Пропустив трамвай, брат Паулы свернул на парковку у Южного порта. Мотор он глушить не стал.

– Зверь понимает, непог…

Брат обещал отогнать «Сааб» отцу на техобслуживание, пока Паула будет в отъезде.

– У тебя не может быть представления о должном их употреблении. Я уже говорил тебе - ты не должен учить их трюкам курьеров-переводчиков, которым сам научился под присмотром Лит Ахна. Как тот, кто может сделаться Первым Капитаном в случае необходимости, я имею собственный взгляд на будущее, свои планы по использованию скота. Тебе понятно, Шейн-зверь?

– Отец расстроится, что за рулём будешь не ты.

– Этот…

– Ему главное увидеть «Сааб», а не меня, – усмехнулась Паула.

Она бы предпочла обслуживать машину в автосервисе, но отец с самого начала выдвинул условие, что регулярными работами и заменой жидкостей займётся сам.

– Он так проявляет заботу, иначе не умеет, – сказал брат.

– Действительно. Даже когда звонит, то первым делом интересуется, как там «Сааб».

– На языке отца это означает: «Как поживаешь, Паула, всё хорошо?»

Паула улыбнулась, но про себя отметила, что и брат тоже обычно не спрашивает, всё ли у неё хорошо. Впрочем, сейчас она всё равно не знала, что ответить.

Отвернувшись, она рассматривала трубы таллинского парома и круживших над ними чаек. Дважды сжала правую руку в кулак, словно проверяя, слушаются ли пальцы.

– В плане умения общаться вы с отцом стоите друг друга, – мягко заметил брат.

– Да, наверное, – согласилась Паула.

– Кстати, а зачем тебе в Таллин?

– У меня отпуск, – поспешно ответила Паула. – Выгодно сняла жильё в старом городе. В «Фотографиске»[34] проходит интересная выставка.

К счастью, брат не стал вдаваться в расспросы – Паула даже не помнила, что именно там выставляется. Зато отлично помнила адрес и телефон одной частной таллинской клиники.

Уже попрощавшись и выйдя из машины, она обернулась.

– Хорошо, потому что мои потребности и предполагаемое использование сильно отличаются оттого, что может быть у другого. В самом деле…- Взгляд Лаа Эхона все еще сверлил лоб Шейна, но теперь он, казалось, проникал через кожу и кости и был направлен куда-то вглубь,- то, что у меня на уме, раньше невозможно было себе представить. В сущности, я скажу тебе вот что: те, кого ты обучаешь, будут проводить много времени в моих Губернаторских Блоках, разбросанных по всей планете, поскольку я радикально изменяю структуру взаимоотношений между алаагами и скотом. Правда, за последние несколько дней возникли небольшие проблемы с эффективностью этих учреждений, и все же этот подход настолько разумен, что вряд ли его выполнение может притормозиться надолго.

– Кстати, как там поножовщина? – спросила она с таким видом, будто только сейчас вспомнила об этом.

– А, те протоколы… Банальщина! Типичнейшее убийство на почве наркотиков.

Он остановился, и, как однажды раньше, у Шейна осталось впечатление, что командующий хотел сказать больше, но остановил себя. Шейн понял, что взгляд Лаа Эхона опять направлен на него, и только на него.

– Значит, ничего странного не было, – негромко заключила Паула.

Лаа Эхон прикоснулся к прибору уединения на поясе, и моментально они стали видимы практикантам, которые разинули рты при их появлении. Затем, так же неожиданно, как появился, Лаа Эхон повернулся и вышел из комнаты.

– По-настоящему странного, пожалуй, ничего. Но мне бросилась в глаза одна маленькая деталь. Место преступления, а точнее – его адрес. Это благополучный район, там нет дешёвого муниципального жилья. А убитый оказался там зарегистрирован.

– Рамарко,- позвал Шейн, уставившись на дверь, которая сама открылась перед Лаа Эхоном, когда тот выходил из класса, а теперь закрылась за ним,- возьмите на себя класс. Я могу отсутствовать до завтрашнего дня, если не дольше. Но в любом случае до моего возвращения вы отвечаете за дневные занятия и корпус в целом.

– Владельцем не мог быть какой-нибудь его родственник?

Он вышел.

Он отметился на выходе из здания штаба и пошел в сторону дома. Было дневное время, и солнце сияло - облаков было мало, но температура упала и ветер стал более пронизывающим, чем в такое же утро несколько дней тому назад, когда он вернулся домой и нашел Питера и Марию на балконе.

Пока шел, он заметил еще большее количество людей в страннических плащах. Их было даже больше, чем вчера, но все же не так много, как представлялось необходимым для похода к зданию миланского штаба. С другой стороны, их было достаточно, чтобы предположить, что алааги обратят внимание на их присутствие. Хотя разрешение покинуть Лаа Эхона и отправиться в Дом Оружия имело преимущество перед обычным приказом, удерживающим его здесь, в Милане, существовала одна ситуация, в которой это разрешение было бы недействительным.

Это могло произойти в случае, если бы местная алаагская власть объявила военное положение - по сути дела, сам Лаа Эхон. Неразумно было предполагать, что Лаа Эхон объявит военное положение только для того, чтобы не дать ему уехать, принимая во внимание все дополнительные затруднения, которые этот приказ принес бы алаагам, служащим под его началом; но было бы не так уж невероятно ожидать, что присутствие большого количества одетых пилигримами зверей станет поводом для объявления военного положения. Теперь, когда у него есть что доложить Лит Ахну о Лаа Эхоне, Шейн должен как можно быстрее выйти из-под власти нынешнего хозяина. Дойдя до дома, он поднялся по лестнице.

– Я покидаю Лаа Эхона,- отрывисто сообщил он Марии, как только вошел в квартиру.- Я собираюсь свернуть работу на том основании, что мне надо вернуться в Дом Оружия,- я тебе об этом рассказывал.

— Я могу тебе помочь. Ты же знаешь, я всегда помогаю.

– Да,- сказала Мария.- И мы уезжаем завтра?

– Я уезжаю завтра. Ты едешь сегодня ночью, отдельно от меня,- сказал Шейн.- Я хочу, чтобы ты полетела рейсом в другое место, не в Миннеаполис, чтобы Лаа Эхон не смог тебя найти и использовать в качестве рычага против меня.

Ее охватило сочувствие, и она погладила его по руке. Вдруг он взял ее руку и прижал к своим глазам, плечи затряслись.

– А разве он может?

Она встала и обошла вокруг стола.

– Может что?

– Использовать меня в качестве рычага против тебя?

— Ну-ну, Пол, — утешала она, — конечно, я тебе помогу. Но мы должны разойтись мирно, понимаешь?

– Конечно, он…- Шейн неожиданно умолк. Он шагнул к ней и обнял ее.- Ты ведь знаешь.

Кажется, он кивнул.

– Иногда,- сказала она.- Иногда я не знаю ничего. Иногда я в недоумении.

— И еще одно. Ты обязан рассказать мне, где был в тот вечер, когда пропала Майлин.

– Что ж, больше не удивляйся. И пожалуйста, начни звонить сразу же. Найди рейс сегодня вечером - используй фамилии из тех фальшивых документов, которые достала нам организация Питера, для бронирования билетов для тебя и меня.

– Так куда же мне лететь?

– В…- Шейн заколебался.- Скажу тебе вот что. Питер ведь отправился в Лондон позавчера, верно?

30

В дверь позвонили трижды. Лисс сидела на диване и смотрела на кусочек сада, гриль и сарай с инструментами, торчавшие из-под снега и напоминавшие надгробие. Она не хотела открывать. Никто не знал, что она живет здесь, почти никто. А с друзьями Вильяма она не собиралась общаться. Да и с другими тоже. И все равно, когда позвонили в четвертый раз, она поднялась и побрела в коридор.

– Да,- сказала она.

Гости были к ней.

– Тогда отправляйся в Лондон. Остановись у Питера. Я полечу завтра коммерческим рейсом и найду тебя там.

— Могла бы и сразу открыть. Я не из тех, кто легко сдается.

– Хорошо. Будем надеяться, что есть ночной рейс на Лондон со свободным местом.

Она это уже поняла и тем не менее, оговорившись, выдала свой адрес. Надо вести себя более определенно с Йомаром Виндхеймом, футболистом, как она по-прежнему его называла про себя. Нет ни одного шанса ни в этом мире, ни на небесах, ни в аду — следовало бы ей сказать, — что между нами что-нибудь будет. Даже в мыслях это «между нами» звучало как аккорд на расстроенном пианино. Но в то же время ей нравилось, что он не дает себя прогнать.

И он таки был. Этой ночью, оставшись дома один, Шейн лежал в темноте на кровати, казавшейся слишком большой, и смотрел в потолок, не в силах думать. Не то чтобы мысли не давали ему уснуть. Голова была пустой, но сон не хотел приходить, никак не приходил до глубокой ночи.

Она стояла на пороге, не предпринимая ничего, что можно было расценить как предложение войти.

Он проснулся задолго до будильника, оделся и пошел к зданию штаба. Едва рассвело, когда он вошел и отметился за стойкой при входе.

— Ты заглядывала в Интернет?

Нет. Она спала как могла долго. Потом перемещалась по дому как можно медленнее. Откладывала еду и даже сигарету.

– Я пришел сюда,- сообщил он дежурному охраннику за стойкой,- чтобы сказать, что немедленно отбываю. Я делаю отметку об уходе на неопределенное число дней для совершения необходимой поездки в штаб Лит Ахна, Первого Капитана. Если вы просмотрите ваши приказы, то найдете разрешение на это.

— Не видела газет и не слушала радио?

Что-то в его голосе ее насторожило.

Охранник - младший офицер - обратился к монитору, размещенному в верхней части стойки, и прочел сообщение компьютера.

— Лучше я войду, — настоял он, и ей пришлось его впустить.

— Если ты пришел мне что-то рассказать, выкладывай.

– Да, вот он,- подтвердил он.- Здесь дополнительное замечание от Лаа Эхона, предписывающее вам оставить сообщение о том, когда вернетесь, если вам это известно.

— Йонни мертв, — сказал он. — Йонни Харрис.

– Я не знаю,- сказал Шейн.- Отметьте это в своем журнале.



Он снова вышел из здания. Два часа спустя он уже сидел в самолете, направляющемся в Лондон, с билетом на имя Уильяма Андерсена, который Мария купила ему за наличные деньги и оставила на стойке «Бритиш Эрлайнз».

Они сидели на кухне. Она все вертела и вертела в руках чашку. Там было пусто, она забыла поставить кофе.

Оказавшись в Хитроу, он прошел через таможню и иммиграционную службу с минимальной задержкой. Он путешествовал в обычном деловом костюме, нона мгновение испытал искушение найти укромный уголок, чтобы вынуть собственный плащ из кейса и натянуть его поверх обычной одежды, когда увидел вокруг множество людей, одетых странниками.

— Ты говорила с полицией? — спросил Йомар. — Рассказывала им все, что говорила мне?

— Вчера вечером. Была там на допросе. Когда он умер?

— Прошлой ночью. Ему проткнули горло на набережной.

Женщина в полиции, которая ее допрашивала, раз за разом возвращалась к этой истории с Йонни Харрисом, к тому, как он отреагировал в парке. Несколько раз она спрашивала Лисс, где та находилась прошлой ночью, но ни слова не сказала, что Йонни Харрис убит.

— А может быть какая-то другая причина? — спросила она тихо. — Никак не связанная с Майлин?

Йомар подпер голову руками и вздохнул:

— У Йонни был долг за наркотики. Он должен был денег одной группировке. Он мне сам рассказывал. — Он так сильно потер лоб, что на нем образовалась широкая красная полоса. — Я пытался ему помочь, но надо было сделать больше. Он заходил ко мне на той неделе и просил одолжить тридцать тысяч. Я вполне мог, но твердо сказал, что больше ему ничего не дам. Большие деньги только затащили бы его еще глубже в дерьмо.

— Надо покурить, — сказала она и встала.



Из трещины водостока капало. Лисс встала под узенький козырек над крыльцом, Йомар на ступеньки чуть пониже. Она тайком разглядывала его лицо. Немного косящие глаза окрашены серым светом, и все равно в нем было что-то успокаивающее. Это впечатление усиливалось формой рта, хотя губы были очень тонкими. И вдруг ее настигла мысль о той ночи у Зако. Но ей вспомнилось не его безжизненное тело на диване, а что-то другое, связанное с фотографиями на мобильном телефоне. Лисс не могла это ухватить… Письмо от отца Зако все еще лежало на полу под кроватью. Если бы оно было полно горьких обвинений, она смогла бы его выбросить. Но эта благодарность была невыносима.

— Перед Рождеством в Амстердаме у меня случилась одна история, — вдруг сказала она. — Умер один мой знакомый. В общем-то, больше чем знакомый.

Йомар посмотрел ей в глаза:

— Твой парень?

— В каком-то смысле. Я от этого закрылась. То, что случилось с Майлин… — Она наполнила легкие дымом и медленно выпустила его. — Вчера я получила письмо от его отца. И все вернулось.

Йомар протянул руку за пачкой «Мальборо», которую она положила на перила:

— Можно?

— Если это не сломает твою футбольную карьеру.

Ответ прозвучал по-дурацки, и желание откровенничать пропало.

Он прикурил:

— Так что ты хотела сказать о том, кто умер в Амстердаме?

— Лучше расскажи мне про дедушку, — быстро проговорила Лисс.

— Про моего дедушку?

Она покосилась на него:

— Когда я была у тебя, ты начал рассказывать про него и бабушку.

— А, это когда мы говорили о той книжке?

Она кивнула:

— Мне надо подумать о чем-то другом. Что же было в «Искуплении», что напомнило тебе о них?

Он пару раз глубоко затянулся:

— Двое, созданные друг для друга.

Лисс отвернулась. На кончике языка у нее вертелся ответ, но она промолчала.

— Дед был рыбаком, — сказал Йомар. — Он вырос во Флорё. В день, когда ему исполнилось двадцать два, он отвозил рыбу в Берген. Он рассказывал, что у него было несколько свободных часов и он бродил по рыночной площади. За одним из прилавков стояла женщина и продавала одежду. Это было во время войны. Он подошел к ней, и в эту секунду понял, что она станет его женой.

— А что бабушка? — язвительно спросила Лисс. — Что она на это сказала?

— Она постепенно все поняла.

Лисс вынуждена была признаться, что история ей понравилась. И то, как он ее рассказывал — без тени иронии.

— А твои родители, они были такими же романтиками?

— Это совсем другая история. — Йомар замолчал.

— Ты не боишься сойти с ума? — спросила она в никуда.

Он протянул:

— Не думаю. Очень мало футболистов сходит с ума почему-то.

Он бросил сигарету на тротуар, поднялся на последнюю ступеньку, к ней. «Не делай этого», — думала Лисс, когда он поднял руку и погладил ее по холодной щеке.

*

Снаружи было темно. Лисс лежала в кровати и слушала ворону, которая без устали прыгала и клевала черепицу. Девушка скользнула куда-то между сном и явью. Комната изменилась, стала другой, той, в которой она когда-то спала. Она пытается проснуться. Рядом стоит Майлин в желтой пижаме.

Она заставила себя встать, включила свет, постучала ладонями по голове.

— Позвоню ему, — пробормотала она и стала рыться в сумке в поисках телефона.

— Привет, Лисс, — ответил Турмуд Далстрём.

— Простите, — начала она.

— За что?

Она не знала, что сказать.

— Что разбудила вас ночью на выходных.

Конечно, он понимал, что она звонит не ради извинений, но молчал, давая ей время. Она начала объяснять, как она догадалась, что слова на видеозаписи Майлин созвучны с именем венгерского психиатра.

— Шандор Ференци? — переспросил Далстрём. — Странно, что она сказала именно это. Я полагаю, вы связались с полицией?

Лисс рассказала об обоих допросах. И что сбежала оттуда в первый раз.

— Со мной что-то происходит.

— Что-то происходит?

Она запнулась.

— Раньше такое было часто. Вроде приступа. Не знаю, как описать. Пространство вокруг вдруг становится другим, ненастоящим. Свет отдаляется, будто меня нет, и при этом все становится более отчетливым… Вы заняты? Может, мне перезвонить?

Он уверил ее, что у него достаточно времени.

— Когда я уехала в Амстердам, это прошло. Там меня никто не знал. А потом снова началось. Как раз перед исчезновением Майлин.

Это случилось в кафе «Альто», когда Зако показал ей фотографию. «Расскажи ему об этом, Лисс. Обо всем, что случилось. Он скажет, что делать». В последнюю секунду она передумала.

— Бергер знал нашего отца, — произнесла она быстро. — Мне кажется, поэтому Майлин его и навещала несколько раз. — Она передала слова Бергера об отце.

— Майлин как-то рассказывала, что не видела его много лет, — прокомментировал Далстрём. — Вы его помните?

Лисс глубоко вздохнула:

— Я не помню почти ничего из детства. Это нормально?

— У разных людей по-разному.

— Но у меня все стерто, вырезано. А иногда что-то всплывает.

Тут же она заговорила о спальне в Лёренскуге. Майлин стоит в темноте, запирает дверь, забирается к ней в кровать. В дверь стучат.

— Она вам об этом что-нибудь рассказывала?

— Нет, — ответил Далстрём. — Мы не говорили о собственных травмах. Я так понимаю, Майлин, как большинство из нас, что-то в себе несла, и я советовал ей самой пройти курс. Она так и не нашла времени. — Он помолчал, потом сказал: — Расскажите про спальню еще раз, как можно подробнее.

Лисс закрыла глаза. Вернулась к картинке. Майлин в голубой пижаме, которая могла быть и желтой, может, несколько похожих случаев слились в один. Майлин обнимает ее: «Я позабочусь о тебе, Лисс. С тобой никогда, никогда ничего плохого не случится».

— Она еще что-то говорила… Про маму.

Лисс выключила свет, прислушалась к темноте. Откуда-то к ней вернулся голос Майлин: «Не рассказывай об этом никому, Лисс. И маме тоже. Она не переживет, если узнает».

31

Одд Лёккему свернул на заправку. Индикатор только-только опустился до красной черточки, дополнительный бак наполнен, восемь литров минимум, а до дома не больше сорока километров. Но от одной только мысли о возможности остановиться на трассе Е6 в январской тьме и идти несколько километров по скользкой обочине с канистрой в руке по спине пробегали мурашки. Вероятность этого была мала, успокаивал он себя, но последствия очень велики. Его уже с полпути донимали эти мысли.

Перед тем как выйти из машины, он проверил телефон. Никаких сообщений. Он послал два Элиасу, чтобы предупредить, что едет. Он требовал хотя бы ответа. Это никогда не обсуждалось, но по негласному договору он должен был где-то болтаться, пока не получит извещения, что можно вернуться. Так было все дни, когда Элиас собирался вечером в студию. Весь дом должен был быть в его распоряжении. Он не выносил ничьего присутствия, особенно Одда. После передачи он совершенно менялся. Тогда он превращался в капризного мальчишку, требовавшего постоянного внимания, и вот тут Одд был ему просто необходим.

Но в этот вечер Элиас попросил его уйти не только из-за «Табу». Одд был уверен, что к нему придут. Тот же гость, который бывал постоянно последние недели. Когда-то они делились такими тайнами, но теперь Элиас становился все более странным и оставлял все при себе.

Одд нажал на кнопку «Оплатить в кассе». Не любил автоматов. Часто они не давали чека, и он не мог проверить, сколько сняли с карточки. Наконец-то в кармане завибрировал телефон. Он собирался повесить пистолет, но сдержался и продолжил следить за счетчиком: количество литров, количество крон, они тихонько ползли к полному баку, который был больше шестидесяти литров, слишком медленно, видимо, насос был неисправен; тем не менее он заставил себя дождаться щелчка пистолета. Смыв с себя запах дизельного топлива в занюханном туалете, где не было бумажных полотенец, а туалетная бумага валялась на полу и хвост ее тянулся до раковины, прихватив пару газет и леденцы, он заплатил девочке-подростку, которая на него даже не взглянула — не увидела. Он — невидимка. Когда это случилось, Одд, что люди перестали тебя замечать? Только забравшись в машину, он достал телефон, открыл сообщение от Элиаса, сидел и смотрел на него. «Не раньше чем через полтора часа». Он поборол желание позвонить. Убедиться, что Элиас не имеет права отказать ему в том, чтобы возвращаться домой, когда захочется. Он жил там столько же. Это была его квартира… Нет, так низко, чтобы напоминать, кто хозяин квартиры, он, пожалуй, не падет. В последний раз, когда он об этом напомнил, Элиас выехал, и пришлось его уговаривать вернуться.

Одд зажег свет в салоне, пролистал первую газету. Он не хотел сидеть с включенным двигателем, и машина быстро остывала. Он отправился в кафе и сел за столик у окна. Взял вторую газету, которую уже читал. Он выходил с утра, купил ее вместе с круассанами и устремился с газетой к Элиасу, сел на край кровати и разбудил, прочитав заголовок: «Разоблачит ли Бергер убийцу в сегодняшнем „Табу“?»

Одд привык, что об Элиасе писали. Шоу «Табу» было самой удачной его работой. Конечно, не с художественной точки зрения, но с коммерческой. Элиас никогда не скупился на средства, чтобы вызвать вокруг себя бурю. Но использовать Майлин Бьерке как приманку для голодной до сенсации публики было, пожалуй, слишком даже для того, кто всегда нарушает границы. Элиас и слышать об этом не хотел. «Это не приманка, это настоящее. Даже ты, Одд, думая, что знаешь обо всем происходящем, будешь в шоке». Больше он ничего не сказал.

Когда Одд свернул на улицу Лёвеншольд, было двадцать минут восьмого. Он сделал круг по кварталу в поисках парковки и увидел машину Элиаса на улице Одина. Судя по всему, Элиас и сегодня ею не пользовался. Он не водил машину по меньшей мере неделю, но, учитывая его нынешнее состояние, это только к лучшему. Они поговаривали о продаже «БМВ». Хватит и «пежо» Одда. Это что-нибудь да значит, когда у двоих одна машина, думал Одд. А теперь это значит больше, чем прежде.

Он открыл дверь. Принюхался в коридоре. Запах испеченного хлеба его обрадовал. Он поставил тесто с утра перед отъездом, Элиас должен был испечь его. Это значит, он помнит о подобных вещах даже в такой день. В ванной из крана капало. Он зашел, завернул кран, но не помогло. Стоял и слушал. Редко когда в квартире бывало так тихо. Во многом было приятно вернуться домой в эту тишину. В этом было какое-то уважение, в том, как Элиас его предупреждал и просил не появляться. Так он не видел Элиаса со всем этим молодняком. «Необходимо, чтобы во мне теплилась жизнь», — обычно говорил Элиас. «А как же я?» — спросил не так давно Одд. «Ты не должен поддерживать во мне жизнь, Одд, ты должен позаботиться, чтобы я умер с минимумом достоинства». И засмеялся, как всегда, когда разговор становился серьезным.

Одд открыл дверь в гостиную. Элиас сидел в кресле за письменным столом в мигающем свете экрана, голова запрокинута. Остальная комната погружена во тьму. Тонкий халат из японского шелка распахнулся и обнажил грудь и низ живота. Одд вздохнул и приготовился звонить в студию — предупредить, что сегодняшнего шоу не будет. Испытал от этого облегчение, потому что в этот раз Элиас зашел слишком далеко, создав у публики ожидания, которые не мог оправдать, и это было бы болезненно и унизительно.

Он пересек комнату, наклонился, чтобы погладить Элиаса по щеке. И только тогда обнаружил широко распахнутые глаза, взгляд, направленный не на него, а мимо, в бесконечную пустоту.

32

Когда Роар Хорват припарковался на улице Одина, начался дождь, а когда он завернул за угол, дождь обрушился на него со всей силой. Он поднял меховой воротник кожаной куртки.

Территория перед входом была перегорожена. Стояла пара телекамер, журналисты, но большинство — зеваки, узнавшие о смерти Бергера. Об этом сообщили в новостях в половине десятого, когда должно было начаться его шоу. Кто-то окликнул Роара, когда он перешагнул через ограждение. Может ли он что-нибудь сказать о причинах смерти? В его работу не входило общение с прессой, и он направился к двери, не оборачиваясь.

Пять или шесть криминалистов были уже в квартире. Ему выдали бахилы и показали на узкий проход в коридоре, по которому можно было пройти. Работали во всех комнатах.

Он заглянул в гостиную. Бергер сидел в том же кресле, как тогда, когда Роар допрашивал его девять дней назад. Кресло выкатили на середину комнаты и развернули. На компьютере была заставка — движение среди звезд, заканчивающееся взрывом, и потом все заново. Перед компьютером, куда Бергер не мог дотянуться, лежал шпагат и шприц на серебряном блюдце. В шприце были остатки молочно-белой жидкости и что-то похожее на кровь. Бергер был в кимоно. Оно было распахнуто — пояс лежал рядом с креслом; под кимоно он был голым, все огромное тело обвисло мешком с тестообразным содержанием, а член свисал с края кресла. Роар подумал, что, возможно, Дженнифер будет склоняться над этим трупом и вскрывать его.

На кухне сидел Викен и беседовал с типом, открывшим Роару дверь во вторник. Это был Одд Лёккему, сожитель Бергера и владелец квартиры. Роар кивнул в знак того, что узнал, но Лёккему его не заметил.

— Дайте я проверю, правильно ли я запомнил, — сказал Викен. — Вы были в Хамаре, навещали сестру и приехали незадолго до половины восьмого. — Он повернул голову и прервался: — Хорват, возьми патруль и найди машину Бергера. «БМВ Х3». Черный металлик. Она должна быть припаркована где-то в квартале. — Он протянул Роару записку с номером. — Попроси отгородить машину. Криминалисты заберут ее с собой, как только один из них освободится.

Роар вышел в коридор, ступая по оставленному проходу. Он не разговаривал с Викеном с их утренней встречи в гараже. Тогда он наврал, от кого получил сведения. Теперь же по тону инспектора ему показалось, что ложь раскрылась. «Концентрация, Роар, — пробормотал он, — седьмая степень».

Он передал поручение насчет машины констеблю, стоявшему у входной двери. В этот момент через ограждение перешагнула Дженнифер. На ней был белый комбинезон на пару размеров больше, чем нужно. Роар придержал для нее дверь.

— Что у вас для меня сегодня? — спросила она формально и прошла мимо, не дожидаясь ответа.

Когда дверь за ними закрылась, Роар ответил:

— Телезвезда, умер в собственной квартире.

— Об этом знают все, кто смотрел сегодня телевизор.

Роар добавил:

— Был обнаружен полтора часа назад с использованным шприцем. Похоже, героин.

Он поднялся за ней по лестнице. Пахло ее обычными духами, но сегодня она явно прыснула на себя лишнего. Ему они никогда не нравились, отметил вдруг он.

На кухне Викен уже отпустил Лёккему. Дженнифер заглянула туда, деловито поздоровалась с инспектором, потом повернулась к Роару — тот смотрел в другую сторону.

— Я проверил информацию по Хамару, — сказал Викен довольно нахально. — Похоже, он действительно провел день там. Продолжим с ним завтра. Я попросил его переночевать сегодня в гостинице. Здесь ему спокойствие не светит.

— В гостинице тоже, — прокомментировал Роар, кивнув в сторону входной двери. — Акулы ждут корма.

Викен скорчил гримасу:

— Добро пожаловать.

Тщедушная фигурка Лёккему проскользнула в коридор, они услышали, как защелкнулась дверь.

— Несчастный случай или самоубийство, — подытожил Роар.

— Или кто-то здесь был и помог ему, — прервал его Викен. — По сведениям сожителя, Лёккему, у Бергера кто-то был в гостях весь вечер. Он показал мне сообщение, подтверждающее это. Получено за пару часов до его возвращения.

Из машины Роар успел позвонить в студию в Нюдалене.

— Бергер послал письмо своему продюсеру за полчаса до того, как его обнаружили, — сообщил он. — В этом письме он просил зачитать обращение по телевизору. — Он достал блокнот и прочитал: — «Я уехал и больше не вернусь. Сожаления бесполезны, прощение бессмысленно. Точка есть точка. После нее — ничего».

— Это все? — Викен проявил меньше интереса, чем рассчитывал Роар.

— Письмо отправлено также в центральные газеты и на Центральный канал. Его можно расценить как форму признания. Он же планировал разоблачение перед включенной камерой.

— И ты думаешь, целью было это письмо? — проворчал Викен. — Этот человек жил за счет внимания и вдруг решил закончить свои шоу какой-то писулькой, да еще зачитанной другими? — Он покачал головой. — Редакторы студии должны знать предполагаемое содержание сегодняшней передачи.

— Там нам не очень-то помогут, — ответил Роар. — На передачу пригласили пару гостей, но всем остальным распоряжался Бергер. Он обожал импровизировать и не позволял другим заранее что-то за него решать. Правда, продюсер признается, что Бергер собирался говорить о собственной смерти.

Викен встал.

— Тому, кто пытается убедить меня, что мы наблюдаем самоубийство раскаявшегося убийцы, придется серьезно потрудиться, — сказал он твердо. — Займись соседями — и здесь, и в соседних подъездах. Были ли у Бергера гости, видел ли кто-нибудь входящих и выходящих.

Он уже собирался уйти, но передумал, прикрыл дверь.

— И еще, — сказал он, глядя прямо в лицо Роару. — Я не лезу в твои дела в неслужебное время.

Роар покосился на него, опустил глаза.

— С кем ты проводишь время — дело личное. Но пока мы работаем в команде, мы зависим от взаимного доверия, это ты отлично знаешь.

Роар мог сделать вид, что не понимает, куда метит Викен. Но вдруг он почувствовал злость, какой давно не испытывал. Открой он сейчас рот, он выплеснул бы ее прямо в лицо инспектору. Он предпочел промолчать.

— Когда ты сообщаешь мне, с кем говорил и от кого получил информацию, это должно соответствовать действительности. Если я не могу принять ее как данность, это бесполезно.

Викен вышел, закрыв за собой дверь и предоставив Роару гадать, что же именно бесполезно.



Соседи не особенно помогли. Пожилая дама этажом выше выпускала кошку, и ей показалось, что хлопнула дверь. Времени было около половины восьмого, что соответствовало показаниям Одда Лёккему о времени его возвращения. Вполне ожидаемо, что у соседей Бергера многое накопилось на сердце. Эти мнения порадовали бы редактора отдела читательской почты в газете, но для следствия не имели никакой ценности.

Около половины одиннадцатого Роар закончил. Он не стал возвращаться в квартиру Бергера, не хотел встречаться с Дженнифер, которая наверняка там еще работала. По дороге к машине он застал двух криминалистов, все еще обследующих черный «БМВ», очевидно принадлежавший Бергеру.

Он перешел улицу:

— Уже приступили?

— Предварительный осмотр. Заберем ее для тщательной проверки.

— Есть что-нибудь вкусненькое для голодных оперов?

Расслабленная усмешка со стороны криминалиста:

— Чего вы ждете? Заряженного револьвера? Окровавленного ножа?

Роар усмехнулся в ответ. Он стоял под дождем и все никак не мог отделаться от бесцеремонного выпада Викена.

Криминалист открыл багажник:

— Мы кое-что нашли. Не знаю, насколько интересно.

Он приподнял войлок, покрывавший дно багажника. Там что-то лежало, у спинки сиденья. Роар схватил фонарик и посветил. Обнаружил кольцо.

Криминалист протянул ему пластиковые перчатки. Надев их, Роар залез в багажник, достал кольцо и поднял к свету. Это было обручальное кольцо с гравировкой.

— «Тридцать-пять-пятьдесят один, — прочел он. — Твой Оге».

33

Пятница, 9 января

Дженнифер Плотерюд за годы работы вскрыла бесчисленное количество трупов. Но по нескольким причинам она была уверена, что ожидающая ее работа запомнится. Поздним вечером накануне она закончила наружный осмотр и взяла необходимые анализы крови, волос на голове и половых органах, остатков спермы, слюны и грязи под ногтями. Она позвонила Лейфу и договорилась, где провести необходимые надрезы. Санитар был старым кропотливым работягой, всегда точно выполнявшим все, о чем его просили, и, когда Дженнифер включила свет в прозекторской без четырнадцати минут семь, она обнаружила, что отверстия на трупе, лежавшем на стальном столе, уже сделаны, а череп аккуратно трепанирован.

В первые минуты она составила план работы. Затем достала контейнеры для забора гноя, пробирки и дополнительные зонды. Аспирантка должна была прийти в десять минут девятого. Она была матерью-одиночкой и нуждалась в работе без изнурительных ночных дежурств, и, вообще, ее отношение к судебной медицине не отличалось страстью. По счастью, она ловко обращалась с оборудованием для тонкой хирургии, и это перевешивало недостаточную заинтересованность профессией. Однако у нее была тяга все комментировать, и первое, что она сделала, — выразила радостный ужас оттого, что огромное бледно-желтое тело, заполнявшее собой стальной стол, принадлежало человеку, которого она несчетное количество раз видела этой осенью по телевизору.

— Разве это тело теперь кому-нибудь принадлежит? — ответила Дженнифер с некоторым презрением. Она не выносила болтовни во время вскрытия.

Аспирантка поняла намек и заткнулась.

Несколько часов обе женщины работали напряженно и сосредоточенно, разбирая тело Элиаса Бергера. Головной мозг отделили от спинного и достали из черепной коробки. Поверхность его была тщательно исследована, но никаких существенных находок не обнаружилось. Как и ожидалось, после осмотра не было выявлено никаких следов серьезных механических повреждений или мальформаций кровеносных сосудов. Дженнифер решила, что ткани мозга следует закрепить формальдегидом для более тщательного обследования.

Около десяти заглянул Корн. Он вернулся в то же утро из длительного путешествия и, хотя еще был в отпуске до конца выходных, отправился прямо из аэропорта в институт, узнав утренние новости.

Дженнифер коротко отчиталась: никаких очевидных травм внутренних органов, все обнаруженное пока что соответствует первоначально предполагаемой причине смерти — передозировка героином.

— Я останусь до конца рабочего дня, — заверил ее Корн. — В справочное так часто звонят из СМИ, что кому-то придется этим заняться.

Дженнифер очень обрадовалась. Не потому, что была против общения с журналистами. Проблема в том, что она не могла сообщить то, что знала или предполагала. Она снова нырнула в толстое брюхо на стальном столе и прошлась вдоль сосудов к печени — та была страшно раздута, вся в жировых отложениях, как и следовало ожидать у человека, пестующего свой образ алкоголика и наркомана, — и выбрала место с нижней стороны, чтобы сделать надрез и вынуть ее. Ровно там, куда она направила острие скальпеля, обнаружилась опухоль. Она была большая, величиной с мячик для гольфа, но более овальная, с узловатой поверхностью.



В пару минут двенадцатого она сделала перерыв. Попыталась связаться с Викеном и представить ему предварительный отчет. У него был включен автоответчик. В эту секунду зазвонил ее мобильный. Номер был незнакомый, и ей было некогда, но все же она ответила.

— Это Рагнхильд Бьерке… Мать Майлин.

Дженнифер удивилась, что женщина решила об этом напомнить, всего несколько дней прошло с ее посещения.

— Конечно, я вас узнала, — сказала она.

— Я видела новости. — Рагнхильд Бьерке замолчала. — Это правда, что говорят? Что он, возможно, ее убил?

Дженнифер тяжело вздохнула:

— Этим занимаются следователи…

— А вы верите, что это он? — Голос Рагнхильд Бьерке был все таким же бесцветным, но скрытый страх по телефону звучал явственнее.

— Я бы с удовольствием вам ответила, но у меня нет никаких оснований для выводов. — Дженнифер почувствовала ту же беспомощность, как при личной встрече. — Мне очень жаль, — добавила она.

— Мне стало легче, когда мы поговорили в понедельник, — продолжала Рагнхильд Бьерке.

— Заходите еще, — подбодрила ее Дженнифер. — Когда угодно, если это вам поможет.

— Я думала над вашим вопросом.

Дженнифер попыталась припомнить их разговор.

— Да? — сказала она, не понимая, куда клонит Рагнхильд Бьерке.

— Я лежала без сна всю ночь. Конечно, я волновалась, когда уезжала или отсутствовала по вечерам. Лассе пил. Задним числом я поняла, что он еще и употреблял наркотики. Он был большим психопатом, чем я вам рассказала. У него были чудовищные перепады настроения. Но он любил девочек, я бы ни за что не поверила…

Дженнифер посмотрела на часы. У нее впереди было много работы, но она не могла прервать разговор.

— Майлин никогда ничего не рассказывала. А я напрямую и не спрашивала. И теперь, задумавшись, я понимаю, что кое-что она все-таки говорила. Однажды она попросила поставить замок на их дверь. Она видела такой в фильме по телевизору. Почему я за это не зацепилась и не выудила из нее ничего? И каждый раз, когда я уезжала на ночь, она становилась какой-то странной, смущенной, но никогда ничего не говорила, не плакала, не возмущалась. Когда я сейчас об этом думаю, я не понимаю, как я могла от них уезжать. Но я верила Лассе. Кошмары мучили его давно. — Она замолчала.

Но взвесив все еще раз, он решил, что в данный момент лучше оставаться анонимным и быть в стороне от движения Пилигрима. Он взял такси до города и поехал к Питеру, жившему в доме, который стоял среди таких же зданий в части Лондона, окруженной небольшой парковой зоной с оградой. Оплатив такси, он подошел к двери в чемоданом в руке и позвонил.

— Не вините себя, — сказала Дженнифер. — Вам и без того тяжело.

— Я говорила, что он был знаком с Бергером?

Его впустила Мария.

Об этом Дженнифер ничего не знала.

– Все в порядке? - спросил он по-английски, на случай, если кто-то их услышит.

— Они болтались вместе, когда я познакомилась с Лассе. На вечеринках они безумствовали. Но все это весело, когда ты юна и знакомишься с художником с неограниченной верой в собственный талант.

– Все хорошо,- ответила она.



Повесив трубку, Дженнифер еще пару раз набрала Викена, снова безрезультатно. Тогда она решила позвонить Роару. Это даст ему возможность пригласить ее вечером к себе по дороге домой.

— Торчу в пробке, — простонал он, кажется чем-то недовольный. — Сначала жутко проспал, а теперь — пробка из-за аварии. Должен был быть на совещании вот уже пять минут как.

Он на мгновение крепко прижал ее к себе, в этот краткий миг у него в голове промелькнула абсурдная мысль о том, что они могли бы избежать всего, что должно произойти, просто могли дать этому пройти мимо, не задевая их, останься он стоять вот так, приникнув к ней - навсегда. Потом здравый смысл вернулся к нему, и он отпустил ее.

— Папенька тебя отругает, — поддразнила она, хотя понимала, что он не настроен на шутки.

– Питер дома? - спросил он.

— Там все кипит, — пожаловался он. — Напоминает медвежьи убийства.

— Мы это тоже почувствовали, — утешила она. — Если бы у нас не хватало охраны, они бы уже ворвались в прозекторскую.

– Вернется через час-другой,- сказала она, беря его за руку.- Пойдем в гостиную.

На секунду она представила себе стаю вопящих журналистов, прижимающих ее к стене, пока фотографы пихают объективы в брюхо наполовину вскрытого трупа.

Теплый уют гостиной - Шейн скорей бы назвал ее «жилой комнатой» - с ее толстым синим ковром, камином, пухлыми креслами и тяжелыми красно-синими шторами на окнах глубоко растрогал его, почти до слез. Спокойная атмосфера этого дома обнимала их обоих, как пара утешающих рук. Такая комната могла бы стать частью их совместного дома - когда-то, в прежние времена, когда все вокруг было другим.

Она вздохнула и неожиданно захотела поговорить с ним о чем-нибудь другом. Однако сказала:

Он в оцепенении уселся в одно из кресел у камина. Мария села на пол у его ног, облокотившись на его бедро, и они оба стали смотреть в камин, хотя там не было огня.

— Хочешь новости о вскрытии? У Бергера был рак поджелудочной.

– Я люблю тебя,- сказал он, прикасаясь кончиками пальцев к ее темным волосам.

Она расслышала присвист в трубке:

Она подняла на него глаза.

— Не от этого же он умер?

– И я люблю тебя, милый,- ответила она по-итальянски.

— Конечно нет. Первые результаты анализов крови подтверждают предположение о передозировке героином.

Ранние зимние сумерки понемногу сгущались, пока они сидели там. Свет шел только от окон с тяжелыми шторами. При посадке в Хитроу Шейн видел солнце - тусклый красный шар, на который можно было смотреть, не заслоняясь ладонью, висевший совсем низко над горизонтом, хотя был еще ранний вечер. На улице здесь было холоднее, чем в Милане,- ясно, что на эту более северную землю пришла зима,- и плащи пилигримов встречались чаще. Здесь в воздухе царило какое-то возбуждение, сильные флюиды эмоций в толпе, через которую он продвигался,- чего он не замечал в Милане.

— Но ты говоришь, он был смертельно болен?