты. По вторникам Мод остается дома, все же остальные дни она разъезжает по знакомым, и так как она никого не хочет обидеть, то чувствует, что визитам ее никогда не будет конца. Пока Мод разъезжает по визитам, ее маленький столик в передней обыкновенно бывает завален карточками посетительниц. Таким образом этот нелепый и утомительный обычай продолжает отнимать время и энергию у своих жертв.

Для Мод приемы были вначале затруднительны. Выходила какая-нибудь дама, а Мод не имела понятия о том, кто она такая, причем посетительница очень редко снисходила до объяснений. Десять минут бестолкового, натянутого разговора о хорошей погоде, о лаун-теннисе и тому подобных пустяках, затем чашка чая и прощание. Мод стремглав бежит к столику с карточками и старается узнать, кто была только что ушедшая посетительница, но по обыкновению карточек было много, и она ничего не узнавала.

Сегодня Мод никуда не собиралась и к себе никого не ждала. Опасные часы визитов приходили к концу. Было около четырех часов, когда у дверей раздался чей-то резкий звонок.

— Госпожа Уайт, — доложила Джемима, отворяя дверь в гостиную.

— Райт, — поправила посетительница, входя. — Виолетта Райт.

Мод с приветливой улыбкой поднялась. Это была та своеобразная мягкая улыбка, которою улыбаются женщины, когда хотят, чтобы все вокруг казалось более приятным для окружающих. Любезность Мод никогда не была искусственной, потому что она обладала в большой доле искренностью, качество, о котором мы так часто говорим и так редко встречаем. Но посетительница не ответила на приветливость хозяйки. Они обе стояли и молча вглядывались друг в друга, одна высокая, зрелая, почти величественная, другая — по-детски прелестная, немного неуверенная в себе, но обе красивые, обаятельные, каждая по-своему. Счастливый Франк! И прошлое его, и настоящее были прекрасны. Но он был бы еще счастливее, если бы мог покончить с прошлым тогда, когда началось настоящее. Посетительница молчала, но ее темные глаза пристально рассматривали соперницу. Мод, приписывая это молчание смущению первого визита, попробовала завести разговор.

— Присядьте, пожалуйста, на это кресло. Очень любезно, что зашли ко мне.

По лицу Виолетты скользнула усмешка.

— Любезно! — проговорила она.

— Конечно. В Уокинге за последнее время поселилось много нового народа, и старым жителям очень трудно знакомиться со всеми.

— Ах, вот что. Вы считаете меня местной жительницей. Нет, я только что приехала из Лондона.

— Вот как! — сказала Мод и ждала объяснения. Но так как такового не последовало, то она добавила: — Надеюсь, что Уокинг вам понравится.

— Не думаю этого, — отвечала посетительница.

В ее голосе и манерах замечалось что-то очень нелюбезное. Мод подумала, что никогда еще ей не приходилось оставаться наедине с такой странной особой. Прежде всего ее внимание привлекла вызывающая, чувственная красота этой женщины с каким-то мрачным оттенком. Затем она усмотрела полное пренебрежение к внешним светским условностям. Это было ново для Мод, и она чувствовала себя немного смущенной. Но вместе с тем ей казалось, что в душе этой женщины таится какая-то глухая вражда по отношению к ней. Мод начала чувствовать себя почти несчастной.

Посетительница не делала никаких усилий, чтобы поддержать разговор. Она облокотилась на спинку кресла и продолжала внимательно рассматривать хозяйку. Эти назойливые глаза перебегали от черных кудрей до кончиков ботинок Мод, чуть-чуть видневшихся из-под юбки. Внимательнее всего эти глаза останавливались на лице хозяйки. Никто еще никогда так не осматривал Мод, и она в душе чувствовала, что осмотр этот далеко не дружелюбен.

Осмотрев свою соперницу, Виолетта с тем же холодным вниманием осмотрела все окружающее. Она, не стесняясь, оглядела обстановку комнаты и в своем воображении быстро нарисовала картину жизни людей, обитавших здесь. Мод еще раз попыталась завязать разговор, но безуспешно.

Виолетта продолжала молча спокойно осматриваться. Вдруг она быстро поднялась и подошла к столу, на котором стояла фотография Франка.

— Это ваш муж, мистер Франк Кросс?

— Да, вы его знаете?

— Немного. У нас есть общие знакомые, — сказала Виолетта с усмешкой. — Эта фотография снята, очевидно, после того, как я его видела в последний раз.

— Она снята вскоре после нашей свадьбы.

— Вот как. Он выглядит здесь весьма почетным добрым семьянином. Фотография льстит ему.

— Вы находите! — сказала Мод холодно. — А мое мнение, что он лучше не на фотографии.

Посетительница рассмеялась.

— Конечно, — сказала она, — таково должно быть ваше мнение.

В душе Мод начала шевелиться досада.

— Мое мнение справедливо, — сказала Мод.

— Разумеется, вы должны так думать, — отвечала гостья с тем же смехом.

— Вы, должно быть, в самом деле очень мало его знаете, если не согласны со мной.

— Да, должно быть, я действительно мало его знаю.

Мод в самом деле была очень рассержена. Она сидела с побледневшим лицом, нахмурив брови и крепко сжав губы, готовая сказать резкость этой странной женщине, осмелившейся с такой свободой и легкостью отзываться об ее Франке. На лице следившей за Мод посетительницы появилось другое выражение. Ее, по-видимому, интересовало и забавляло настроение хозяйки. Глаза Виолетты потеряли свой холодный блеск, и в них появилось что-то, похожее на одобрение. Она вдруг подошла к Мод и таким свободным и естественным жестом положила ей на плечо свою руку, что Мод не хватило духу оттолкнуть ее.

— Счастлив он, что у него такая славная маленькая жена, — сказала Виолетта.

Ее сильный характер и большое знание жизни были тем преимуществом над детски невинной Мод, каким обыкновенно обладает зрелый возраст над молодостью. Между ними не было и десяти лет разницы, но тем не менее Мод чувствовала, что не могла разговаривать с нею, как с равной. Спокойная уверенность посетительницы не позволяла Мод высказать свое неудовольствие; к тому же теперь на нее смотрела пара пристальных, но в то же, время и любезных глаз.

— Вы его очень любите, значит?

— Конечно. Ведь он мой муж.

— Это еще ничего не доказывает.

— Вы сами замужем. Разве вы не любите вашего мужа?

— Дело не в том. Любили ли вы когда-либо кого-нибудь другого?

— Нет, никогда.

Мод удивлялась сама себе, но вопросы ставились таким простым, дружеским тоном, что не отвечать на них было невозможно. К тому же она была рада, что недружелюбное отношение гостьи, стало, по-видимому, исчезать.

— Счастливая! Значит вы действительно вышли замуж за единственного человека, которого любили.

Мод улыбнулась и кивнула головой.

— Как прекрасно! Я думала, что это случается только в романах. Как, должно быть, вы счастливы!

— Я в самом деле очень, очень счастлива!

— И, кажется, вы этого заслуживаете. К тому же, вы действительно очень красивы. Если бы я была мужчиной, я непременно ухаживала бы за вами. И, конечно, вы уверены, что ваш муж никогда никого, кроме вас, не любил. Я думала, что это тоже случается только в романах.

В последних словах гостьи Мод уловила что-то резкое и ироническое, что ее сильно задело. Она быстро подняла глаза и во взоре своей собеседницы с изумлением прочла затаенную боль. Но через минуту лицо Виолетты приняло опять прежнее выражение.

— Простите меня, но мне очень хочется дать вам один маленький совет. Не будьте эгоистичны в вашей семейной жизни.

— Эгоистичны!

— Да, есть такой особенный семейный эгоизм, который во многом хуже личного. Люди любят друг друга, замыкаются от света, совершенно перестают думать о других, и пусть хоть весь мир летит в преисподнюю, — им все равно, лишь бы не трогали их любви. Вот что я называю семейным эгоизмом. Это грешно и стыдно.

Мод в изумлении смотрела на эту странную женщину. Она говорила быстро и горячо, как будто это были ее сокровенные мысли, которые она долго хранила и не могла больше сдерживать. — Вспомните о женщинах, которые менее счастливы, чем вы. Вспомните о тысячах, что умирают от жажды любви, и любовь не приходит к ним; сердце, которое тоскует и рвется к тому, что ему должна дать природа. Но природа не платит долгов. Вспомните одиноких женщин, и в особенности вспомните своих несчастных сестер, в которых женщина говорит сильнее всего. Вот этот семейный эгоизм и запирает двери каждого дома перед этими несчастными. Когда я вспоминаю свое… Виолетта остановилась, будучи не в силах более сдерживать рыдания. Она прислонилась к камину и закрыла лицо руками. В одно мгновение Мод, сама вся в слезах, была подле нее.

— Дорогая миссис Райт, не плачьте, — прошептала она. Ее маленькая ручка ласково легла на мягкие каштановые волосы гостьи. — Не плачьте! Мне кажется, вы много страдали. О, если бы я могла хоть чем-нибудь помочь вам!

Но эти случайные припадки слабости никогда не продолжались у Виолетты слишком долго. Она быстро смахнула слезы, выпрямилась и, взглянув на себя в зеркало, рассмеялась.

— Мисс Селандин удивилась бы, увидав, как я прекрасно исполнила одну из ее главных ролей, — сказала она, поправляя шляпку и приводя в порядок свои волосы. Мод, забыв свои слезы, начала помогать ей.

— Ну, довольно, — сказала, наконец, Виолетта. — Мне очень жаль, что все это так вышло. Вообще же я не очень сентиментальная. Однако мне пора, а не то я опоздаю на поезд.

— Как это странно! — сказала Мод, взглядывая в зеркало на свое заплаканное личико. — Вы провели здесь всего несколько минут, и тем не менее я чувствую, что во многом вы мне ближе всех других женщин. Как могло это случиться? Что могло соединить нас? И что еще более удивительно, так это то, что ведь вы вошли сюда с недружелюбным чувством ко мне, и я надеюсь, что вы не обидитесь, если я скажу, что с первого взгляда вы мне не понравились. Но это прошло. Теперь я хотела бы видеться с вами каждый день. Когда я буду в городе, я непременно навещу вас.

Глаза Виолетты смотрели по-прежнему любезно, но она отрицательно покачала головой.

— Нет, больше мы, вероятно, никогда не увидимся. Мне нужно было увидеть вас, и я вас увидела, на этом должно кончиться.

У Мод задрожали губы, как это бывало всегда, когда она чувствовала себя обиженной.

— Зачем же вы тогда хотели меня видеть?

— Потому что я немного знакома с вашим мужем, и мне было интересно узнать, какого рода жену он себе выбрал.

— Надеюсь, вы не разочарованы, — спросила Мод, лукаво улыбаясь.

— Я одобряю его выбор. Он сделал даже лучше, чем я ожидала.

— Вы, значит, были не высокого мнения о его вкусе?

— Наоборот, о его вкусе я всегда была самого высокого мнения.

— Вы только немного знакомы с моим мужем, но я вижу, что вы хорошо знаете жизнь. Я часто спрашивала себя, такая ли жена, как я, нужна Франку. Может быть какая-нибудь другая женщина подходила бы к нему гораздо лучше, чем я. Как вы думаете, миссис Райт?

С минуту посетительница молча внимательно смотрела на открытое славное лицо стоящей перед ней женщины.

— Я думаю, — сказала она медленно, как бы взвешивая каждое слово, — что вы именно такая, какая нужна ему. У вас благородная душа. Мужчина может опуститься очень низко из-за женщины, но женщина может и поднять его очень высоко. Не будьте слишком мягки с ним. Никогда не уступайте ему, если чувствуете, что вы правы. Тогда он будет не только любить, но и уважать вас, а это гораздо сильнее одной любви.

Ее мнение было высказано с таким убеждением, что Мод не могла скрыть своей радости. В словах этой загадочной женщины были заметны и большой опыт и знание жизни.

— Как я вам благодарна! — вскричала Мод. — Я чувствую, что все, что вы говорите, — правда. С Божьей помощью я и буду такой женой моему Франку.

— Прежде чем уйти, позвольте мне дать вам еще один совет, — сказала Виолетта Райт. — Будьте всегда одинаково внимательны к мужу и не переставайте все время любить его, как любили до свадьбы. Выйдя замуж, женщины часто меняют свое отношение к мужчинам, и это большая ошибка. Сколько раз это бывало причиной несчастья. Стремитесь к тому, чтобы ваш муж был окружен удобствами. Может быть, он и без них может легко прожить, но ему будет дорого ваше внимание. Если этого не будет, то он, может быть, ничего вам не скажет, но он это наверняка заметит. «Она изменилась», — подумает он, и с этого мгновения он сам начнет меняться. Не забывайте этого. Хотя надо сознаться, что с моей стороны очень нерасчетливо советовать вам все это.

— Вы очень добры ко мне, и все, что вы говорите, очень верно. Но почему это нерасчетливо?

— Я хотела только сказать, что ведь лично я совсем не заинтересована в этом деле. Не все ли мне равно, будет ваш муж любить вас или нет? И все-таки… — Она вдруг обняла Мод и поцеловала ее в щеку. — Славный вы человек, и я надеюсь, что вы будете счастливы.

Выбравшись из толпы только что приехавших из Лондона, Франк Кросс быстро направился среди сгущавшихся сумерек по грязной тропинке, что кратчайшим путем через поле вела от станции к его дому. Вдруг в темноте навстречу показалась высокая женская фигура, и сердце Франка упало: он узнал Виолетту.

— Виолетта!

— Здравствуй, Франк! Я догадалась, что это ты, хотя эти высокие шляпы и черные пальто делают всех так похожими друг на друга. Твоя жена будет рада видеть тебя.

— Виолетта! Ты разрушила наше счастье. Как у тебя хватило духу на это! Бог свидетель, что я говорю это не ради себя. Но когда я думаю о том, что ее доверие ко мне разбито…

— Пустяки, Франк, во всем этом нет решительно ничего трагического.

— Разве ты не была у меня?

— Конечно, была.

— И ты видела ее?

— Да.

— Ну, тогда…

— Я не выдала тебя, мой милый. Я была образцом добродетели. Даю тебе слово, что все в порядке. У ней прекрасная душа, Франк. Ты и мизинца ее не стоишь. И знаешь, Франк, если бы вчера ты остался со мной, я никогда не простила бы тебе этого. Никогда! Я уступаю тебя ей. Но только ей, и никому больше. Если когда-нибудь я услышу, что ты изменяешь ей, этой милой, славной женщине, я заставлю тебя проклясть тот день, когда ты впервые встретил меня. Клянусь тебе в этом, Франк.

— Согласен, Виолетта.

— Хорошо. Теперь поцелуй меня на прощанье.

Она приблизила к нему свое лицо, и он крепко поцеловал ее. В петлице пальто у него был вдет какой-то уже засохший цветок. Виолетта взяла его себе.

— На память о нашей дружбе, Франк, — сказала она. — Прощай!

Она кивнула головой и скрылась в темноте по направлению к большой дороге, что вела к станции. Молодой человек, севший на поезд в Байфлите, был очень изумлен, увидев в углу купе молодую женщину, которая горько рыдала.

Мод целый вечер рассказывала Франку о необычайном визите. — Как жаль, что ты ее мало знаешь, мне очень хотелось бы узнать о ней более подробно. Сначала я приняла ее за сумасшедшую, затем нашла ее просто отвратительной, и в заключение она показалась мне самой умной и милой женщиной на свете. Сначала она рассердила меня, потом напугала, затем огорчила, под конец сделалась очень любезной и в конце концов совершенно очаровала меня. Никогда еще никто не производил на меня такого впечатления, как она. Она — очень умная женщина.

— Умная?

— Да, и она сказала, что я — о, я не могу повторить этого — она сказала обо мне много хорошего.

— Значит, она действительно умная женщина.

— И она такого высокого мнения о твоем вкусе.

— Неужели?

— Знаешь, Франк, я серьезно думаю, что в глубине души она сама была немного влюблена в тебя.

— О, Мод, какие смешные мысли тебе иногда приходят в голову! Слушай, дорогая, ведь мы сегодня отправляемся на обед, и поэтому давай скорее одеваться.

Глава XVI

Последний аккорд дуэта

Для молодых женатых людей нет жизни лучше, чем вдвоем. Но вот в эту жизнь вторгается маленькое шумное существо и нарушает сладостную интимность. Появление этого третьего является началом новой жизни и для них и для него; жизни более полезной и более постоянной, но никогда не более сосредоточенной. Это маленькое существо с блестящими глазенками отвлечет на себя часть внимания и любви матери, так как одни только страдания, сопряженные с его появлением, наполняли ее сердце жалостью к нему. Не так обстоит дело с отцом. К чувству отцовской гордости примешивается чувство вражды за муки, причиненные матери, и воспоминание об этих страданиях еще долго остается в его памяти. Жалость, беспокойство и беспомощность, которые он испытывает, делают и его участником этой семейной трагедии. Недаром часто в таких случаях люди соболезнуют более мужчине, нежели женщине.

Наступило время, когда Мод почувствовала себя больной, затем в продолжение нескольких месяцев она чувствовала себя лучше, и наконец появились указания, что приближается день, одна мысль о котором наполняла душу Франка тоской и смятением. Что касается Мод, то она со стойкостью и мужеством, свойственным в это время женщинам, с суровым спокойствием ждала того, что было неизбежно. Для него это был кошмар, от которого холодело его сердце, и он сам весь обливался холодным потом. У Франка были крепкие нервы, когда дело касалось его одного, но они отказывались служить ему, когда страдала Мод. Он нервничал и раздражался и думал в то же время, что никто этого не замечает. Сотни примеров не убелят человека в том, что невозможно обмануть женщину, которая любит. Мод неизменно, но внимательно следила за мужем и строила свои планы.

— Знаешь, дорогой, — сказала она однажды вечером, — если ты можешь получить отпуск на неделю теперь, я думаю, ты превосходно сделал бы, приняв предложение мистера Милдмея провести несколько дней в Норвиче.

Франк широко раскрытыми глазами смотрел на нее.

— Я-то! Теперь!

— Да, дорогой, теперь, сразу же.

— Именно теперь!

Мод взглянула на него тем невинным и чистосердечным взглядом, которым смотрит женщина тогда, когда имеет намерение обмануть.

— Ну да, на следующей неделе. Ты встряхнулся бы и набрался бы сил, тебе это так необходимо. А этого я жду через две недели, не раньше.

— Набраться сил мне? Да при чем тут я! Нет, дорогая, об этом не может быть и речи.

— Но ведь ты мог бы получить отпуск?

— О да, вполне свободно.

— Ну, поезжай тогда, Франк.

— Оставить тебя одну в такое время!

— Да нет же, ведь ты вернешься к тому времени.

— А вдруг это случится сразу, скорее, чем ты ждешь? Нет, Мод, я никогда бы не простил себе этого. Это невозможно.

— Но ведь ради меня…

— Довольно, Мод. Оставь это.

Иногда Франк бывал очень упрям, и Мод поняла, что теперь его будет трудно уговорить. Она была в одно и то же время и обрадована и разочарована, но более обрадована, чем разочарована и потому подошла и поцеловала мужа.

— Какой ты упрямый мальчик! Наверняка знать, конечно, нельзя.

Мод уступила, но это могло значить только то, что она бесповоротно решила настоять на своем. Она попробовала здесь, попробовала там, сначала через одного приятеля, затем при помощи матери. Но Франк оставался непоколебим. Над страданиями, что ее ожидали, Мод ни минуты не задумывалась, но мысль, что ее Франк будет мучиться, была для нее нестерпима. Она ставила себя на его место и ясно видела, чего это будет ему стоить, если он в это время останется дома. Разными хитростями она пробовала удалить его, но Франк не поддавался. И вдруг она заметила, что было уже слишком поздно.

Наступило утро, когда она вполне убедилась в этом. Франк, забежавший к ней прежде чем отправиться в город, сидел и ни о чем не догадывался.

— Ты ничего не ела, дорогая.

— Не хочется, Франк.

— Может быть, когда ты встанешь…

— Видишь ли, милый, я предпочла бы остаться в постели.

— Разве тебе…

— Да нет же! Я просто хочу возможно больше пользоваться покоем до следующей недели, когда мне понадобятся все мои силы.

— Родная моя, я десять лет своей жизни с удовольствием отдал бы за то, чтобы только благополучно прошла будущая неделя.

— Глупый человек! Но все-таки я думаю, будет лучше, если я останусь в постели.

— Ну, конечно.

— У меня немного болит голова.

— Не лучше ли все-таки посоветоваться с доктором Джорданом, может быть, он найдет нужным прописать что-нибудь.

— Ты думаешь? Тогда заверни к нему по дороге и попроси навестить меня.

Но дело было гораздо серьезнее простой головной боли. Когда вечером Франк вернулся домой, на столе в передней он увидел записку Мод.

«Дорогой мальчик, — писала она в самом чистосердечном тоне, — голова у меня все еще болит, и доктор Джордан нашел необходимым, чтобы меня никто не беспокоил. Конечно, я сейчас же пошлю за тобой, как только мне хоть немного будет лучше, но до тех пор мне следует оставаться одной.»

Было так необычно не слышать, возвратясь домой, знакомого шелеста платья, раздававшегося всегда, едва только Франк успевал открыть дверь. Передняя и столовая казались такими неуютными, когда в них не мелькало приветливое личико Мод. Франк, как потерянный, бесцельно бродил на цыпочках по комнатам и, подойдя к окну, увидел, что сосед Гаррисон, с плетеной корзиной в руках, вошел в калитку и идет к дому. Франк отворил ему дверь.

— Не шумите, Гаррисон, — сказал он, — моей жене плохо.

Гаррисон тихо свистнул.

— Уже?..

— Нет, нет, не это. Только ее нельзя беспокоить, у нее головная боль. Этого мы ждем на следующей неделе. Заходите сюда, давайте покурим. Очень любезно, что вы принесли эти цветочные луковицы.

— Я сейчас еще принесу.

— Погодите минутку, успеется. Садитесь и закуривайте трубку. Опять там кто-то ходит наверху. Это, должно быть, эта тяжеловесная Джемима. Еще разбудит Мод, чего доброго. В такое время головная боль должна быть вдвое мучительна.

— Да, у моей жены было то же самое. Нет, благодарю вас, я дома только что напился чаю. У вас усталый вид, Кросс. Не волнуйтесь так.

— Я не могу отделаться от мысли о том, что будет на следующей неделе. Ну что я могу сделать, если случится что-нибудь неладное? Я до сих пор и понятия не имею, до чего может изнервничаться человек. А она — святая женщина, Гаррисон, настоящая святая. Вы представить себе не можете, что она придумала.

— Что такое?

— Она знала, что мне будет стоить сидеть здесь и сознавать, что я бессилен помочь ей, пока она там будет мучиться. И вот она попробовала обмануть меня, — сказала, что это произойдет не через несколько дней, а не раньше, как через две недели, и предложила мне пока что уехать погулять дней на пять или шесть. Это был ее план, и она так ловко уговаривала меня, что я чуть было не попался. Ну, подумайте только, как она заботится обо мне и совершенно при этом забывает себя. Ради меня она готова была в такую минуту остаться одна, без всякой поддержки. Она все время старалась спровадить меня в Норвич.

— Она считает вас, должно быть, очень простодушным человеком.

— Да, это была отчаянная попытка обмануть меня. Неужели она хоть на минуту могла подумать, что я инстинктивно не угадаю, когда я ей буду нужен. Но все-таки, кто другой на ее месте поступил бы так? Вы меня извините, Гаррисон, что я вам болтаю обо всем этом.

— Дорогой мой, вам именно это и нужно. Вы слишком разнервничались, ведь так и здоровье свое пошатнуть можно. В сущности, все это не так серьезно, как вы думаете. Вы преувеличиваете опасность.

— Вы находите?

— Моя жена уже два раза испытала это. В одно прекрасное утро вы по обыкновению уйдете в город, а когда вернетесь, то все уже будет кончено.

— Ну уж нет. Как только моей жене будет худо, я никуда не уйду из дома. Что бы она ни говорила, я знаю, что это придаст ей силы и мужества, если она будет знать, что я здесь. Я уже предупредил в конторе.

— Вы можете не знать, что оно приближается.

— Нет, я уже позабочусь об этом. Итак, вы думаете, что все это не так страшно, Гаррисон?

— Конечно, нет. Это скоро проходит.

— Скоро! А что вы называете скорым?

— Джордан провел там шесть часов в первый раз.

— Господи Боже! Шесть часов! — Франк вытер выступивший на лбу пот. — Они, вероятно, показались целой вечностью.

— Да, они, конечно, показались долгими. Я в это время работал в саду. Это самое лучшее. Нужно только что-нибудь делать, и тогда время не так тянется.

— Совершенно верно, Гаррисон. Вам не кажется, что здесь чем-то пахнет? Как будто какой-то тяжелый сладковатый запах. А может быть, это мое воображение. Нервы у меня так натянулись за последнее время. Но ваша мысль превосходна, я сейчас непременно займусь чем-нибудь. Пойду выкопаю в саду все цветы и пересажу их в палисадник перед домом.

Гаррисон рассмеялся.

— Я предложу вам нечто менее геройское, — сказал он. — Я принес вам луковицы растений, вы могли бы посадить их. А я, кстати, сейчас пойду и принесу остальные. Не запирайте дверей за мной, я вернусь минут через пять самое большое.

— Хорошо, а эти я пока отнесу в теплицу. — Франк взял корзину с луковицами и положил их все на деревянную полку в теплице, прилегавшей к заднему фасаду дома. Когда Франк вышел в сад, он услышал шум, доносившийся откуда-то из кустов, что росли под окнами комнаты, где находилась Мод. Оказалось, что в кустах возился какой-то котенок. Шум был не очень велик, но Франк решил, что все же котенок может обеспокоить Мод, и поэтому, взяв грабли, принялся выгонять его. Вскоре шум замолк; Франк вернулся в столовую, закурив трубку и стал ждать возвращения Гаррисона.

Вскоре надоедливый котенок опять где-то завозился под окнами, но шум был еле слышен, и Франк решил не двигаться с места. Наверху все время слышались тяжелые шаги Джемимы или еще кого-нибудь. Ему вдруг сильно захотелось на цыпочках пробраться наверх и взглянуть на Мод. Ведь ходили же там другие люди, отчего же было не пойти и ему? И все-таки Мод сказала, что когда будет можно, она позвонит или пошлет за ним, так что, пожалуй, будет лучше оставаться в столовой и спокойно ждать. В это время в передней раздались чьи-то тяжелые шаги, и Франк, сидевший в кресле спиной к двери, через плечо, неясно увидел чью-то входившую фигуру, которая что-то держала в руках. Полагая, что Гаррисон мог бы вести себя в передней потише, Франк немного рассердился и даже не повернул головы.

— Снесите в кладовую, — сказал он довольно холодно.

— Зачем в кладовую?

— Мы их обыкновенно там держим. Но вы можете положить это под стол или в угольницу, или куда вам только будет угодно, при условии, что вы, наконец, перестанете шуметь.

— Слушайте, однако, Кросс…

Но Франк вдруг вскочил с места.

— Черт бы побрал этого проклятого котенка. Он, кажется, забрался в комнату.

Перед Франком стоял суровый, но улыбающийся старый доктор. В руках у него было что-то маленькое, круглое, закутанное в темную шаль. Сквозь небольшое отверстие спереди виднелся миниатюрный кулачок с крошечными пальчиками. Затем показалась и вся ручонка, делавшая какие-то движения, как будто ее владелец сам искренно радовался своему благополучному появлению на свет. «Вот и я, добрые люди! Ура!» — говорила, казалось, эта ручонка. По мере того, как отверстие увеличилось. Франк вслед за энергичным кулачком увидел широко раскрытые ротик, маленький носик, похожий на пуговку, и два глаза, сжатых так крепко, что казалось, владелец их принял решение ни при каких обстоятельствах не обращать внимания на тот новый мир, в котором ему пришлось очутиться.

— Что! Что это такое?

— Ребенок.

— Ребенок? Чей ребенок?

— Ваш, конечно.

— Мой ребенок? Откуда… откуда вы его взяли?

Доктор Джордан расхохотался.

— Что с вами, Кросс? Вы точно только что проснулись от глубокого сна. Ваша жена целый день чувствовала себя плохо, но теперь все прошло, а это ваш и ее сын — я в жизни не видел лучшего мальчугана, в нем более семи фунтов весу!

Франк был человек очень гордый по природе и не легко выдавал себя. Если бы он был один, он наверное упал бы на колени и возблагодарил бы Бога. Но он был не один — и перед доктором стоял бледный, с виду спокойный человек, которому доктор в душе пожелал иметь побольше чувства.

— Ну, — сказал он нетерпеливо. — Как она себя чувствует?

— Отлично. Вы не хотите взять вашего сына на руки?

— Могу я видеть ее?

— На пять минут. Это не принесет ей вреда.

Доктор Джордан впоследствии рассказывал, что подымаясь наверх, Франк шагал через пять ступеней сразу. Кормилица, встретившаяся ему тогда на лестнице, до сих пор уверена, что жизнь ее висела тогда на волоске. Мод лежала белая, как подушки, на которых покоилась ее голова. Ее губы, хотя бескровные, все же улыбались.

— Франк!

— Моя милая, славная девочка!

— Ты ничего не знал! Верно, Франк? Скажи мне, что ты ничего, ничего не знал…

При этом жадном вопросе гордость, что до сих пор сдерживала чувства Франка, мгновенно исчезла. Он упал на колени и, обхватив руками любимую женщину, зарыдал, как ребенок. Лицо Мод было мокро от слез. Он не заметил, как вошел доктор и дотронулся до его плеча.

— Я думаю, вам лучше уйти теперь, — сказал он.

— Простите, что я такой сумасшедший, — сказал Франк, густо покраснев. — Это было выше моих сил.

— Извиняюсь перед вами, — отвечал доктор, — я был несправедлив по отношению к вам. Но сейчас будут одевать вашего сына, и в спальной едва ли хватит места для трех мужчин.

Франк сошел вниз, машинально закурил трубку, сел, подперев голову обеими руками и устремив взор в надвигавшуюся темноту. На небе ярко сверкала одинокая звездочка, и глубокая тишины нарушалась только чириканьем какой-то ночной птички. Наверху слышались шаги и глухой шум голосов, а среди всего этого выделялся тонкий резкий крик, — его крик, крик этого нового человека, который отныне будет составлять с ним одно целое. И пока Франк прислушивался к этому крику, к чувству радости стало примешиваться и чувство печали, так как он ясно видел, что теперь все изменится. И как бы ни была стройна и согласна их будущая жизнь, прежнего тихого, задушевного дуэта уже быть не могло. Отныне это было трио.

Глава XVII

Трио

(Отрывок из письма миссис Кросс к автору)



«Мне кажется странным, что вы с такою уверенностью утверждаете, что наш ребенок великолепен, и затем вы еще говорите, что он во многом отличается от других детей. Вы совершенно правы, но ни я, ни Франк не можем себе представить, откуда вы это можете знать. Вы, вероятно, очень умны, если сумели угадать это. Когда вы будете писать нам, пожалуйста, скажите, как вы это открыли.

С вашей стороны очень любезно спрашивать о ребенке, и потому мне хотелось бы рассказать вам о нем, но Франк не советует начинать, так как во всем доме только одна пачка бумаги. Но я буду очень коротка, не потому, что мне нечего рассказать, — вы себе представить не можете, что это за милый ребенок, — но потому, что он каждую минуту может проснуться, И если это случится, у меня останется свободной только одна рука, тогда как другою мне придется его укачивать, а при таких условиях бывает очень трудно сказать именно то, что хочется. Но я должна заметить, что не умею письменно излагать свои мысли. Франк сделал бы это отлично. Но у моего сына так много милых и прямо замечательных привычек, что мне следовало бы уметь рассказать вам о них.

Будет, может быть, лучше, если я нарисую один из его дней — а его дни так похожи друг на друга. Никто не может сказать, что он непостоянен в своих привычках. Утром прежде всего я отправляюсь к его кроватке, чтобы посмотреть, не проснулся ли он — хотя, конечно, я знаю, что этого не может быть, потому что он всегда дает вам знать о своем пробуждении — такой милый мальчик! Тем не менее, я все-таки иду и нахожу, что все спокойно, и что от моего мальчика виден только крошечный вздернутый носик. У него совершенно такой же нос, как у Франка, с тою только разницей, что у Франка он горбатый, а у этого — вздернутый. Затем, когда я наклоняюсь над его кроваткой, раздается короткий мягкий вздох. Под пуховым одеялом происходит нечто вроде землетрясения, и затем оттуда показывается маленькая ручонка и начинает шаловливо размахивать в воздухе. Один глаз его раскрывается наполовину, как бы для того, чтобы посмотреть, нет ли опасности открыть и другой глаз. И затем, видя, что оставленная им вчера вечером бутылочка пуста, он издает долгий жалобный вопль. В одно мгновение сын в моих руках, и снова совершенно довольный играет кружевом моего пеньюара. Когда же мальчик видит, что все готово к купанью, то совсем приходит в веселое настроение и начинает смеяться. Вероятно, что-нибудь ужасно смешное случилось с ним прежде, чем он появился на свет, потому что с тех пор не было ничего, что могло бы объяснить ту веселость, которая часто мелькает в его глазах. Когда он смеется, Франк говорит, что он походит на доброго старого гладко выбритого монаха, краснощекого и добродушного. Он глубоко интересуется всем, что находится в комнате, следит глазами за кормилицей, взглядывает в окно и критически рассматривает мои волосы и платье. Он любит распущенные волосы, и если его взгляд падет на что-нибудь блестящее, это вызывает его улыбку. А улыбка его — это нечто поразительное. Он лежит, посматривая вокруг себя большими серьезными голубыми глазами, как вдруг все лицо его светлеет, уголок рта поднимается кверху, а щеки покрываются ямочками. У него такой милый и невинный вид и к то же время он выглядит так хитро и забавно, что его сумасшедшей матери хочется в одно и то же время и плакать и смеяться. Затем начинается купание, причем малютка требует большого доверия к себе. Он убежден, что только его собственные усилия спасают его от потопления, поэтому кулачки его отчаянно сжаты, ножки все время бьют по воде, и он недоверчиво следит за каждым движением матери и кормилицы. После этого его одевают, и это ему нравится. Сначала он улыбнется, но потом вдруг вспоминает, что он еще не завтракал. Улыбка мгновенно исчезает, маленькое личико делается красным и сердитым, покрывается все крошечными морщинками и раздается отчаянный вопль. Бедный малютка! Если ему немедленно же не подадут его бутылки, он будет отчаянно кричать и колотить руками в воздухе, пока не получит требуемого. Он так напоминает мне иногда своего отца. Мальчик схватывает мои пальцы, платье или еще что-нибудь и подносит их к ротику, но увидя, что это не то, что ему нужно, сердито отбрасывает в сторону. Когда он, наконец, получает свою бутылочку, он немедленно превращается в самое благодушное существо на свете и начинает сосредоточенно сосать большими глотками. После этого, хорошо вымытый и накормленный, он сидит и наблюдает все происходящее вокруг него. Я уверена, что у него отцовский ум, и что все свои наблюдения он использует в будущем, потому что он замечает решительно все. Я ранее думала, что маленькие дети глупы и равнодушны — и может быть другие дети и в самом деле таковы, — но он никогда не бывает равнодушен. Иногда что-нибудь ему нравится, и он радуется, иногда сердится, иногда чем-нибудь особенно заинтересуется, но всегда ум его чем-нибудь занят. Когда я вхожу в комнату, он всегда смотрит на мою голову и очень радуется, если на мне надета шляпа с цветами. Когда я его только увидела, первая мысль, что мне пришла в голову, была о том, как люди могут думать, что дети рождаются грешными. Люди, которые думают так, очевидно, никогда не вглядывались в глаза младенца. Я люблю следить за его глазами; иногда мне кажется, что я могу прочесть в них слабую тень воспоминаний, — как будто бы у него в прошлом была какая-то другая жизнь, о которой он мне много бы рассказал, если бы мог говорить. Однажды, когда я сидела у его кроватки… О Боже! Я слышу Его Величество зовет меня. Так жаль! Прощайте. — Преданная вам

Мод Кросс.

P. S. — У меня нет времени перечесть письмо, но в случае, если я забыла упомянуть об этом, я все же должна сказать вам, что он действительно замечательный ребенок.»