Перед самым отъездом выяснилось, что Салих Мирзабейоглу исчез на время где-то в турецких ущельях, но зато я смогу говорить по телефону с Карлосом, известным еще как Карлос Шакал. Он уже бог знает сколько лет находился в заключении в Пуасси, где его последовательно хотели свести с ума, заперев в одиночной камере. Сегодня списывать его со счетов еще рано — из тюремных застенков он оказывает влияние на таких людей, как команданте Мирзабейоглу, диктует адвокатам свои политические статьи, которые печатают в русской, турецкой и испанской прессе.

Я в сопровождении четырех турок долго плутал по извилистым улицам Стамбула, прежде чем, наконец, вышел к огромному административному зданию, где в наши дни располагается издательство журнала «Адимлар» — его прошлый офис был взорван. Здесь же набирали книгу «Слово за Карлосом Шакалом» на турецком языке. Мне дают телефон, и я слышу бодрый, веселый голос: «Товарищ Молотов!» — приветствует меня на хорошем русском самый опасный человек на планете. Мы дружим уже давно, но телефонные звонки — это большая роскошь для него и меня.


— Я хочу сказать следующее, — говорит мне Карлос, делая паузы между словами, — все эти истории со мной — они не самая простая вещь, за ними стоит война и служение человечеству, и не только ради арабов, не только ради мусульман, не только ради палестинцев, но ради всего человечества. Мои враги хотят обмануть весь мир, они придумывают много лжи. …Я стал очень известным из-за средств массовой информации, а потом, когда они не смогли меня достать, они убили каждого члена сопротивления в Европе, кроме меня. Я был единственным, кого они не могли убить, все остальные были убиты, все остальные.


Мальчик, которому было суждено стать самым знаменитым революционером конца XX века, родился в 5 часов утра 12 октября 1949 года. Как это принято в латиноамериканских странах, младенец унаследовал сразу две фамилии — Рамирес от отца и Санчес от матери. К выбору имени сына отец подошел с особым энтузиазмом и, несмотря на протесты матери, назвал его Ильич. Когда Ильич прославится на революционном поприще и получит от врагов кличку Шакал, это приведет его отца Хосе Рамиреса Наваса в ярость: «Отчего его зовут Шакалом? Его зовут Ильич! Это славное имя настоящего революционера!» Для отца Ильича решение назвать сына в честь Владимира Ленина было данью его коммунистическим идеалам.


— Я выходец из зажиточной семьи, — вспоминал потом Ильич, — где принято, достигнув определенного положения, переселяться в столицу. Моя мать была преданной женой и образцовой хозяйкой дома; отец, доктор права, — поэтом, интеллектуалом, политиком, трибуном и пламенным революционером. Мое детство прошло в мелкобуржуазной, но проникнутой революционным мистицизмом среде. Этим объясняется данное мне, старшему ребенку в семье, имя Ильич. Мы с моим братом Лениным назвали нашего младшего брата Владимиром. В контексте той эпохи подобный выбор был, пожалуй, дерзким вызовом обществу, но отец вряд ли серьезно рисковал — он всегда был близок к кругам находившихся у власти военных и гражданских политиков — соратников по борьбе, старых друзей, родственников…


Ильич вспоминает, что данные ему и его братьям имена громко и ясно заявляли об отношении семьи к знаковым фигурам революционной борьбы. Все великие люди, зачисленные в его личный пантеон, посвятили себя борьбе за освобождение человека: Ленин, Сталин, Гайтан — глава Либеральной партии Колумбии, Сиприано Кастро — президент Венесуэлы с 1899 года, убежденный националист, Мао Цзэдун, Морасан — объединитель Центральной Америки, Густаво Мачадо — легендарный глава венесуэльской компартии, Гамаль Абдель Насер, Фидель Кастро, Че Гевара… И, разумеется, отец!


— Мировосприятие отца влияло на формирование моего политического сознания, я воспитывался на примерах жизни великих людей — властителей дум и символов революционной борьбы в XIX–XX веках. Эти люди были для меня образцом для подражания, ведь их замыслы и деяния выходили за рамки жизни одной отдельно взятой страны и влияли на весь мир.


Ильич Рамирес Санчес родился в городке Сан-Кристобаль, в западном штате Тачира, где религиозный фанатизм парадоксально сочетался с левыми идеями. В этом смысле воплощением такого симбиоза являлся отец Ильича Рамирес Навас: в детстве он был истовым католиком и даже поступил в духовную семинарию Святого Фомы Аквинского, но, как и Сталин, позднее порвал с религией и объявил себя воинствующим атеистом. Он вспоминал, что почти три года ему потребовалось для того, чтобы понять фарисейство церковников.

В начале 1930-х годов Рамирес Навас плюнул на обучение, собрал фанерный чемодан и отправился в родной городок Мичелена. Однако в отчем доме ему не суждено было задержаться надолго: вскоре его выдворили за укрывание беглого преступника и коммунистические взгляды.

Впрочем, Рамирес Навас не отчаивался. Он уехал в Колумбию, где поступил в боготский Свободный университет, чтобы обучиться на юриста. Там и произошло его знакомство с трудами Карла Маркса и Владимира Ленина, которые изменили всю его дальнейшую жизнь. Свои первые шаги на революционном поприще он сделал, познакомившись с выдающимися коммунистическими деятелями Колумбии — Хорхе Гайтаном и Густаво Мачадо. Последний был лидером запрещенной в Венесуэле Коммунистической партии. Неудивительно, что в родной городок Рамирес Навас вернулся убежденным марксистом-ленинцем, агитатором и опытным заговорщиком.

В то время по Венесуэле вовсю гулял ветер перемен: в 1935 году в возрасте 79 лет скончался диктатор генерал Хуан Винсенте Гомес, человек жесткий и деспотичный. Вот что рассказывает нам о нем свободная энциклопедия:


«С течением времени он начал не только жестко подавлять мятежи, но и подвергать репрессиям тех, кто лишь критиковал его по отдельным вопросам. Под благовидным лозунгом “Союз, мир и работа” суды безжалостно отправляли таких лиц в тюрьмы или приговаривали к дорожным работам. У попавших в немилость землевладельцев конфисковывали имения, отбирали собственность. Даже родного брата Гомеса, заподозренного во властных амбициях, в 1923 г. устранили физически».


Да, он не пожалел брата — это много о чем говорит.

Старая оппозиционная элита была разгромлена или изгнана из страны, а новая долгое время не могла оформиться. Неожиданные для диктатора волнения произошли лишь в 1928 году — они сопровождались студенческими антиправительственными демонстрациями. Режим ответил мобилизацией и казарменным положением: не только все военнослужащие, но и слушатели Военной школы и почетный караул были поставлены под ружье. В итоге армейские патрули совместно с полицией жестко подавили выступления. А через некоторое время в Каракасе вспыхнул военный мятеж… В конце концов смерть Гомеса в 1935 году вызвала небывалое ликование, частично превратившееся в суд Линча над его ближайшими соратниками. Но теперь Венесуэла вздохнула полной грудью политической вольницы. Именно в это время в большую политику вступает Рамирес Навас — и не как рядовой боец, но как один из основателей партии «Демократическое действие».

Однако эйфория от свободы длилась недолго: когда партия пришла к власти на волне революции в 1945 году, Хосе понял, что новая власть его товарищей не сильно отличается от прежней. Есть выражение, что язык до Киева доведет. Рамиреса он довел до тюремной камеры. Идейный борец за свободу не скрывал своего разочарования и вовсю критиковал новый режим, клеймя его позором за подавление гражданских свобод. После освобождения он примкнул к компартии, симпатизировавшей Советской России. Выступая как неистовый революционер, он обрушивался на партаппаратчиков за их консервативность и нежелание мыслить в ленинских масштабах. Так что и здесь он остался свободолюбивым одиночкой.

Махнув рукой на политические распри, он занялся частной адвокатской практикой и стал вполне успешным и востребованным адвокатом в Сан-Кристобале. Там он и познакомился с матерью будущего легендарного революционера Эльбой, которая, в отличие от мужа, была набожной католичкой. Ничего не скажешь: плюс на минус дает плюс. Всю семейную жизнь она будет сражаться с «грубыми» убеждениями Рамиреса Наваса, но одержать верх так и не сможет. Даже речи о том, чтобы малыш Ильич пошел учиться в семинарию, в этой семье быть не могло.

Если отец получил необходимые теоретические знания в студенческие годы, то Ильич уже к десятилетнему возрасту был хорошо подкован в марксистско-ленинской теории и был знаком с работами Льва Давидовича Троцкого, в том числе с книгами «О Ленине. Материалы для биографа» и двухтомником «Сталин», где подвергались критике слева советская бюрократия и партийный аппарат. Надо сказать, что Троцкий вообще был популярен в Латинской Америке, но в сердце юноши он нашел особое место.

Хотя отец одинаково любил всех своих сыновей: Ильича, родившегося в 1949 году, Ленина 1951 года рождения и самого младшего Владимира 1958 года рождения, больше внимания, как это часто бывает, доставалось первенцу. Но внимание — это ведь не только развлечения, это и обязанность. И именно Ильич встал на путь международной освободительной борьбы, оправдав данное при рождении имя. С ранних лет Рамирес Навас повторял Ильичу, что человек должен сражаться, биться за свои идеалы — и только так он может стать сильным. Ильич хорошо усваивал уроки еще и в силу наследственности, уходящей корнями в гущу революционных событий прошлого.

Некоторые венесуэльские газеты писали, что предком Ильича Рамиреса Санчеса был сам Симон Боливар, великий освободитель Южной Америки. Но доподлинно известно, что родственники Ильича снискали славу настоящих политических борцов: дядя Ильича принимал участие в революции 1945 года, когда со своего поста был низложен Исайас Медина, не самый плохой президент Венесуэлы (Медина, кстати, установил дипломатические отношения с Советским Союзом). Дед Ильича по материнской линии был настоящей легендой в семье — врач, создавший из своих сторонников революционную армию, которой удалось в 1889 году совершить переворот в Каракасе и пару лет править страной. Закончил он свою жизнь не менее романтично — прикрывая отход своих товарищей, он в одиночку противостоял силам правительства, пока не был пленен. Но даже в плену он отказывался выдавать своих товарищей, сносил ужасающие пытки и провел семь лет в бетонной коробке, закованный в кандалы. Вот это беспредельное и настоящее мужество.

Конечно, Ильич был в восторге от своих героических предков! Позднее он восхищенно говорил, что, проведя семь лет в страшных условиях, его дед все-таки обрел свободу, хотя и лишился всего, кроме верной жены, которая ждала его на протяжении этих лет. Мог ли он подумать тогда, что судьба его ближайшего предка пройдет красной нитью в его собственной жизни?

Не меньше на него повлияла и жизнь отца, который с 16 лет вступил в Партию революционеров Венесуэлы. Первые 60 лет его жизни вместе со своими друзьями Луисом Фоссе Бароетта и Гульелмо Гульелми Хосе занимался экстремальной политикой. Рамирес Навас был организатором заговора более 300 молодых полицейских — националистов из Колумбии. Он хотел скоординировать их с генералом Кастро Леоном.


— Вечером, — вспоминает Ильич, — когда венесуэльские офицеры были готовы выдвигаться в Кукуту из их гостиницы, которая располагалась позади издательства газеты El Espectador и в 250 метрах от нашей резиденции в Боготе, мой отец отправил меня передать сообщение их главному — Луису Альберто, чтобы тот на несколько дней отложил выступление. Меня сопроводили до второго этажа агенты колумбийских спецслужб DAS, которые охраняли вход. Не дожидаясь, пока мне откроют, я постучал в нужную дверь и вошел, оказавшись напротив самого Кастро Леона и его офицеров. Я вышел, а в коридоре двое офицеров из DAS меня схватили. Тот, что меня вел, повторял «мы доставим вам этого хорька», но командир приказал меня отпустить. Взволнованный, я бегом добрался до дома, понимая, насколько мой отец был серьезным человеком, чтобы иметь за собой поддержку из Fuerte Tiuna (главная казарма в Каракасе) и из Conejo Blanco (военная база в Каракасе)»


Государственный переворот Леона Кастро тогда провалился. Два младших лейтенанта, управляя танком, преждевременно начали восстание. Их преследовали, пока у них не кончилось топливо. Потом капитуляция офицеров и их незамедлительный расстрел из автомата были сняты с разрешения правительства и транслировались по колумбийскому телевидению. Надо сказать, что ни один офицер тогда не был арестован. Только глава заговора, знаменитый лейтенант по прозвищу Пеначо, герой колумбийского батальона, потихоньку очищал свое имя после серьезного обвинения и готовил новый мятеж. Впрочем, это ему не мешало приходить к семье Рамиресов Санчесов на завтрак каждую неделю вместе с лейтенантом Эрнаном Гютье. Ильич и его младший брат Ленин регулярно навещали его в холодной тихой комнатушке штаба колумбийского артиллерийского командования с находившемся рядом зеленым участком, на котором гуляли олени.

Ильич вспоминает, что в начале 1961 года их скромную квартирку каждый день посещали изгнанники из Венесуэлы. Он должен был смотреть за патрулями из ФБР, чтобы «гости» могли входить и выходить из дома без проблем. Однажды, раскусив его «маленькую игру», один агент ФБР поймал Ильича и попытался его допросить. Ильич уверял, что не знает английского языка, а американец орал на него с жутким кубинским акцентом (это был так называемый gusanos — выходец с Кубы, работающий на ЦРУ).

Видя, что его старые компаньоны по заговору с 1940-х смотрят на все слишком фанатично и не оценивают реальное положение дел, Рамирес Навас решает вернуться в Каракас.


— С моей помощью он сперва разорвал и сжег один из двух документов о заговоре 1947-го, — смеется Ильич. — И за военную часть заговора, и за политическую отвечал его младший брат Карлос Хулио. Коммюнике было написано его рукой, первая подпись была тоже его, потом моего отца и сотен офицеров. Подписывались все своей кровью, кроме двух последних заговорщиков, которые оказались агентами посольства. Так как мой отец не был человеком, который лично в руки смог бы взять оружие, он не завоевал власть; но он владел необыкновенным умением организовывать государственные перевороты. Это он научил меня правилам конспирации, показал на практике, как нужно уходить в подполье, чтобы передвигаться между службами разведки и использовать их агентов, особенно женского пола, и как никому не попадаться в лапы. Последний раз я видел моего отца в 1974-м. С молоком матери я впитал воспитание отца, моего великого наставника и товарища, который мне внушил непоколебимые принципы.


Говоря о своем отце, он всегда отмечал силу его убеждений и особенный взгляд на вещи, который порой становился камнем преткновения между родными людьми. Много лет спустя Ильич говорил:


— Я наивно упрекал его в нежелании реально участвовать в революционном процессе, он же безуспешно пытался примирить меня с некоторыми политическими реалиями, давно утратившими свой романтический ореол. Мы отдалились друг от друга, отношения наши стали в основном «эпистолярными», потом иногда мы встречались на нейтральной территории. Но вопреки времени и расстояниям связь между нами всегда оставалась прочной, отношения были проникнуты теплом и любовью. Мой отец всегда, в любых обстоятельствах очень гордился тем, что я выбрал для себя путь профессионального революционера и храню верность делу, хотя он и воспринимал революционное насилие как нечто сугубо теоретическое. Он был убежден, что насилие в исторической перспективе может и должно принимать формы военных государственных переворотов и путчей, призванных разрушить буржуазный строй. Хочу подчеркнуть, что выбор в пользу вооруженной борьбы мне был навязан обстоятельствами, в том числе жестокостью врагов революции. Я, безусловно, хотел в своей борьбе пойти дальше отца. Изживание прошлого, расставание с идеалами и идеями, заложенными в семье, стали для меня одним из главных факторов в выборе пути — пути политического протеста целого поколения, отразившего требования и настроения исторического момента.


Если по воспитанию Ильич был «папиным сыном», то больше походил на мать: имел круглое, немного бледное розовое лицо и обладал бархатным голосом. Только нос, похожий на клюв хищника, выдавал в нем черты, унаследованные от отца. И тем не менее Эльба продолжала битву за душу Ильича. Как утверждали друзья семьи, она втайне крестила своего первенца, а когда, например, муж был занят делами, Эльба водила детей на католическую мессу. Помогло ли это? И да, и нет. Ильич все-таки придет к Богу, — правда, вместо католичества обратившись в ислам, — и возьмет в Палестине исламское имя Салим Мухаммед. Можно сказать, что хотя и через много лет, но Эльба одержала свою победу.

После того как Ильич стал знаменитым, пресса начала придумывать всякие небылицы не только про него, но и про его отца. Например, СМИ писали, что Рамирес Навас был долларовым миллионером, который засыпал деньгами свое чадо. На самом же деле состояние отца было гораздо скромнее, чем даже у других родственников Ильича (его дядя, к примеру, владел кофейной плантацией). Так что если говорить строго в марксистских терминах, то Ильич вырос в мелкобуржуазной семье, как, кстати говоря, и Владимир Ленин, в честь которого он получил свое имя. Но никаких миллионов в семье Рамиреса Наваса никто не видел.

Успешная адвокатская практика Рамиреса Наваса позволила ему дать детям частное образование. Для этого он нанял преподавателей-коммунистов, которые, кроме основных общеобразовательных знаний, помогали осваивать и теорию марксизма. Сам Ильич без особого восторга вспоминает образование дома: «Пока дети играли со своими сверстниками, мы были вынуждены просиживать дома». И пожалуй, Ильич был прав: вне стен дома он всегда был лидером среди ровесников. Он любил брать на себя ответственность, принимать решения и обладал сильной харизмой. Одной из любимых игр Ильича были знакомые всем советским детям «казаки-разбойники», где он мог показать все свои организаторские качества и недюжинную смекалку. Вооружившись деревянными пистолетами, Ильич с ловкостью менял амплуа от «доброго казака» к «злому разбойнику». Это все, уже в других масштабах, он повторит и в жизни.

Его первым учителем в то время была Лигия Рохас, которая называет Ильича «самым известным и любимым ее учеником». Она вспоминает, что познакомилась с семьей Рамиресов в конце 1955 года, во время диктатуры Переса. Как и многие другие, Рохас была отстранена от работы за членство в Коммунистической партии. Узнав об этом, Рамирес Навас предложил ей давать частные уроки своим детям. Она рассказывает:


— Он был марксистом и радикалом. Еще он не мог допустить, чтобы образованием его детей занимались монахини. И кто-то ему сказал обо мне, и с этого времени я стала частым гостем в их доме. Ильич был физически очень активным. Он был более продвинутым, чем дети его возраста, и производил очень приятное впечатление. Почему-то я сразу выделила его среди остальных детей. Кроме того, он был добр ко мне. Когда я приезжала, то он выбегал встречать меня, говоря «мастер-учитель». У него всегда было обострено чувство социальной ответственности, и когда потом я узнала о том, что он встал на путь борьбы, я была не удивлена.


В начале 1960-х годов открылась новая страница бурной политической биографии Ильича — отец направил его учиться в лицей Формина Торо в Каракасе, который снискал славу Мекки для столичных леворадикалов. Его студенты срывались с занятий и выходили на демонстрации против запрещения компартии, вступали в драку с полицией и вообще считались лихими парнями, не стеснявшимися при случае нарушить закон. Сам Ильич вспоминал: «Этот лицей был знаменит по всей стране. Там учились все будущие видные революционеры». До поры до времени Ильич предпочитал присматриваться к происходящему, но все изменилось зимой 1964 года, когда он вступил в запрещенный Союз коммунистической молодежи. На тот момент ему было 14 лет.


— Я рано сделал свой политический выбор. Уже в юности я пошел по стопам отца, хотя в конечном итоге не сам человек решает, быть ему революционером или нет, — выбор за нас делает Революция! В январе 1964 года я примкнул к тайной организации Венесуэльской коммунистической молодежи. Убежденность в правильности избранного пути крепла на протяжении всей моей жизни, и разочарование, связанное с крушением советской системы, лишь укрепило мою революционную веру. В Союзе я сделал первые шаги в революционном движении, — рассказывает Ильич.


И не только первые шаги — очень скоро он становится одним из лидеров городской организации. В те годы (1965–1966) Союз насчитывал всего около двух сотен членов, однако за безбашенность и дерзость они быстро сделали себе имя в Каракасе и за его пределами, а антиправительственные демонстрации, которые организовывал Ильич, не на шутку испугали президента Рауля Леони.

За время участия в протестном движении Ильич получил не только организаторские навыки, но и опыт городского партизана — теперь он умел готовить терпкий коктейль Молотова, а на его счету были подожженные банки и дорогие автомобили. Юноша все чаще стал посещать бедные рабочие кварталы, где впервые узнал о безнадежном положении рабочего класса. Тогдашний президент, лидер местных масонов Леони обращал мало внимания на внутренние проблемы венесуэльцев, беспокоясь лишь о том, как он выглядит в глазах кураторов из США.

Много позднее, когда французский суд затребует от компартии Венесуэлы характеристику деятельности Рамиреса Санчеса, там дипломатично и сухо ответят, что Ильич действовал в рамках закона. Некоторые иностранные биографы используют это, чтобы подчеркнуть незначительность Ильича в революционном движении Венесуэлы. Хотя очевидно по тону ответа, что представители компартии лишь пытались максимально оградить Ильича от возможных негативных последствий.

Здесь мы заходим на зыбкую почву журналистских мифов. Самым таинственным эпизодом юности Ильича считается его обучение на Кубе, где все еще гремела и побеждала революция во главе с Фиделем Кастро. Именно туда стремились латиноамериканские революционеры, чтобы скрыться от преследований или пройти обучение партизанскому делу. Очень часто эти две цели объединялись.

Итак, по часто встречающейся в биографии Ильича версии, Рамирес Навас послал его на Кубу примерно в конце 1966 года. Политический лагерь, который славился своими курсами саботажа, носил название «Мантанзас» и находился недалеко от кубинской столицы. Согласно этой легенде, Ильич был лучшим выпускником Главного управления разведки или секретной службы Фиделя Кастро. Якобы он учился у эквадорца Антонио Дэгю-Бювье, лучшего специалиста по диверсиям и саботажу с аккредитацией КГБ СССР. По другой версии, его учителем был знаменитый падре Камило Торрес, колумбийский священник, один из основателей теологии освобождения. Личность крайне интересная — соратник Че Гевары, в течение жизни он пытался примирить и объединить революционный марксизм и католицизм, а за полтора месяца до своей смерти примкнул к колумбийской Армии национального освобождения (ELN). Настоящий маньяк-интернационалист.

Но как бы романтично это все ни звучало, ни Ильич, ни официальные лица Кубы не подтверждали не то что самого факта обучения, но даже пересечения границы венесуэльцем по фамилии Рамирес. Против этой версии говорит и тот факт, что во время предполагаемого обучения Ильича на Кубе в лагере «Мантанзас» его «учитель» падре Торрес уже был убит в перестрелке с правительственными войсками Колумбии. Не до Ильича было.

Хотя как бы хотелось представить Ильича профессиональным террористом со студенческой скамьи: ведь именно для этого давал показания кубинский перебежчик Орландо Кастро Идальго. Сегодня ЦРУ уже не так уверенно говорит, что Рамирес Санчес находился на Кубе в указанное время. Французы решили этот вопрос более элегантно: «Это ЦРУ утверждает, что Ильич был направлен на Кубу с целью обучения диверсионному делу. Мы не можем подтвердить, так ли это». Вот французы! Хуже иезуитов!

Так или иначе, самый первый миф развенчан.

Глава 2. Сартр и московская dolce vita

Куба далеко, а заграница рядом. Если оставить в стороне байки про кубинский эпизод и посмотреть на то, что документально известно, то картина складывается не менее любопытная. А известно, что возмужавший Ильич вместе с матерью и братьями отправился за океан, в самое сердце старого капиталистического мира. Поначалу Рамирес Санчес учился в Стаффордском колледже, блестяще сдав экзамены и зарекомендовав себя настоящим джентльменом:


— Студентом я преуспевал в гуманитарных науках — истории, географии, литературе и особенно в психологии. В июле 1966 года я получил в Каракасе степень бакалавра. Приехав в августе того же 1966-го в Лондон, я через год стал бакалавром по специальности ordinary levels London University Board, а в 1968-м сдал экзамены на advancedlevels.


Примерно в это же время в жизни Ильича появился человек, оказавший серьезнейшее влияние на его мировоззрение. В 1966 году Ильичу предложили сделать перевод «Грязными руками» — произведения безумно популярного французского философа-социалиста Жана-Поля Сартра для студенческого театра Главного университета Венесуэлы. Тогда его впечатлила смелость мыслей Сартра, который говорил о социальном неравенстве. Да и биография философа вызывала уважение: Сартр был крутым парнем, участвовал в протестах против Алжирской войны, выступал с критикой готовящегося блицкрига американских коммандос на Кубу. В течение жизни его политические позиции иногда сильно менялись, однако всегда оставались левыми, и Сартр не прекращал отстаивать права «обездоленного человека». Если Ленин был светочем политическим, то Сартр стал светочем интеллектуальным, который неизменно находил оправдание любому сопротивлению против угнетателей.


«За любое счастье приходится расплачиваться, нет такой истории, которая не кончилась бы плохо, — считал Сартр. — Пишу об этом не с какой-то патетичностью, а просто так, хладнокровно, потому что всегда так думаю и потому что надо было об этом здесь сказать. Это ничуть не мешает мне впутываться в истории, но у меня всегда было убеждение, что у них будет мрачный конец, никогда мне еще не приходилось испытать счастья без того, чтобы я не подумал о том, что произойдет после».


И однажды Сартр даже добавил: «Коммунизм такая вещь, что ради него стоит пройти через ад!»

Ильич рассказывал, что его отец был страстным поклонником французской культуры и однажды повез всю семью в Париж, чтобы познакомить с городом, ставшим Меккой для интеллектуалов всего мира. Когда семья проходила мимо кафе «Кафе де Флор», он показал Жана-Поля Сартра, который всегда обедал за одним и тем же столиком. И до 1975 года, будучи в Париже, Ильич всегда старался найти время, чтобы зайти в «Кафе де Флор» и полюбоваться на Сартра, беседовавшего о чем-то со своей спутницей Симоной де Бовуар.


— Однажды в 1973 году, прогуливаясь по бульвару Святого Мишеля, я увидел, что Сартр приближается ко мне с большой улыбкой, чтобы дать первый номер своего журнала. Затем Сартр обнял меня и позвал Симону. Симона была окружена десятком журналистов и грациозно уворачивалась от вспышек фотокамер. Сартр велел мне не ждать, чтобы сфотографироваться. Я был молод и выглядел стильно, на талии под пиджаком висела амуниция от пистолета. К сожалению, я уже ожидал, что в ближайшем будущем мне придется скрываться, поэтому я ускользнул на бульвар Сен-Жермен… Такова была плата за борьбу — я должен был скрывать, кто я, — Ильич говорит об этом с легкой грустью.
— Экзистенциализм Сартра был частью моих юношеских исследований, и это помогло мне интеллектуально развиваться, научиться избегать практически религиозных догм, навязанных нам Москвой. Сартр был в оппозиции к собственным идеям от имени солидарности с борцами. Его страстный пример помог мне выжить перед лицом геополитических катастроф. Великий драматический писатель, истинный философ, настоящий революционный боевик, который не боялся говорить правду публично и публично же отстаивать свои принципы.


В Лондоне Карлос учился, познавал западный мир и его гениев, а также выполнял отеческие функции для своего брата Владимира. Владимир, самый младший из братьев, потом рассказывал, как Ильич отучал их от вредных привычек:


— Я помню один случай, когда мне было 13 или 14 лет и Ильич взял меня с собой в кинотеатр на мой самый первый фильм. Это было про жизнь генерала Паттона. В то время я начал покуривать, и однажды наш брат Ленин нашел у меня пачку сигарет и хотел рассказать все матери. Но вдруг пришел Ильич и спросил, что происходит. Ленин объяснил, что нашел сигареты. Он отвел меня в сторону и усадил меня с ним. Он закурил сигарету и сказал мне курить. Я начал кашлять, тогда он дал мне виски и велел выпить. Конечно, это был первый напиток, который я попробовал, и мне сделалось дурно. Тогда Ильич сказал мне: «Посмотрите, вы не знаете, как курить, и не знаете, как пить, если в следующий раз, когда я увижу коробку сигарет или когда от вас будет пахнуть спиртным, а вы не научились пить, я дам вам взбучку, сударь, вы будете наказаны. Но если вы научились курить и пить, мы пойдем на вечеринку вместе.


Потом британские журналисты попытаются представить двух братьев настоящими прирожденными убийцами, которые исправно тренировались в стрельбе в Кенсингтонском элитном клубе. Ну как иначе, ведь еще в детский манеж им святая Эльба подкладывала советские гранаты! Конечно, юноши должны были много стрелять! Вот только в журнале регистраций этого клуба нет ни Санчесов, ни Рамиресов, ни других охочих до оружия венесуэльцев.

На самом деле в короткий лондонский период Ильич все свободное время посвящал светским и интеллектуальным мероприятиям, а не стрельбе. Эльбу нужно было сопровождать на регулярные вечера, устраиваемые венесуэльским посольством. Уже там он мог демонстрировать свою утонченность и светскость: одетый в сногсшибательный даже по английским меркам костюм, Ильич вальяжно вел светские беседы с дипломатами и большими шишками, приглашенными послом. В этом образе он выглядел значительно старше своих лет. Есть фотография, на которой запечатлен один из таких приемов: Ильич стоит позади своей матери, слегка поддерживая за руку молодую брюнетку. Он усмехается.

Ильич привык жить в комфорте. Сам он замечал, что живет как в последний день:


— Если ты революционер, то твоя жизнь может оборваться в любую минуту. Поэтому я люблю, когда есть хорошая выпивка, вкусная еда и дорогие сигары. Нет ничего плохого в мягкой постели или танцах. Или, может быть, кому-то станет плохо от того, что я люблю играть в карточные игры? Не смешите меня.


Кстати, другой революционер, мой близкий товарищ Эдуард Лимонов имеет точно такие же представления о так называемой революционной аскезе («Книга мертвых — 2»):


«Я не родился с одной темой в голове. Я родился сложным. Мне близок и “острый галльский смысл”, и “сумрачный германский гений”. Мне близки и тюрьма, и ресторан. И ложе любви. В последние годы в Интернете всякие недочеловеки высказывают свое тусклое непонимание, почему я — человек протеста, “революционер”, как они меня называют, появляюсь на “гламурных”, как они такие вечера называют, сборищах. По простой причине, о унтерменши, что, помимо войны и разрушенных городов, я люблю и устрицы с шампанским (вкус отточил за четырнадцать лет жизни в Paris), и люблю лицезреть красивых девушек, и все это потому, что противоположный конец шкалы человеческой жизни, где унижения, тюрьма, война, смерть, мною хорошо разведан. Я впадаю в восторг от предельной удаленности устриц с шампанским от блюда, которым нас кормили в перерыв в Саратовском областном суде: суп с головами и хвостами килек — блюдо называлось “аквариум”. Отвратительная гадость, я вам доложу. Я всю жизнь с пятнадцати лет и по сей день, то есть на протяжении пятидесяти лет (полустолетия!), пишу стихи. Их признают если не наилучшими, то из лучших стихов последнего полустолетия. То есть у меня есть вкус, стиль, и так случилось, что диапазон моего литературного и эстетического вкуса широк: от вонючего пойла с головами килек до устриц и “Вев Клико” хотя бы.
Я понимал и понимаю рафинированное и изящное, и если удается ополоснуть палату рта глотком Шато Лафит-Ротшильд, то я простенько радуюсь, а не мучаюсь противоречием между моими радикальными политическими взглядами и глотком Шато Лафит-Ротшильд. Видимо, образ “революционера” у среднего обитателя Интернета связан с голодом и тюрьмой, лохмотьями на плечах и унылым выражением лица. Такое понимание “революционера” никогда не соответствовало действительности. Боевая организация эсэров, к примеру, вовсе не вела пуританский образ жизни, но даже на свои заговоры собиралась по преимуществу в дорогих ресторанах и трактирах. Конечно, эсэров и убивали, и казнили, но они не отказывались до совершения подвигов и от “красивой жизни”, если она была возможна. До подвига. Или в перерывах между подвигами. Тот, кому завтра умирать, должен жить хорошо».


Под каждым словом мог бы подписаться Ильич, умевший по-настоящему ценить жизнь.

В британской столице он сразу же пытается участвовать в политическом движении, посещая митинги и демонстрации. Уже через несколько месяцев Ильич пробует организовать международный союз студентов. Это событие было сразу удостоено внимания полиции, которая заинтересовалась молодым иностранцем. Почувствовав неладное, он быстро исчез из ее поля зрения, однако в скором времени начал с нуля создавать ревмол Венесуэлы, который должен был иметь свои ячейки во всех странах Восточного блока. Куратором Ильича тогда стал полевой командир и революционер-боевик Хуан де Диос Монкада Видал, человек скрытный и не любящий шума.

Впрочем, из этого ничего получиться не могло: неожиданно в Лондон прилетел отец. Рамирес Навас отвез старшего и среднего сыновей в Париж, чтобы подготовить к поступлению в знаменитую Сорбонну… Все бы так и шло, если бы Ильич вдруг не заявил, что хочет ехать в Советский Союз. Сказать, что все были потрясены, — это ничего не сказать: Ильичу уже выписали стипендию в самом престижном учебном заведении мира — в Сорбонне, и тут он очертя голову едет на родину Великой Октябрьской социалистической революции.

Решение о создании в СССР интернационального Университета дружбы народов было требованием времени. Необходимо было оказать помощь странам, получившим свободу от колониальной зависимости в период 1950–1960-х годов. Одной из задач УДН стала подготовка высококвалифицированных кадров для стран Азии, Африки и Латинской Америки, воспитанных в идеалах интернационализма. Но не все измеряется политикой — все-таки основной целью университета было предоставить возможность получить высшее образование молодежи из малообеспеченных семей.

Прием студентов осуществлялся через общественные организации и правительственные учреждения, в последующем — через посольства и консульства СССР. И снова над нашей историей нависает зловещая тень КГБ; в разных иностранных биографиях Ильича указано, что его поступление в УДН выхлопотал сотрудник КГБ при советском посольстве в Лондоне. Якобы этот секретный сотрудник помог получить визу и достать билет в Советский Союз, несмотря на то что у юного венесуэльца не было даже гранта на обучение. Этим еще объясняется и вольготная, непринужденная жизнь студента в столице красной России.

На самом же деле в 1968 году 18-летний Ильич получил грант на обучение от Общества советско-венесуэльской дружбы, а деньги за билет он заплатил сам, выбрав для путешествия британские авиалинии. Наконец, сам он во время допроса рассмеялся следователю в лицо, когда тот с упорством пытался вменить ему вербовку КГБ в лондонском посольстве.

— Мне было всего 18 лет, — смеется Ильич. — Все было гораздо проще.

Многие молодые люди, среди которых были Ильич и Ленин, мечтали поехать в Москву, чтобы своими глазами увидеть могущественную империю Советов. Ильич вспоминает:


— Я прибыл в Москву в 1968 году, за несколько дней до своего дня рождения 12 октября. Мне вот-вот должно было исполниться 19 лет. Я поступил в Университет дружбы народов имени Патриса Лумумбы. То была пора революционного брожения: движения в поддержку Че Гевары, Мао, Вьетнама, антиколониальные, антисионистские и антиимпериалистические выступления, суровые кризисы биполярного равновесия, от которых выигрывали прежде всего простые люди, а также вспышки подрывной деятельности в странах «реального» социализма.
Я приехал в Москву молодым коммунистом и коммунистом же покинул ее 20 июля 1970 года. За это время я стал яснее понимать те внутренние противоречия, которые 20 годами позже привели к краху СССР и развалу социалистического лагеря — посмертному торжеству Лаврентия Берии…
О Михаиле Горбачеве справедливо говорят, что он отец гласности и перестройки. Обе эти меры были необходимы, чтобы довести до логического завершения культурное преобразование одряхлевшего «реального социализма». Однако при этом, к сожалению, забывают о том, что Горбачев был первым секретарем Ставропольского крайкома КПСС, то есть возглавлял русскую колониализацию Северного Кавказа. На этот пост его выдвинул Юрий Андропов, вернейший последователь Берии, не извращенец-психопат, а убежденный антикоммунист. Тот самый Андропов, который в 1956 году яростно воспротивился захвату власти в Венгрии Яношем Кадаром и его товарищами, истинными коммунистами, героями Сопротивления первому в истории фашистскому режиму.
Юрий Андропов регулярно ездил охотиться под Ессентуки. Останавливался он у отца Наташи Наймуншиной, актрисы, владеющей многими иностранными языками, моего хорошего друга. Наташа родилась в Берлине во время Великой Отечественной войны. Ее родители были заброшены в Германию в качестве разведчиков. Отец, Герой Советского Союза, всю войну прослужил офицером генштаба Третьего рейха. Летом 1969 года Наташа пригласила меня на каникулы в горы, на дачу, куда наезжали сливки советской партноменклатуры. Там я познакомился с Соней, своей первой большой любовью…
Из доверительных бесед я мало-помалу уяснил, что кризис системы неминуем. На то были экономические причины (провидческий доклад Аганбегяна), идеологические (я штудировал ленинские секретные архивы в Библиотеке имени Ленина), политические (доклады ЦК относительно партий стран — участниц Варшавского договора), военные (полная неразбериха в отделе ВВС, ведавшем разработкой реактивных двигателей) и стратегические (взрывоопасная ситуация на Уссурийском «фронте», отчуждение армий, размещенных на территории братских республик)…


Все это должно было как-то укладываться в голове деятельного подростка, который в полной мере наслаждался dolce vita под «Подмосковные вечера», но параллельно должен был выполнять «спецзадание» венесуэльской герильи.


— КГБ и ГРУ вовсю шерстили элиту молодежи, отбирая тех, кому предстояло стать либо лучшими, либо худшими гражданами своих стран, кто негласно способствовал победе дела Берии. Эта победа обернулась катастрофой не только для народов Советского Союза, ибо лишила их общего социалистического имущества, но и для остального человечества — оно было брошено на произвол хищной гегемонии янки. Мир впервые обрел выраженную однополярность, — пишет Ильич.


Итак, приступив к изучению марксистской теории по-советски, Ильич не упускал возможности влиться в богемную жизнь. Он был не стеснен в средствах и мог их спокойно тратить в валютных магазинах, доступных далеко не всем советским гражданам. Конечно, такой студент имел большую популярность как в студенческой среде, так и среди молодых советских литераторов и поэтов.

Эдуард Лимонов, в то время женатый на столичной светской львице Елене Щаповой, познакомился с элегантным Ильичем Рамиресом Санчесом на приеме у венесуэльского посла.

«На протяжении нескольких лет, вплоть до 1974 года, посол г-н Бурелли был нашим другом, и мы посещали приемы в посольстве очень часто. Было весело, все долго танцевали и много пили. Напивались, бывало, до такого состояния, что падали под ноги охраннику посольства. Бурелли было примерно под шестьдесят лет: седовласый, матерый волк, которому на родине подрезали кусочек языка. Он говорил неразборчиво, но при этом любил роскошь и торжества. В посольстве, которое тогда находилось на Нежданова, был вырыт огромный нижний этаж, где могла уместиться сцена для рок-концерта. Всюду были огромные розы. Ох…еть от богатства просто, Игорь.

В тот вечер на приеме было несколько венесуэльских студентов. Был либо конец лета, либо начало осени. С двумя студентами мы так долго спорили о революции, о Западе и России, что пошли по Москве, продолжая спор, и бродили чуть ли не до утра. Один из студентов, с широким лицом, в очках, доказывал нам с жаром, что СССР — самая лучшая страна в мире, а мы с Еленой с не меньшим жаром жаловались на притеснения в искусстве и отсутствие личных свобод. Я очень хорошо запомнил эту ночь, потому что то было одно из немногих моих столкновений с молодыми людьми из другого мира. Меня удивило, что можно так смотреть на казавшуюся нам скучной нашу страну».

Лимонов вспоминает, что через много лет, уже во Франции, он увидел в газетах фотографию студента-венесуэльца, всю ночь спорившего с ним в Москве. Оказалось, это тот самый известный «террорист» Ильич Рамирес Санчес. Характерное широкое, немного индейское лицо, очки необычной формы в роговой оправе — «ошибки быть не может».

В то же время в Москве произошло важное событие: Ильич встретил самую большую любовь в своей жизни, которую звали София Ориола. Кубинская красотка не только вскружила голову, но и забрала его сердце. Сам сердцеед и венесуэльский плейбой, он признал, что в отношениях с Софией занимал подчиненное положение. О, это дорогого стоит, такое признание!

Кстати, именно разведенная София приучила Ильича к сигарам, его неизменному атрибуту (упаковку итальянских сигар я отправлял ему даже в тюрьму).

Как и все волшебное, это волшебство закончилось — возлюбленная улетела в Гавану, где в 1970 году родила Ильичу дочь. С отцовством все не заладилось, Ильич писал возлюбленной с просьбой хотя бы сообщить имя дочери, но все безуспешно — Соня Марина оставалась безучастна к призывам Ильича. Лично я так и не смог найти ее след. Но вот для него эта любовь стала одним из самых ярких событий в жизни.

Тем не менее молодой Ильич не терял зря времени в Москве: он изучал диалектику Маркса и Троцкого, много путешествовал по России, где приобщался к русской культуре и соцреализму. Позднее Ильич пришел к выводу, что советская действительность не совсем совпадает с его романтическим представлением о родине победившего социализма. В то же время он стал отдаляться и от компартии Венесуэлы. На поступающие предложения возглавить то или иное отделение партии в Восточном блоке Ильич отвечал уклончивым отказом. Такая ситуация не могла нравиться партийным руководителям и, по всей видимости, вызывала раздражение. Кроме того, до них дошли слухи и о его симпатиях к вооруженной фракции, которая выступала оппозицией руководству компартии.

Симпатии Ильича были на стороне чегевариста Дугласа Игнасио Браво Мора. Команданте Браво был старше его почти на 17 лет — он родился 11 марта 1932 года в Кабуре, штат Фалькон. В 1946 году вступил в Коммунистическую партию Венесуэлы, но в 1965 году был исключен за фракционную деятельность — Браво придерживался радикальной антиимпериалистической позиции и критиковал с этой точки зрения СССР. Год спустя организовал Партию венесуэльской революции и ее вооруженное крыло — Вооруженные силы национального освобождения, — действовавшее совместно с Левым революционным движением.

Любопытный факт: в свои партизанские отряды Дуглас Браво рекрутировал офицеров вооруженных сил Венесуэлы, среди которых был Уго Чавес, будущий президент страны, с которым Браво впервые встретился в 1980 году. Так вот в 1970-м Ильич Рамирес Санчес был полностью на стороне команданте, что в конце концов привело к тому, что его вышвырнули из рядов Союза коммунистической молодежи.

Я не думаю, что Ильич сильно расстроился, — всю жизнь он пытался повысить планку латиноамериканского революционера, не хотел прятаться в джунглях и считал себя интернационалистом, чьи возможности гораздо шире, чем у рядового бойца герильи. И в итоге оказался прав.

А пока он ходил на демонстрации арабских студентов, играл на балалайке в русском национальном костюме, пил и буянил. Пишу и думаю: точно ли все это об Ильиче или это биография поэта-скандалиста Сергея Есенина? Ну такой уж был Ильич. Но сколько веревочке не виться… И его вместе с Лениным отчислили из Университета дружбы народов с формулировкой «за нарушения дисциплины». Сам факт отчисления породил массу слухов о том, что оно было заранее спланировано КГБ для прикрытия Ильича уже как оперативного агента. Отчасти это могло быть похоже на правду: в УДН ковались кадры для народно-освободительных движений. Однако Советский Союз был догматичен и не сильно жаловал геваристские вольности. Ильич, который не скрывал своих симпатий к левым вооруженным движениям (отсылаем к Дугласу Браво), был не самой лучшей кандидатурой для работы на Советы. И наконец, ни ЦРУ, ни «Моссад», ни ДСТ не предоставили ни одного документа, подтверждающего вербовку, о которой так много кричали купленные западные СМИ.

Ильич говорил, что сумей тогда КГБ привлечь его к сотрудничеству, он, возможно, никогда не стал бы участником палестинского сопротивления. Пути Господни неисповедимы… В июле 1970 года официальный представитель Народного фронта освобождения Палестины убедил его встретиться с одним из проректоров УДН. Этот достойный человек дружески поинтересовался, почему Ильич с братом Лениным и еще 15 студентами-венесуэльцами хочет покинуть СССР, и пообещал, что никаких проблем с продлением их пребывания в стране больше не будет. «Уши вездесущего КГБ торчали отовсюду!»

— Я ответил, что мне как настоящему коммунисту пора переходить от теории к практике. Тогда проректор поинтересовался моим возрастом — «20 лет» — и закончил беседу следующей фразой: «Адрес университета вам хорошо известен. У нас можно учиться до 35 лет, так что вам достаточно будет просто написать ректору — и вы немедленно получите визу и билет, где бы вы ни находились!» Вот так — за пять минут, со старомодной вежливостью, коротко и ясно, без малейшей угрозы было сказано абсолютно все. Снимаю шляпу перед КГБ!

В Москве, кстати, меня искушал не только Комитет. Один мой знакомый — человек солидного возраста, оканчивавший в Москве аспирантуру, — вознамерился ввести меня в «золотую» мафию. Он, разумеется, никому не доверял, но хотел, чтобы я находился в контакте с одним старым евреем (тот был видной фигурой в московском воровском мире). В то время золото в слитках на черном рынке Москвы стоило в рублевом эквиваленте в 12 раз дороже, чем в Женеве (естественно, в долларах!), а в Ташкенте эта цена удваивалась! Никакого политического продолжения история эта для меня не имела, но тогда же я узнал — совершенно случайно! — что большинство членов «золотой» сети были настроены просионистски.

Я упомянул эти эпизоды моей московской жизни, желая четко дать всем понять, что уже в молодости мы высоко ценили свою независимость и твердо ее отстаивали. В дальнейшем я всегда придерживался той же позиции, и ни ГРУ, ни КГБ никогда не чинили мне препятствий, я же, со своей стороны, всегда старался избегать любых конфликтов с этими организациями. Многие в КГБ не слишком мне доверяли, но встречались и такие, кто был настроен откровенно «прокарлосовски», — и в частных разговорах они этого не скрывали. Так же обстояло дело и в подчинявшихся КГБ пограничных войсках: офицеры не раз проявляли «интернациональную» солидарность.

В начале я привел вам как минимум три журналистские утки, вопиющие о кровавом чекистском следе в биографии самого опасного человека. И, пожалуй, следует дать отповедь другой категории сплетен, в которых утверждается, что «флаг Ильича не имел советской символики». Еще как имел: Ильич Рамирес Санчес мог не любить советский образ жизни времен Хрущева, но он был убежденным коммунистом и другом Советского Союза вплоть до его распада.

Однажды, уже в тюрьме, он скажет:

— Я не жалею ни о чем из того, что совершил. Но я жалею об эволюции современного мира, о распаде СССР и о том, что нам пока не удалось освободить Палестину.

А в письме мне он напишет: «Да здравствует Ленин и Сталин, да здравствует советский народ».

Глава 3. Его звали Салем

В 1947 году Генеральная Ассамблея ООН приняла резолюцию, в соответствии с которой Палестина разделялась на два государства — арабское и еврейское, занимавшие соответственно 42 и 56 % ее территории. Города Иерусалим и Вифлеем с их святыми местами выделялись в качестве самостоятельной административной единицы с особым международным режимом под управлением ООН через Совет по опеке. Но эта резолюция не была выполнена. Зато уже в следующем году было провозглашено создание еврейского государства Израиль, однако арабское государство создано не было. Все это привело к тому, что в 1948 году началась война между арабским миром, который представляли Египет, Сирия, Иордания, Ирак и Ливан, и Израилем, поддержку которому оказывали США и Западная Европа.

Итог оказался плачевным: вследствие военных действий большая часть территории, предназначенной для арабского государства, была захвачена Израилем, включая часть Иерусалима. В результате израильской агрессии в июне 1967 года Израилем были оккупированы Западный берег реки Иордан, сектор Газа, а также Синайский полуостров и сирийские Голанские высоты.

Сионистское (ультранационалистическое) руководство Израиля тут же заявило об исторической принадлежности «Великому Израилю» палестинских земель и начало проводить линию на «освоение» Западного берега реки Иордан и сектора Газа путем создания там военизированных израильских поселений. А аннексированный город Иерусалим был объявлен «вечной и неделимой столицей Израиля».

Являясь по сути нацистской, идеология сионизма провозгласила своим принципом непризнание существования палестинского народа как такового, а Израиль другой рукой начал политику геноцида.

По всему миру эта политика вызвала протесты в левых кругах и в студенческой среде, которые подняли палестинский вопрос на свои знамена. Конечно, Ильич не мог не стать горячим сторонником идей арабского социалистического возрождения. Будучи в Москве, он пытался разузнать о происходящем от учащихся палестинцев, которые твердили: «Вади Хаддад, Вади Хаддад». Позднее Ильич назовет его своим учителем и пастырем палестинского народа.

По происхождению Хаддад принадлежал к мелкобуржуазной семье: его отец — арабист и ученый, мать занималась воспитанием детей. После того как его дом был разрушен израильскими военными, он с семьей перебрался в Бейрут, где поступил в медицинский университет. Энергичный молодой человек сразу начал вести агитацию среди беженцев студентов, и вскоре к его кружку единомышленников присоединился Джордж Хабаш.

Хабаш, как и Хаддад, был эмигрантом. В 1948 году в ходе арабо-израильской войны он покинул родной город Лидда, оказавшийся под контролем израильской армии. После того как арабы, воодушевленные атакой Арабского легиона уже после капитуляции города, открыли огонь по израильским солдатам, застрелив несколько человек, командование Хаганы восприняло это как бунт, и солдаты получили приказ стрелять по любой движущейся мишени. В результате погибло 250 арабских жителей. С такими впечатлениями молодой человек приехал в Бейрут, где вместе с Хаддадом они открыли бесплатную клинику для палестинских беженцев.

Поражение объединенных арабских сил в Шестидневной войне привело их к логической мысли о том, что пора действовать, не дожидаясь военного поражения Израиля. Логическим продолжением этой мысли стал Народный фронт освобождения Палестины — организации, снискавшей славу у революционеров-интернационалистов по всему миру. Имея ярко-красную окраску и придерживаясь марксистской идеологии, НФОП стал быстро завоевывать популярность среди палестинцев и получал сочувствие у других арабов, которые в своем большинстве исповедовали социалистические взгляды. То была эпоха Гамаля Абделя Насера, который объявил всему арабскому миру новую идею: объединение арабов под национальными флагами социализма.

Молодой и дерзкий НФОП сразу заявил, что будет бороться с сионистами с оружием в руках, и отвергал так называемое мирное урегулирование на Ближнем Востоке, по которому все должно было достаться Израилю. В этом смысле отцом современной формы международной борьбы с полным правом можно назвать Вади Хаддада, основателя Народного фронта. Старая тактика нападений федаинов на военные объекты больше не работала, и единственным способом привлечь внимание к палестинской борьбе был перенос борьбы за пределы Палестины. Первой такой акцией стал захват самолета израильской авиакомпании «Эль-Аль», следовавшего из Рима в Тель-Авив.

В июле 1968 года двое бойцов НФОП посадили «Боинг-707» в Алжире и потребовали освободить 16 товарищей, находящихся в заключении в израильских тюрьмах. Акция, получившая название «Палестинское освобождение 007», стала первой ласточкой партизанской войны нового типа, лучшим солдатом которой станет Ильич Рамирес Санчес. С этого момента западная пресса стала все чаще замечать проблемы палестинцев, а Организация освобождения Палестины, в состав которой входил и НФОП, провозгласила вооруженную борьбу единственным способом одержать победу над Израилем и США.

Нужно отметить, что борьба за освобождение Палестины не была для Вади Хаддада конечным пунктом назначения. Он говорил, что после того как Палестина будет освобождена, наступит очередь реакционных арабских режимов, а потом революция распространится на весь земной шар. Под этими тезисами мог подписаться любой марксист: группа Баадера — Майнхоф, «Красные бригады» Италии, Красная армия Японии и многие другие были желанными гостями в тренировочных лагерях Хаддада.

Восхищенный дерзкими акциями Фронта, Ильич знакомится с его московским представителем Рифатом Абдулой Ауноном, который приглашает юношу посетить тренировочный лагерь и лично встретиться с командирами палестинского движения. В интервью одной из арабских газет Ильич заявляет:

— Идея посетить тренировочный лагерь пришлась мне по душе, и я думал, как можно это осуществить, не прерывая своего обучения в Москве. И вот на помощь пришел случай — нас с братом исключили из университета. Что касается приобретенного опыта, впоследствии я хотел его применить в рядах латиноамериканской герильи.

Ильич был не единственный, кто получил приглашение от НФОП, однако отправиться на Ближний Восток пришлось ему одному. Из всех латиноамериканцев он обладал большим опытом, неплохо владел различными языками и сразу поладил с палестинцами. Я же все-таки усматриваю здесь еще и чувство конкуренции. Хотя Ильич уже успел познакомиться с жизнью в подполье на родине, все-таки он был 20-летним юношей — гордым, тщеславным, верящим в свою звезду.

— Когда я приехал в Москву в начале октября 1968 года, прямо перед моим днем рождения, — рассказал мне Ильич, — там были разные люди и был один парень из Палестины. Палестинец, христианин из Иерусалима, или аль-Кудс по-арабски, начал говорить со мной о палестинском деле, конечно, хотя я уже кое-что об этом знал. Но было много вещей, о которых я услышал впервые: о НФОП и об их угонах — это была довольно интересная вещь, знаете? Исторически первый захват самолета вообще был совершен Венесуэльской молодежной коммунистической лигой в 1959 году — это был пропагандистский захват, и парни провели 20 лет в тюрьме Кюрасао, после чего голландские власти вернули их в Венесуэлу.

— Как получилось, что ты принял решение ехать один в Иорданию?

— Через несколько месяцев после того, как я прибыл туда, мы разговаривали по-английски на наших встречах. Как его зовут? Я забыл его имя, хороший человек, порядочный парень, он дал мне всякие программы НФОП на английском языке, они были очень интересные, и он попросил меня перевести программу НФОП на испанский язык, и я это сделал. Требовалось несколько месяцев, но я сделал это, и мне это показалось очень-очень интересным. И затем в следующем году они нас пригласили, они приглашали иностранцев тренироваться вместе с НФОП летом — летняя поездка… Это был пропагандистский вопрос. Мы решили, знаете, что ситуация в Москве для нас была не очень легкой, и мы решили отправиться туда тренироваться. Были со мной 16 товарищей из Венесуэльской молодежной коммунистической лиги, но мы были за НФОП и дело Палестины. И вот у нас была проблема, потому что, когда мы доберемся до Иордании, что мы будем делать в Иордании? У нас было мало денег, кроме того, большинство планировало продолжить учебу в Москве. Поэтому мы решили, что я поеду первым, поговорю с людьми там и мы будем организовывать, чтобы наши товарищи присоединились к нам из Москвы, включая моего брата Ленина.

В это время сам Хаддад по воле Аллаха остался жив, после того как шесть многотонных «катюш» на бешеной скорости врезались в его дом в Бейруте, где он беседовал с красоткой Лейлой Халед. Халед была воплощением того романтичного образа девушки-революционера: молодость, храбрость и красота. Если кого-то и называть «арабским Че Геварой», так это ее — сногсшибательную палестинку из НФОП. В тот злополучный день — 11 июля 1970 года — она приехала к Вади Хаддаду рассказать подробности дерзкого угона лайнера авиакомпании TWA. Ровно через 20 секунд после атаки «катюш» в дом ввинтились шесть ракет, выпущенных из окон напротив. Красотка Халед и Вади Хаддад отделались царапинами и легким испугом. Хуже дела обстояли с его женой и ребенком, которые получили серьезные ранения.

Согласно версии, изложенной Джоном Фоллейном, хорошо выспавшийся в ночном рейсе Москва — Бейрут Ильич появился в офисе НФОП, где познакомился с палестинцем Бассамом Абу Шарифом, невысоким человеком со шрамами на лице. Он был официальным представителем Национального фронта и пресс-секретарем движения, отвечающим за контакты с внешним миром. Абу Шариф знал Джорджа Хабаша еще со времени обучения обоих в Американском институте Бейрута. В то время именно страшноватый араб Абу Шариф был главным по набору рекрутов-интернационалистов — будущего костяка арабской революционной армии. Во всяком случае, он утверждал, что через него проходили такие знаменитости, как Карлос, тележурналистка Ульрика Майнхоф и Андреас Баадер из германской Фракции Красной армии.

Когда я рассказал эту историю Ильичу, он сразу посоветовал забыть о ней, потому что Бассам Абу Шариф — раскрытый агент «Моссад», который действовал внутри палестинского движения многие годы. Сегодня он живет в Израиле и раздает интервью, рассказывая небылицы про Карлоса и НФОП. Ильич говорит, что хотел казнить его, но Арафат просил этого не делать. Про казни он говорит спокойно.

Проблема в том, что большинство существующих на Западе биографий Карлоса основываются именно на сведениях, предоставленных Абу Шарифом. Например, до сих пор считается, что Ильич получил имя Карлос в 1970 году от своего вербовщика («Карлос — это испанская версия арабского имени Халиль», — утверждал Абу Шариф). На деле же имя Карлос появилось гораздо позднее, когда был найден один из паспортов Ильича на имя Карлоса Мартинеса Торреса. Именно газетчики стали пиарщиками имени Карлос. Когда же Ильич только присоединился к палестинскому сопротивлению, он взял себе арабское имя Салем Мухаммад, что отразилось в официальных документах.

— Бассам Абу Шариф не имеет никакого отношения к происхождению имени Карлос, — с возмущением сказал Ильич мне по телефону. — С октября 1970 года мое имя было Салем Мухаммад. То имя указано на удостоверении личности и в других документах, выданных мне палестинцами. Имя Карлос появилось совершенно случайно. Был человек по имени Карлос Мартинес Торрес, которому мой отец помогал в политических делах. Однажды он отправился в Бейрут для участия в конгрессе и там продал мне несколько паспортов, в том числе один польский, если я правильно помню. В 1974 году по этому паспорту я путешествовал в Венесуэлу, а потом с удивлением прочел, что в газетах меня назвали Карлос Андрес Мартинес Торрес. Так и началась история Карлоса.

В тренировочном лагере в Иордании картина поразила его: везде сновали иностранцы — европейские леваки, испаноязычная герилья, кубинцы и румыны, бойцы Японской Красной армии и мексиканские ардити. Только что приехавшего Карлоса тут же записали в русские.

— Советы, Советы, — игриво шушукались у него за спиной революционные девицы.

— Человек Ленина, — говорили на ломаном арабском и тыкали пальцем мучачос.

— Человек Ленина, вы почти угадали, — улыбаясь, отвечал Ильич-Карлос, — но мой красный паспорт Венесуэлы, а не СССР, хотя от этого он не становится менее красным.

Известно, что Карлос проходил обучение в Джераше — городе, находящемся в 48 километрах от Аммана к северу. В Античности Джераш (Гераса) был развитым и оживленным торговым поселением, частью так называемого Декаполиса. Здесь родился знаменитый философ Никомах Герасский, а задолго до этого Иисус Христос изгонял здесь бесов, после чего вселил их в свиней. Уже с 1970 года этот город стал снова популярен, но уже по другой причине: тысячи революционных добровольцев следовали сюда, чтобы обучиться технике диверсий и саботажа.

В группе, в которую был определен Карлос, помимо него числилось еще 90 человек самых разных национальностей. Тут Ильич раскрыл свои таланты на полную катушку: он с головой погрузился в политические лекции и военное дело, не пропускал ни одного семинара и занятия по боевой подготовке. Как и в любом армейском обществе, там царила своя атмосфера с шутками, приколами и другими атрибутами солдатского быта. Например, добровольцу предлагалось встать в метре от взрыва пластиковой взрывчатки. Карлос не раз проходил это испытание. Дисциплинированность, упорство и энтузиазм выделили его из общей массы рекрутов. Однако все происходящее там не сильно впечатлило молодого революционера. Карлос разочарованно говорил, что все это было больше похоже на показуху, чем на реальную подготовку к партизанским акциям. Раздражения добавляли и европейские леваки, которые мало того, что были бог весть в какой физической форме, так и выглядели законченными инфантилами, как главный герой романа «Над пропастью во ржи».

— Там был беспорядок из-за последствий всей войны, — рассказал мне он. — Там было много организаций, которые не знали, как справляться, они даже думали, что я был русским, потому что я выгляжу европейцем и потому что у меня был красный паспорт, но это был венесуэльский, вы знаете? В любом случае, я пошел в этот тренировочный лагерь для иностранцев. Там была молодежь, которая была в отпуске. Большинство из них были хорошими людьми, удивительными людьми, пропалестинцами и все такое. Некоторые из иностранных девушек загорали с обнаженной грудью — это было совершенно безумно! Было не много военных вещей. Я был единственным, кто даже имел опыт в этом вопросе, и я был, может быть, и самым молодым, но они даже понятия не имели о взрывчатых веществах. Я стрелял лучше, чем сами палестинцы, — они были удивлены, что я очень хорошо стрелял из винтовок и пистолетов. Они были удивлены, знаете? Двадцатилетний венесуэлец, который хорошо стреляет, а затем я еще знал о взрывчатых веществах лучше инструктора, который у них был в тренировочном лагере.

В последний день курса, когда новобранцы готовились отбыть в Амман, инструкторы объявили учебную тревогу. Вот представьте: вовсю стучат пулеметы, лязгают затворы АК, крики, шум, воинственный вой, взрывы — Карлос лежал на походной кровати и неспешно покуривал сигару. Увидев эту картину, взбешенный инструктор взревел:

— На нас совершено нападение! Чего вы тут валяетесь? Не говорите, что не слышали стрельбу!

— Простите, но если бы это было нападение, то я бы лежал мертвый, а мою сигару докуривал бы кто-то другой, — устало махнул рукой Карлос.

Но поглядеть в лицо войне ему предстояло довольно скоро. В одно солнечное утро израильская авиация атаковала тренировочный лагерь палестинцев. В результате варварского налета погиб личный телохранитель Ясира Арафата и еще один представитель палестинского движения ФАТХ. После этого события Карлосу удалось встретиться с Абу Семиром, куратором иорданского сектора, который дал ему путевку в лагерь, где готовили палестинский спецназ. И снова Карлос становится отличником среди подготовленных бойцов — он лучший в деле минирования, стрельбы и тактики. Выходным экзаменом стала война, которую он так долго ждал.

Что представляло собой палестинское сообщество в Иордании? Фактически это было государство в государстве. Палестинские федаины, одних военных группировок которых насчитывалось свыше полусотни, сделали Западный берег реки Иордан своим плацдармом для ведения партизанской войны с Израилем. Конечно, это все не могло нравиться королю Хусейну, но Арафат не хотел и слушать об этом, напоминая ему про арабскую солидарность и… почти миллион беженцев, которых он может вооружить в случае сопротивления монарха.

Но ладно с базами — отныне аэропорт под Амманом стал аэродромом НФОП, куда сажали угнанные самолеты. И если раньше такие акции проходили нечасто, то со временем Вади Хаддад поставил их на поток. А 6 сентября 1970 года состоялась самая массовая акция — противовоздушные силы Хаддада попытались угнать сразу четыре самолета, следовавшие в Нью-Йорк.

Лейла Халед — визитная карточка палестинского сопротивления — взяла основную задачу на себя. Халед, конечно, уже была во всех сводках Интерпола — как угонщик самолета авиакомпании TWA. Чтобы просочиться на рейс Тель-Авив — Нью-Йорк, ей предстояло очень сильно постараться со своей внешностью. И у нее получилось: никто не узнал в веселой мексиканке в сомбреро легендарную палестинскую угонщицу. Для этого накануне она перенесла пластическую операцию, чтобы изменить свою внешность. И все же израильский офицер обратил внимание на парочку (Халед была со своим напарником — тоже переодетым в мексиканца Патриком Аргуэлло). Она вспоминала:

— Полицейские тщательно обыскали наши сумки, но ничего не нашли, потому что гранаты лежали у меня в карманах.

Когда самолет пролетал над Великобританией, палестинские Бонни и Клайд достали пистолеты и последовали в кабину пилота. Пока происходила заминка у закрытой кабины, один из пилотов успел резко вывернуть руль, в результате чего диверсанты упали в проход. Патрику все же удалось освободить руку и бросить гранату, которая, к счастью, не взорвалась. Этот маневр стоил ему пули из пистолета израильского офицера. Аргуэлло был убит.

Халед пыталась достать еще несколько гранат, спрятанных под кофточку, но была сбита с ног пассажирами и подверглась избиению. Не лучший прием ей оказали и в Хитроу, где она стала поводом для разбирательств израильских агентов «Моссад» и британской полиции, которая с криками и почти боем вырвала красотку у израильтян. Шерше ля фам! Ищите женщину!

Аргуэлло же стал первым шахидом-иностранцем, погибшим за дело освобождения Палестины.

Другая попытка угона тоже не увенчалась успехом — «Боинг-747» оказался гигантским для того, чтобы приземлиться на небольшом аэродроме в иорданской пустыне. Вместо этого его посадили в Каире, вышвырнули пассажиров и тут же взорвали.

Но Аллах знает, как лучше: два других самолета — один злополучной авиакомпании TWA, второй швейцарский — посадили в пустыне к югу от Аммана в аэропорту Доусана, ранее используемом королевскими ВВС. Остроумные палестинцы даже изменили его название — отныне он назывался аэропорт Революции. И не говорите мне, что у палестинской Революции не было поэтов.

— Примите наши искренние извинения за причиненные неудобства, — усмехаясь, сказал офицер НФОП. — Мы были вынуждены посадить этот самолет в иорданской пустыне, и этот инцидент будет исчерпан, если швейцарские и западногерманские власти освободят наших товарищей, находящихся в плену. А теперь немного общих сведений: Иордания — это страна на Ближнем Востоке, расположенная между Сирией и Израилем. Здесь вы будете в полной безопасности.

Закончив свой спич, старший офицер НФОП дал распоряжение предоставить пищу и питье пассажирам. Тогда он еще не знал, что Израиль уже привел свою армию в боевую готовность, а президент Никсон дал приказ Шестому флоту ВМС США уничтожить все базы палестинцев на Западном берегу реки Иордан. Понимающий последствия этого шага министр обороны США господин Лэйрд отменил решение президента, сославшись на то, что якобы «погода препятствует успешной операции». Конечно, дело было не в погоде, а в реакции арабского мира на вероломное нападение США, грозившее волной террора на территории Соединенных Штатов.

Неожиданно к этим двум лайнерам добавился третий — самолет авиакомпании ВОАС, летевший из Индии в Лондон. Эта акция не была санкционирована Вади Хаддадом, а совершена на полном энтузиазме по уши влюбленным поклонником Лейлы Халед. Таким образом он надеялся освободить кумира из тюрьмы. В результате все самолеты были взорваны, а почти четыре сотни пассажиров получили особую отметку в паспорт. Все они прошли таможню и паспортный контроль плато Революции. Вскоре пассажиров отправили по домам, получив за них Халед и других осужденных бойцов сопротивления. На пресс-конференции Лейла, улыбаясь, заявила, что угон самолетов является нормальной практикой партизанской войны.

Что же в это время делал Карлос? Был в ярости, поскольку, несмотря на очевидные успехи в обучении, он не принимал участия в настоящей игре. Наоборот, туда послали менее подготовленных бойцов, пока Ильич сторожил никому не нужный склад с амуницией и расходными материалами. События в иорданской пустыне стали последней каплей, переполнившей чашу терпения и короля Хусейна, который принял решение раз и навсегда покончить с дурной репутацией государства в государстве. Понять претензии короля было можно — мало того что НФОП устроил свой собственный аэродром на территории Иордании, так он еще изготовлял официальные печати Королевства Иордания, самовольно давал визы, регулировал движение на основных транспортных артериях и от лица правительства вел переговоры с иностранными государствами. Кроме того, у короля был повод для недовольства после покушения представителей конкурирующей с НФОП организации — Демократического фронта освобождения Палестины.

16 сентября король Хусейн объявил в стране военное положение. В тот же день Арафат стал главнокомандующим Армией освобождения Палестины — военным крылом ООП. В историю эта гражданская война вошла под названием «Черный сентябрь». Палестинцы сразу оказались в ужасающем положении — регулярная армия теснила сопротивление все ближе к границе с Израилем. С первых дней рядовой Карлос оказался на передовой.

Он вспоминал, что эта война была настоящей бойней, а горы покрывались тысячами трупов. В Иорданию вторглась усиленная дивизия сирийской армии, однако она была остановлена иорданскими сухопутными войсками и ВВС и потеряла при этом более 1600 человек убитыми, ранеными и пленными, а также 90 % бронетехники. В горах Аджулана Карлос укрылся в крепости на окраине деревни, которая была построена для защиты от крестоносцев. Теперь ему и его товарищам приходилось защищаться от единоверцев, готовых растоптать редкие ростки палестинского сопротивления. Место было более чем удачное — защитники могли контролировать оттуда почти всю долину реки Иордан.

Время обучения и муштровки не прошло для Карлоса даром: теперь это был не бумажный тигр, а универсальный солдат из мышц и сухожилий. Он не только не реагировал на постоянные обстрелы, но и обладал исключительным хладнокровием. Чтобы понимать, представьте себе непрерывный огонь — это иорданцы стреляют и днем и ночью; Карлос не раз падает от осколков, но тут же поднимается и весь в крови, как дьявол, идет в контратаку; снова падает, поднимается и продолжает наступать. Такие воспоминания оставили участники этих событий. Именно «Черный сентябрь» сделал из Карлоса того, кем он стал. В интервью он заявил:

— Я поддерживал идеи Палестины еще во время своей учебы в СССР, но после этой бойни я стал локомотивом этой борьбы.

На протяжении десятков лет его взгляды не изменились ни на миллиметр. Так же считали и другие пережившие иорданский апокалипсис. Например, глава разведки Арафата Абу Айад признался, что поражение в Иордании вызвало к жизни массовый террор как реакцию.

В результате событий «Черного сентября» погибло, по разным оценкам, от 3000 до 10 000 палестинцев, около 150 000 были изгнаны из Иордании, а Ясир Арафат и НФОП перебазировались в Ливан.

— Это был полный беспорядок, они много чего творили, — вспоминает Карлос, — армия атаковала палестинцев после захвата самолета из-за давления со стороны британцев и американцев. И тогда мы создали организацию «Черный сентябрь». Я был одним из выживших, было убито около 4000 человек, единственным подразделением, которое осталось в живых, было наше подразделение, все подразделения НФОП были уничтожены, истреблены либо оказались в бегах. Так началось по-настоящему сотрудничество с НФОП, потому что не я выбрал НФОП, а меня выбрала историческая ситуация. Я был очень хорошим бойцом, и я нравился всем, они меня уважали, они даже дали мне документы, официальные документы с моим новым именем Салем Мухаммад. Иностранцу, который стал полноправным членом в ноябре 1970 года, мне доверили организовать безопасность первого палестинского конгресса, где решалась судьба сопротивления.

На корабле, где проходил конгресс, Карлос встретил Вади Хаддада, который был в бешенстве от того, что оказался в меньшинстве по вопросу тактики, предполагавшей угоны авиалайнеров.

— Он был очень злым, когда я встретил его, — вспоминает Карлос.

Джордж Хабаш оказался, напротив, в приподнятом настроении.

— Джордж Хабаш, генеральный секретарь Народного фронта, только что вернулся из рабочей поездки в маоистский Китай и Северную Корею. Он пригласил меня к себе и сказал, что дело палестинского освобождения находится в опасности, поэтому надо срочно оставить дела в Иордании и выехать за границу, где меня ждала работа совсем другого рода. Во время нашей беседы Хабаш расспрашивал о семье — родителях и Соне Марине, заботливо интересовался о дочери. Он был очень учтивым. В это время я уже был членом Национального фронта освобождения Палестины и единственным иностранцем, участвовавшим в войне «Черного сентября». Ему было нужно, чтобы я вернулся в Лондон, и я тогда сказал: «Я сделаю это для вас». Поэтому мы так организовали, чтобы я вернулся в Лондон, а затем они связались со мной.

По данным американской разведки, Хабаш встречался не только с представителями Северной Кореи и Китая для получения поддержки, в его миссию входила встреча с японцами из японской Красной армии — будущими активистами НФОП. Поручение Карлосу дел в Европе означало, что доктор Хабаш смещает географию военизированных акций фронта с Ближнего Востока. Поражение в войне «Черного сентября» хорошо показало, что консолидация арабского мира — миф, в который так приятно верить. Пока на Ближнем Востоке правят реакционные режимы, ни о какой реальной поддержке революционно-освободительного палестинского движения не могло быть и речи. Это доктор Хабаш хорошо усвоил.

Выбор пал на Карлоса по самым очевидным причинам: он доказал свое бесстрашие и хладнокровность в сражениях сентября, показал наилучшие результаты в тренировочных лагерях, знал несколько языков, в том числе арабский, и обладал личной преданностью лидерам НФОП. Перед отправкой на западный фронт Карлосу предстояло пройти еще один, заключительный курс под руководством учителя Вади Хаддада. Этот специальный курс подготовки отличался от других тонкой спецификой предстоящей деятельности. Да и Хаддад не был таким легковерным парнем: его одобрение и уважение следовало заслужить. И снова Карлос становится звездой курса, демонстрируя решительность, работу мысли и предрасположенность к выполняемым заданиям. Кроме того, это дало ему не только особые знания, но и возможность навести мосты с нужными людьми, которые помогут ему в начале его тайной войны. Карлос был в восторге от происходящего, тем более его оценил сам Вади Хаддад, который для него был гораздо значимее международного героя Эрнесто Че Гевары.

— Доктор Вади Хаддад (Абу Хани) был настоящим героем, — говорит мне Карлос, — и сделал для палестинского движения больше, чем кто-либо другой. Он был чистым и светлым человеком. Потом о нем скажут много плохого, но это все голоса врагов, предателей и завистников. В делах политики и финансовом обеспечении сопротивления ему не было равных. Во время арабо-израильской войны доктор Хаддад познакомился в Американском университете в Бейруте с Хабашем и Константином Зурайком. Он был очень важной фигурой, он был хорошим организатором и спланировал много международных операций высшего класса. Таким образом, он финансировал арабское национальное движение. Он был настоящим героем палестинского дела. Доктор Хаддад отравлен и убит врагом. Я видел его очень давно. Многие государства, которые хотели убить его, сделали все, чтобы это было похоже на естественную смерть. Вади Хаддад был их врагом, потому что Народный фронт освобождения Палестины сделал многое. Он был похоронен на христианском кладбище, где хоронят англикан, — Вади Хаддад был христианином. Его уважали арабские лидеры, и многие имели общие дела с ним. Я горжусь, что знаком с этими людьми. Абу Хани был человеком чести, который тратил все заработанные деньги на революцию. Его проницательность и искренность привлекали многих — и христиан, и мусульман. Будучи христианином, он хорошо знал Священный Коран. Знал его почти наизусть и часто обращался к нему, всегда читал в месяц Рамадан. Для мусульман он герой, хотя и не единоверец.

В феврале 1971 года, окрыленный своеобразным повышением, Карлос вылетел рейсом из Аммана в Лондон, где впервые за несколько лет смог воссоединиться с семьей. Он вернулся туда, откуда бежал годы назад: вечерние приемы, посольства, лекции по экономике и прочая буржуазная жизнь. Правильным решением Карлоса было записаться на курсы русского языка: если бы не они, то вы бы не держали эту книгу в руках.

Но все это было лишь бутафорским миром: в настоящем мире Карлос подчинялся команданте Мохаммеду Будия, руководителю европейского отделения НФОП. О нем известно не много: участвовал в войне за независимость Алжира, сидел во французской тюрьме и был человеком, лично преданным Хаддаду. Еще один красочный штрих: Будия был довольно популярным драматургом и театральным режиссером, имел свой театр в пригороде Парижа и был своим парнем в кругах столичной французской богемы. Театрал с динамитом!

Итак, в 1971 году под его крыло поступил человек, которому будет суждено сыграть главную роль в этом международном спектакле. Считается, что в это время Карлос был занят составлением «расстрельных списков», куда входили высокопоставленные лица из Саудовской Аравии и других нефтеносных монархий, которые могли при нужных условиях поправить финансовое положение Народного фронта. Отдельной категорией шли враги революции — сионисты, представители враждебной Иордании и местные денежные мешки, связанные с Израилем и США. Сведения о последних не были каким-то секретом — желтая пресса с большим энтузиазмом вываливала на своих страницах сведения о финансовых воротилах и политиках. Другим способом получения информации стали светские рауты, где элегантный венесуэлец мог и умел вскружить голову болтливым светским львицам и расположить к себе лондонских знаменитостей.

Про существование этих списков сообщало французское следствие, однако ни в то время, ни после они не были представлены как доказательства. Сам Карлос как-то с юмором сказал, что никогда не читал этих блокнотов и обязательно поделится впечатлением после того, как прочтет.

В 1971 году его деятельность чуть не попала под удар, когда спецслужбы начали шерстить явки пропалестинских левых активистов, в том числе квартиру, в которой жил Владимир Рамирес Санчес. Потом они нагрянули в квартиру, где проживал и сам Карлос вместе с матерью. Там полицейским не удалось ничего найти, и, выругавшись, они пригрозили, что будут присматривать за ним. Он кивнул головой и продолжил смотреть ТВ.

— Тогда я был ответствен за Англию и Ирландию, — рассказал мне Карлос, — и у нас не было оружия, ничего не было… Так что когда в Лондоне полиция приехала к моему дому и дому моей матери, пытаясь найти оружие, у них ничего не получилось.

— Как адрес вообще оказался у них?

— Все просто. Наши адреса были найдены с почти сотней других адресов у первой секретарши, которая была у Вади Хаддада, — известная в Ираке женщина палестинского происхождения. У нее был христианский отец, мусульманская мать, и оба они были палестинцами. Таким образом, мы на долгое время находились под наблюдением, в конце концов я попытался возобновить контакт в Париже с представителем НФОП в Европе, но оказалось, что он убежал обратно в Сирию. Его больше не было, а вот полиция была везде. И вы знаете, часть истории общеизвестна, и именно здесь я нахожусь после всех этих лет борьбы, и я очень этим горжусь. В идеологическом плане я, как марксист-ленинец, согласен с НФОП и с программой борьбы.

Финансовая помощь от Мохаммада Будия не была достаточной для того, чтобы Карлос мог сохранить привычный образ жизни. Имея склонность к языкам, он начал преподавать испанский в одном из колледжей, где проработал почти год с разной степенью успеха, приударяя за слушательницами. Говорить, что Карлос не мог устроить личную жизнь, как это делают ангажированные журналисты, я не буду. Дело в том, что он был увлечен сразу несколькими женщинами, что затрудняло поддержание постоянных моногамных отношений. Как признавался сам Карлос, он мог быть без ума влюблен сразу в нескольких девушек.

Хотя в этот преподавательский период все-таки можно выделить «одну из» ею была Нидия Тобон — красотка, чья семья, так же, как и семья Карлоса, имела предков-революционеров. У нее было блестящее образование, собственная адвокатская контора и, главное, — марксистские убеждения. Своей деятельностью она заслужила репутацию защитника рабочего класса. Карлос снова был сражен наповал. «Виновницей» знакомства стала его мать Эльба, которая свела их на приеме по случаю празднования Дня открытия Венесуэлы Христофором Колумбом. Нидия сразу почувствовала симпатию к молодому джентльмену, у которого в тот день — 16 октября — был день рождения.

В своей книге «Carlos: terroristao guerrillero» Нидия Тобон пишет:

«Мы вели беседу, не замолкая. Вскоре разговор перешел на удручающее положение народов в Латинской Америке и к Эрнесто Че Геваре. Карлос был возбужден беседой: знаете, он был очень молодым и решительным. Он сказал, что однажды мы вернемся в Америку и покончим с режимом угнетателей».

Карлос в ее глазах был воплощением настоящего герильеро — романтичный латиноамериканец с лихо заломленным черным беретом на манер ее кумира Че.

Но в отличие от прошлой жизни теперь Карлос должен был извлекать из каждого знакомства практическую пользу для революционной борьбы. Что касается Тобон, то вскоре он завербовал ее в Народный фронт.

— Я обещаю тебе жизнь, наполненную приключениями, и героическую смерть, — патетически сказал Карлос. — Свою жизнь я уже давно возложил на алтарь победы, поэтому смерть — это лишь еще один шаг на этом пути.

Нидия шагнула к нему в объятия.

В то время, помимо ведения черных списков, Карлос заведовал организацией сети подпольных квартир, необходимых для партизанской деятельности, — там разрабатывали планы военных акций, хранили оружие и встречали людей, прибывающих в Лондон по заданию НФОП. Именно этот фронт работ он делегировал Нидии Тобон, которая беспрекословно выполняла все его приказы. Кто-то может хмыкнуть, что Карлос использовал женщин в своей борьбе. Но это утверждение людей, далеких от самопожертвования, — женщины были сами рады нести бремя революции и подчиняться революционной дисциплине. Тем более, как покажет дальнейшая история, Карлос никогда не бросал своих женщин в беде.

Он предоставил Нидии незаполненный итальянский паспорт и помог ей вывезти из Лондона сына Альфонсо, имевшего проблемы из-за краж и употребления наркотиков. С этого момента она стала «женой» гражданина Эквадора по фамилии Дэгю-Бювье и арендовала для него квартиру в эмигрантском квартале Лондона. Кто такой был этот загадочный эквадорский господин? Скотленд-Ярд считал Бювье и Карлоса одним человеком и лишь в 1990-е установил, что под видом гражданина Эквадора скрывался ливанский офицер по фамилии Авад. Фуад Авад участвовал в государственном перевороте в Ливане, отличался личным героизмом и обширными связями в палестинском движении.

— Фуад Авад был ливанцем и к тому же маронитским католиком, — пояснил мне Карлос. — Военный командующий Сирийской национальной партии (ССНП и член ее Высшего совета, Авад командовал восставшими 1 января 1962 года солдатами, будучи капитаном кавалерии, «храбрым рыцарем в сияющих доспехах». Он умер от рака в 1998 году. Фуад Авад был одной из шести ключевых фигур нашей Организации революционеров-интернационалистов (ОРИ). Расточительный к своей собственной жизни, он был скуп, когда речь шла о жизнях его товарищей. Его храбрость превосходила нашу вместе взятую, в том числе мою. Слава ему!

По словам Карлоса, ту деятельность, которую он вел в Лондоне как офицер НФОП, нужно рассматривать в контексте войны, полыхавшей в Иордании. Соответственно целями террора были израильтяне и иорданцы. Все убивали друг друга. Не только в Англии, но и во всем мире. Зимой 1972 года члены НФОП угнали авиалайнер «Люфтганзы», в котором летело 172 пассажира, включая Йозефа Кеннеди, принадлежавшего к известному политическому клану. За него и остальных правительство Западной Германии не пожалело $5 миллионов.

Также на авансцену вышла Красная армия Японии, устроив спецоперацию в аэропорту Тель-Авива «Лод». Лютые японцы деловито достали свои чемоданы в зале ожидания, открыли их, вытащили автоматы, гранаты, самурайские мечи и открыли шквальный огонь. В результате этой акции погибло 26 человек, часть из которых по случайности оказались пуэрториканскими священниками. По иронии судьбы один из красноармейцев был убит своим же неаккуратным товарищем. Ясуда погиб, когда у него в руке взорвалась граната. Возможно, это был акт ритуального японского самоубийства. Увидев, что его товарищи мертвы, Окамото вышел из пассажирского терминала и открыл огонь. Когда боеприпасы иссякли, он попытался скрыться, но был арестован полицией.

Продолжая хронику борьбы НФОП того периода, нельзя не упомянуть акцию, осуществленную вооруженной группой «Черный сентябрь». Эта организация была основана мучеником Али Таха, мусульманином из Иерусалима, бывшим агентом по зарубежным операциям Народного фронта. Костяком организации стали 500 свободных офицеров ФАТХ, которые поддерживали мученика Абу Али Айада — оппонента Ясира Арафата и единственного палестинского командующего, убитого иорданской армией. В дальнейшем были созданы три новые одноименные структуры, связанные с ФАТХ. Тогда, 4 сентября 1972 года, члены этой организации ворвались в помещения израильской олимпийской сборной и убили тренера и одного спортсмена. Да, это все происходило во время Олимпийских игр в Мюнхене. Цена вопроса — 200 палестинских товарищей, находящихся в тюрьмах, включая немку Ульрику Майнхоф и Андреаса Баадера. После продолжительных переговоров между палестинцами и западногерманскими властями вроде как удалось договориться о том, что «Черному сентябрю» дадут самолет до Каира, но в аэропорту агенты «Моссад» открыли огонь, что привело к страшному кровопролитию: девять олимпийских атлетов и пять бойцов палестинского сопротивления были убиты. Абу Дауд, один из организаторов и идеологов теракта, позже писал, что во время последней встречи накануне операции вечером 4 сентября 1972 года он сказал восьми своим товарищам:

«Операция, для которой вы были выбраны, является политически важной… надо захватить этих израильтян живыми… Никто не отрицает, что у вас есть право использовать оружие для самозащиты. Тем не менее открывайте огонь, только если вы не можете поступить иначе… Это не ликвидация ваших врагов, это захват их в плен для последующего обмена. Гранаты на потом, и только для того, чтобы впечатлить немецких переговорщиков и защитить себя».

После того как тела боевиков были переданы в Ливию, Каддафи лично возглавил 30-тысячную процессию на их похоронах как «героев палестинского народа» и вручил $5 миллионов палестинскому сопротивлению.

Считается, что за всеми этими акциями стоял Карлос.

Чтобы понять логику этой войны, надо мыслить шире западных ярлыков. Есть замечательное стихотворение, написанное поэтом Махмудом Дервишем, которое хорошо передает гамму чувств, испытываемых бойцами палестинского сопротивления:





Тот, кто сделал меня беженцем, дал мне бомбу.
Я знаю, что я умру.
Я знаю, что веду заранее проигранное сражение, потому что это сражение за будущее.
Я знаю, что Палестина, та, что на карте, бесконечно далеко от меня.
Я знаю, что вы забыли ее название, и вы придумали новое название для нее.
Я знаю все это.
Вот почему я приношу это на ваши улицы, в ваши дома и ваши спальни.
Палестина не страна, джентльмены в судейских мантиях.
Палестина стала телами, которые движутся.
Они движутся по улицам мира, запевая песни смерти.
Потому что новый Христос сошел со своего креста и покинул Палестину.



Глава 4. Выбор цели

Итак, первый шеф Карлоса Будия был, как бы сейчас сказали, «своим парнем в тусовке». Богема, идеалист и любимец женщин, он заработал своими любовными похождениями статус алжирского плейбоя и зловещее прозвище от газетчиков «Синяя Борода». Если герой сказки убивал женщин за излишнее любопытство, то Будия отправлял женщин на гибель за идеалы мировой революции. Женщины-революционерки действительно вовсю пополняли ряды сопротивления.

Например, блондинка Эвелин Барг. Летом 1971 года она отправилась в Иерусалим вместе с двумя красивыми марокканками. В миссию юных особ входило посещение нескольких отелей, где останавливались большие политики и произраильские бизнесмены. Предметы женского обольщения — белье, губная помада, коробки туши — превратились в смертоносные устройства, начиненные взрывчаткой и детонаторами. Нижнее белье для пущего эффекта было пропитано горючей смесью, готовой воспламениться в любой момент. Так, как эта троица, наверное, должна была выглядеть смерть.

К счастью для влиятельных постояльцев гостиниц, девушки были схвачены израильской полицией и после вдумчивого допроса сознались, что ими двигали две великие вещи — мировая революция и любовь к своему мужчине.

Другой валькирией Будия была Тереза Лефевр, французский доктор, сменившая халат врача на униформу солдата НФОП. Новая ячейка общества пыталась взорвать замок Шенау в Австрии, который являлся еврейской перевалочной базой на пути в Израиль. Впрочем, неудачно. Но и не надо сразу думать, что все акции алжирского командира заканчивались ничем. Например, успешной оказалась акция, когда парочка — Тереза и Мохаммед — летом 1972 года взорвала очистительный завод в Триесте. Вовсе не шутки — этот завод перегонял топливо на всю Западную Европу. В результате акции 250 000 тонн нефти было уничтожено. По приблизительным оценкам, ущерб составил $2,5 миллиарда.

Будия планировал создать из всех вооруженных групп в Европе мощную подпольную армию. Он делегировал членов разных группировок в Ливан на обучение и за короткое время сформировал большую террористическую организацию, своего рода центральное управление для всех фракций. Будия использовал специального связного, путешествовавшего между Бейрутом и Парижем, тонкого ливанца с бегающими глазами — Мишеля Мухарбала. Он перебрался в Париж в 1960-х годах, и надо сказать, что освоился неплохо — к началу 1970-х у него была и жена, и любовница. По линии НФОП он занимался финансовыми транзакциями и подделкой паспортов. Во время налета израильского спецназа на штаб-квартиру «Черного сентября» в Бейруте в руки израильтян попало досье Мухарбала с фотографиями и документами.

Тогда, по воспоминаниям старого офицера «Моссад» Виктора Островского, и произошла вербовка Мухарбала:

«Все кипело, для нормального осторожного подхода к цели вербовки времени уже не было. Офицер Моссада Орен Рифф, знавший арабский язык, в июне 1973 года получил поручение провести прямую вербовку Мухарбала, т. е. просто подойти к нему и предложить сделку. (Это — многообещающий метод. Иногда таким путем получаешь агента, а если не получается, то несостоявшегося агента можно так напугать, чтобы он прекратил работать на другую сторону. Или можно заставить замолчать навсегда — как египетского физика Мешада.)

Мухарбал жил в шикарном лондонском отеле. За ним следили полтора дня, затем проверили гостиницу. Рифф должен был подойти к двери его номера, как только Мухарбал вернулся бы с прогулки. Его комнату уже тайно обыскали, она была пуста, оружие тоже отсутствовало. Когда Мухарбал поднимался на лифте, в кабине с ним случайно столкнулся какой-то человек, мгновенно и незаметно для него обыскав Мухарбала в поисках припрятанного оружия. Так как Мухарбал входил в “Черный сентябрь”, его считали опасным. После всех мер предосторожности Рифф подождал, пока Мухарбал вошел в номер, и подошел к его двери.

Когда Мухарбал открыл ему, Рифф проследил, не вытащил ли тот оружие, и быстро зачитал ему его краткое досье как члена “Черного сентября”, чтобы продемонстрировать осведомленность о его деятельности. Затем он сразу взял быка за рога: “Я из израильской разведки. Мы готовы заплатить вам кругленькую сумму и хотим, чтобы вы на нас работали”.

Ливанец расплылся в широкой улыбке и сказал: “Почему же вы так долго ждали?”

Оба мужчины — новоиспеченный агент и его вербовщик — немного побеседовали и договорились продолжить в следующий раз при более благоприятных обстоятельствах. Для Мухарбала деньги были не главным аргументом, хотя и имели большое значение. Главное, чего хотел добиться Мухарбал, — это защититься от спецслужб и от боевиков. По его логике, одна из сторон будет всегда защищать против другой. Конечно, все это извращенная логика предателя. Чтобы продемонстрировать свою полезность, он тут же сообщил Риффу о неизвестных подробностях жизни Будии: адреса его любовниц, рестораны, которые он посещает, и многое другое, что могло помочь захвату или ликвидации команданте. Это было важно, поскольку осторожный Будия имел сеть конспиративных квартир, меняя места ночлега каждый день, чтобы не оказаться в ловушке. Все эти адреса были известны Мухарбалу, смышленому связному, который всегда находился на связи.

Когда Рифф передал эти сведения “Метсада” (разведка), этот отдел взял на себя слежку за Будией во время его перемещений. Скоро им стало известно, что он перевел деньги некоему венесуэльцу Ильичу Рамиресу Санчесу, который, по сведениям Моссада, сотрудничал с группировкой “Черный сентябрь”.

“Метсада” вскоре выяснили, что Будия очень осторожный человек. Первое, на что всегда обращает внимание любая секретная служба, — константа, то есть то, что человек, за которым следят, делает регулярно. Такую работу нельзя делать спустя рукава, по принципу: “Да вот же он: давайте его убьем!” Так дела не делаются. Все должно быть спланировано, чтобы избежать осложнений. Единственной константой Будии было то, что он, где бы ни ездил, всегда пользовался одной машиной — синим “Рено-16”».

Еще было установлено место, которое он посещал чаще всего, — это был неприметный ресторанчик на Рю-де-Фосс-Сен-Бернар. Стали известны и некоторые его привычки: например, перед тем, как сесть в машину, Будия всегда открывал капот, проверяя багажник и глушитель на предмет наличия взрывчатки или мины. Именно поэтому израильские коммандос решили поставить мину-ловушку под сиденье. Единственное, о чем они переживали, — чтобы французские спецслужбы не вышли на их след. Для этого они сделали самодельную мину, начинив ее гайками и саморезами. Под бомбу установили мощную стальную пластину, чтобы взрыв пошел обязательно вверх.

28 июня 1973 года Мохаммад Будия вышел из квартиры, проверил, как обычно, машину, затем открыл дверь и сел. Как только он закрыл дверь, машина взлетела на воздух. Он погиб на месте. Сила взрыва была настолько велика, что болты и гайки, прошив тело Будия насквозь, вышли через крышу машины. Тело офицера НФОП будто окаменело — он продолжал сидеть в машине, его нога так и осталась на улице, а рука на руле. К этому описанию добавить нечего.

Французская полиция, осведомленная о его контактах с силами палестинского сопротивления, сделала вывод, что он погиб по неосторожности, перевозя бомбу собственного производства. Этот вывод очень часто делается полицией, которая либо скрывает, либо не имеет подробностей о том, что произошло на самом деле.

Будия стал последним в расстрельном списке группы карателей под названием «Гнев Господень», которая ликвидировала всех так или иначе причастных к событиям на Мюнхенской Олимпиаде, где случилась бойня с заложниками. После этого премьер-министр Израиля Голда Меир прямо заявила, что будет наносить удары по палестинскому сопротивлению во всех точках, куда сможет дотянуться «Моссад». В этом «Моссад» был не силен. Профессиональные убийцы, палачи и сыщики, моссадовцы славились своими внесудебными расправами. Однако их, в отличие от палестинцев, никто не называл террористами. Вообще, я заметил странную закономерность, что террористами называют только тех, кто не имеет авианосцев, самолетов и тяжелых бомб. Эта операция была войной, закамуфлированной под месть за Мюнхен, и ни один из убитых палестинцев не принимал участия в той операции. Например, убитый «Моссадом» Абдель Ваиль Зуайтер, представитель ООП в Риме, был философом, ученым, говорил на пяти языках и никогда не держал в руках оружия.

— Никто сейчас не говорит о роли «Моссада», а давайте говорить о людях, которых они убили, Игорь, — сказал Карлос. — Во время своих операций «Моссад» ликвидировал бесчисленное количество людей. Недавно я смотрел по телевидению фильм про это дело. Я говорю о работе в Мюнхене: «Моссад» несет ответственность за гибель людей там. О результатах той операции молчат. А ведь правда такова, что лишь один спортсмен был убит человеком из ФАТХ, в то время как остальные были ликвидированы «Моссадом». Во всяком случае, было много манипуляций об этом происшествии. Инцидент был искажен Голливудом.

После убийства Будии Мухарбал сообщил своему куратору, что «Черный сентябрь» откомандировал в Париж венесуэльца Рамиреса Санчеса для руководства операциями в Европе. «Моссад» знал очень мало об этом человеке, но вскоре выяснил, что он пользуется паспортом на имя Карлоса Мартинеса Торреса.

По информации «Моссада», Карлос получил контроль над всеми складами оружия палестинцев в Европе. Среди прочего он унаследовал и ракеты «Стрела». «Моссад» получал от Мухарбала впечатляющие сведения, которые было практически невозможно вытянуть другим способом. После того как израильская разведка использовала по полной добытую информацию, она делилась ею с разведками Западной Европы и США, засыпая их таким количеством данных, что те не знали, что с ними делать. Островский вспоминает:

«…Среди офицеров других разведок циркулировал шуточный вопрос: “О, мы уже получили сегодняшнюю книгу от Моссад?” А связь “Моссад” с ЦРУ была в те дни настолько тесной, что американцы шутили об “отделе Моссад в Лэнгли” (городок в штате Вирджиния, где находится штаб-квартира ЦРУ). Этот поток информации на шпионском рынке был не всегда очень полезен, но, по крайней мере, никто не мог сказать, что он ничего не знал. И это был подход, которым Моссад вполне успешно пользовался и в дальнейшем».

Также, по их информации, Карлос был очень заинтересован в двух оставшихся в Риме ракетах. Об этих самых ракетах они узнали от Мухарбала, но у них еще не было возможности добраться до них. Если бы они просто так ворвались в квартиру, то сразу рассекретили бы своего ливанца, который передавал им очень полезные сведения по телефону с частотой каждые два-три дня. То есть для курирования этого агента требовалось несколько человек, которые посменно держали с ним связь круглые сутки.

Якобы Карлос хотел использовать ракеты против израильского самолета «Эль-Аль». Но он не хотел лично участвовать в операции, держа на контроле ее тщательное планирование. Карлос считал, что если есть возможность осуществить операцию без личного участия и лишних жертв, то это большая победа. Он всегда любил говорить, что «если можете сделать операцию без крови, то делайте ее без крови».

Тем не менее для «Моссада» ракеты сулили большие проблемы. Тогда куратор Мухарбала Рифф позвонил офицеру связи в Риме и сказал, что он должен связаться с итальянским разведчиком Амбурго Вивани и дать ему адрес конспиративной квартиры, где находятся обе ракеты. 5 сентября 1973 года, когда все боевики вошли в здание, моссадовцы позвонили в итальянскую полицию. Они наблюдали за итальянцами во время операции, но сами не показывались никому на глаза. Итальянцы ворвались в дом и арестовали пять человек из Ливии, Ливана, Алжира, Ирака и Сирии и конфисковали две ракеты. Прессе сообщили, что пятеро боевиков собирались с крыши своего дома запустить ракеты в гражданский самолет. Это была жалкая история, потому что самолеты никогда не пролетали над этим домом. Но это не имело значения, люди поверили. Именно так моссадовцы чужими руками проворачивали свои дела, используя как болванчиков офицеров правоохранительных органов той страны, в которой они действовали.

Считается, что было принято решение отомстить за смерть Будия, и 30 декабря 1973 года Карлос осуществил операцию против Йозефа Зифа, главы компании «Маркс и Спенсер» и спонсора сионизма. Подъехав на машине под самое крыльцо дома, Карлос обнаружил Зифа в ванной комнате и выстрелил ему в лицо, после чего пистолет заклинило. Схлопотав пулю в верхнюю губу, Зиф упал и начал звать на помощь. В итоге врачи исхитрились его спасти. Через пару недель Карлос попытался повторить акцию, но тот уже спешно покинул территорию Великобритании. Эта акция показала, что военная подготовка не может считаться панацеей в условиях города. При атаках в городе следовало иметь при себе несколько пистолетов: один из которых должен быть обязательно с глушителем, второй — достаточно мощным на случай форс-мажора. Но и этого мало — для успеха акции необходимо иметь при себе несколько гранат и шофера, который будет прикрывать отход. Стоит ли говорить, что такое обеспечение операции против Зифа просто отсутствовало.

Уже через месяц, 24 января 1974 года, следующей целью палестинского сопротивления был назначен произраильский банк «Апоалим». Для этой операции были использованы две бомбы общим весом 400 граммов в тротиловом эквиваленте. Проходя мимо банка, неизвестный швырнул бомбы прямо в центральный вход по направлению к кассам. Сильнейший взрыв сотряс Чипсайд! Эта акция, которая обошлась без жертв, заняла топовое место в европейских СМИ. Куда там Зиф! И тут стала очевидна решающая роль прессы в формировании и визуализации события, ответственность за которое приписано Карлосу.

Сразу сделаю оговорку: Карлос, находящийся в заключении во французской тюрьме, не может ни подтвердить, ни опровергнуть факты партизанских атак. Сам он говорит:

— Как офицер Народного фронта освобождения Палестины я не уполномочен брать на себя ответственность за ее действия. Ко времени описываемых вами событий я уже был профессиональным революционером, и все совершенные мной действия были частью освободительной войны.

В общем, корпоративная тайна.

Некоторое время родные и близкие также не знали о деятельности, которую вел Карлос. Все открылось во время очередного визита отца. Ильич собрал всех родных и прямо заявил, что отныне он солдат арабской революции. Услышав эту новость, отец начал рыдать. Успокоив его, Карлос сказал, что реакцию отца он уже видел и теперь хочет видеть реакцию товарища. После этих слов отец наконец-то собрался с силами, чтобы понять и принять позицию Ильича.

Убежденный марксист, Рамирес Навас лучше всех понимал причины, побудившие сына встать на путь международной революции. Революционные преобразования и переход от капитализма к социализму могут осуществляться только путем вооруженной борьбы. Можно отрицать это, верить в выборы, участвовать в ТВ-шоу, но это все ни на дюйм не приблизит победу революции. Расхождения с сыном он имел только по вопросу тактики. Как марксист, Рамирес Навас делал ставку на революционный подъем масс, а Карлос считал, что только пассионарий может взять в свои руки штурвал истории.

В современную эпоху на протяжении второй половины XIX века проходила война на истребление, которую развернули США против племен восточных туземцев. Племена отважно защищали земли своих дедов от незаконных вторжений европейских колоний. С самого начала индустрии кино с успехом удалось представить индейцев как жестоких животных, которых нужно истребить.

Исторически сложилось, что во время войн погибало больше бойцов, нежели граждан. Французская революция все поменяла — все чаще потери несло мирное население. Войны зачастую оканчивались завоеванием территории; современные же войны, по мнению Ильича, были абсолютно другими. Их характер предупредительный, а не оборонительный.

К так называемой предупредительной войне необходима подготовка — знакомство с общественным мнением нападающих сторон, патриотической пропагандой и правами человека, чтобы использовать их население. Через СМИ и страх, который ассоциируется с артиллерийской и воздушной бомбардировкой (самолеты и оружие), процесс подготовки положит начало психологической войне.

Колониальная и империалистическая войны в Индокитае 1945–1975 годов показали, что сплоченное движение за национальное освобождение смогло разобщить даже очень хорошо вооруженных солдат. Психологическая война уже была выиграна вьетнамцами в день наступления праздника Тет (вьетнамский Новый год) в январе 1968 года, еще до освобождения Сайгона (Хошимина) в апреле 1975 года! А фронт национального освобождения добился независимости Алжира через семь лет ожесточенных боев. Только 20 % жертв были убиты французами, остальные же погибли во время гражданской войны в Алжире, совпавшей по временным рамкам. Но еще до 1962 года победу в психологической войне одержали патриоты Алжира со всего мира.

Так называемые «террористические» покушения, по мнению Ильича, сыграли решающую роль в психологической войне за освобождение. Морально врага уничтожили сильнее, чем с помощью военной силы. Несправедливые войны не могут закончиться победой восставших, если только для этого не созданы особые исторические условия или если враг не побежден психологически.

В 1955 году глава сирийской армии подполковник Аднан Аль-Малики был убит во время инаугурации на футбольном стадионе в Дамаске тремя активистами (алавитами по вероисповеданию) из Сирийской национально-социалистической партии. Они застрелились, пустив каждый пулю себе в висок перед испуганной толпой. Это первый случай приношения себя в жертву — так появились первые «террористы-смертники», если следовать терминам официальной пропаганды.

Карлос считает, что захват самолетов и кораблей, похищение известных заложников, психологическая война — это большое искусство. В то время как идет основное «представление» палестинцев, организаторы-федаины пополняют свои карманы для революции. И это даже не прошлое, а настоящее. Сегодня джихад продолжил тактику психологической войны через средства массовой информации. Процесс обезглавливания, когда казненному не закрывают лицо, теперь транслируется по Интернету, при этом принося большую прибыль — нелегальную, разумеется. Среди персонала только моджахеды, что привлекает еще большее число верующих по всему миру.

Но разве это сильно отличается от того, что было на Западе в недавней истории? Распятие римлян развязало психологическую войну.

Резня народа, который не преклонился перед Чингисханом и его последователями, была тоже подвидом психологической войны.

Тысячи «врагов Бога» были сожжены на «божьем суде» по решению святой инквизиции. Этому действию предшествовал парад людей в ужасающих платьях, следующих за крестом. Подобная экзекуция проходила в середине XIX века перед объединением Италии Дж. Гарибальди.

Публичные экзекуции в Саудовской Аравии, проводимые по пятницам по законам шариата, тоже имели подтекст психологической войны.

В Оттоманской империи публичные экзекуции в виде подвешиваний заканчивались обезглавливанием трупа. Головы помещали на пики рядом с местом казни или у въезда в город.

В еврейских общинах одна любая семья должна была заниматься «засаливанием» голов. Впоследствии такие семьи получили название «меллах» («соль» на арабском) — например, доктор Меллах, еврей из Салоников, — дедушка по материнской линии бывшего президента Франции Николя Саркози.

Во Франции вплоть до Второй мировой войны приговоренные к смерти подвергались казни на гильотине, которую проводили на общественной площади под освистывание смотрящей толпы.

В США экзекуцию в газовой камере проводят по настоящее время. Смотреть разрешено журналистам и семьям жертв.

Об экзекуциях, проходивших во время Второй мировой войны на территориях, захваченных немецкими оккупантами, позже сняли множество фильмов.

— Ради привлечения наживы капиталисты готовы продать веревку, на которой их же и повесят, — любил повторять Ильич фразу, сказанную другим великим Ильичом — Лениным.

Тем временем в жизни Карлоса появилась новая женщина — Анжела Отаола. Карлос мог легко вскружить голову: он рассказывал о своих странствиях, учебе в Москве, декламировал стихи на испанском и арабском языках, что вызывало восторг у юной леди. Через три дня после случайного знакомства в одном из баров он уже пригласил ее на свидание. Парочка вела разговоры о политике: палестинцах и басках, деле борьбы латиноамериканцев против политики гегемона США и многом другом. Молодой человек, представившийся Карлосом Мартинесом Торресом, убедительно интересовался юной испанкой, делал комплименты и вскоре даже увлек ее в постель. О себе Торрес говорил сдержанно — дескать, по профессии экономист и только недавно вернулся из Перу, где было тесно для его таланта и скучно для артистичной натуры.

Они встречались то в отеле, то в ее маленькой квартирке. После череды командировок Карлос с удивлением узнал, что Анжела предпочла ему любителя выпивки ученого Барри Вудхемса. Он решил познакомиться с Вудхемсом и даже смог с ним поладить. Позднее Вудхемс вспоминал любопытный эпизод: во время просмотра новостей о готовящейся казни двух убийц Карлос с неприязнью сказал, что подобные типы заслуживают смерти, потому что тот, кто убивает ради денег, не имеет права дышать одним воздухом с теми, кто не щадит своих жизней ради борьбы. Предлагаю запомнить это признание.

Не забывал он и про Нидию, которой отводил главную роль в подготовке спецопераций. Однажды летним вечером 1974 года он позвонил ей и попросил скорее приехать. Она накинула пальто и бросилась в такси, которое доставило ее в аэропорт. В этот же день она была в Париже, где Карлос, чмокнув ее в щеку, деловито сунул тяжелый черный чемодан, полный оружия.

— Держи это у себя и никому не отдавай, если только этот кто-то не сообщит полную дату моего рождения, — бросил он.

И все. Больше Нидия знать была не должна. Согласно воспоминаниям офицера «Моссада» Островского, на следующий день после взрыва в израильском банке Карлос встретился с Мухарбалом в Париже.

«Он сказал ему, что на время оставит в покое израильские цели, потому что это слишком рискованно. Ему нужно еще отдать кое-какие долги японским и немецким группам».

И не солгал, только перед этим передал привет «Моссаду» из Парижа.

Глава 5. Месть самураев

Сообщение о том, что у Карлоса есть неотложные дела с японскими и немецкими товарищами, немного успокоило «Моссад», но, как признаются его офицеры, «с Карлосом никогда нельзя было успокаиваться». 3 августа 1974 года европейский филиал НФОП совместно с бойцами «Прямого действия» нанес удар по редакциям просионистских газет «Аврора», «Ковчег» и «Минута». Кстати, в здании редакции газеты «Минута» располагался и штаб сионистской организации «Еврейский национальный фронт», собиравшей деньги для ЦАХАЛа. Как и в предыдущих случаях, Карлос разработал операцию так, чтобы минимизировать случайные жертвы: по его замыслу, взрывы должны были произойти ночью, когда сотрудников нет на работе.

В результате машины, начиненные взрывчаткой, взорвались в нужное время. Это был успех! До этого момента все акции, организованные Карлосом и его товарищами, были бескровными, однако в следующей операции он должен был поработать с новыми людьми — японской Красной армией, зарекомендовавшей себя крайне жестокой группировкой.

Как и во всем мире, в Азии вовсю бушевали левые студенческие забастовки с поправкой на воинственный местный менталитет. Даже в Японии, где после поражения во Второй мировой правило марионеточное американское правительство, пробивались ростки красного радикализма. К концу 1970-х росло движение новых левых, которое проявило себя как массовое явление в 1968 году, когда десятки тысяч человек вышли на улицу протестовать против американского присутствия в Японии и войны во Вьетнаме.

В этих событиях японская компартия вела себя предельно осторожно, чего не скажешь о молодежи, которая рвалась поучаствовать в реальных революционных баталиях. Это все вылилось в разрыв между просоветскими коммунистами и левыми студентами, которые требовали всего и сразу. Среди последних большое распространение получили труды Льва Троцкого, идеи перманентной революции и вооруженной борьбы. И конечно, особой популярностью пользовался маоизм: революционный Китай был рядом, щедро экспортируя в Японию юани и маоистские идеи.

После массовых волнений среди молодежного движения оформилось радикальное крыло под руководством Цунео Мори, столичной фронды и радикала. Именно ему было суждено стать создателем фракции Красной армии Японии, названной по аналогии с германскими коллегами. Свою первую атаку красноармейцы провели весной 1970 года, захватив самолет авиакомпании «ДЖАЛ». Эта акция имела успех в первую очередь у левой молодежи, которая с большим энтузиазмом бросилась создавать свои революционные ячейки по всей стране. Одной из таких организаций-подражателей стал Совет совместной борьбы против «Договора безопасности» под руководством молодой симпатичной девушки Хироко Нагаты. Эта организация получила боевое крещение в 1969 году, забросав коктейлями Молотова посольства Советского Союза и США. Кроме того, на их счету был ряд ограблений крупных банков и оружейных магазинов. Как говорила сама Нагата:

— …Пару лет назад у меня появился большой интерес к идеям Мао, и я стала зачитываться его произведениями. Именно они вдохновили меня на революционную борьбу.