Вместе с Ариэлем Шароном, премьер-министром Израиля с 2001 по 2006 год



Создание Российского еврейского конгресса стало важным шагом в этом направлении. Но это было лишь начало. Я мечтал о том, чтобы российские евреи чувствовали себя частью всего еврейского народа. Я считал, что мы, российские еврейские лидеры, должны развивать партнерские отношения с Израилем, международными еврейскими организациями и нашими коллегами в США, Великобритании и других странах. Я верил, что российские евреи становятся достаточно богатыми, чтобы не просто давать деньги на синагоги и школы в России, но и инициировать и финансировать международные проекты в Израиле и не только.

Именно на расширение связей между российским еврейством и еврейским народом была направлена моя деятельность как президента РЕКа.

Я очень хорошо помню свой первый визит в Израиль в качестве нового президента конгресса. Я встречался со многими официальными лицами, но особенно мне запомнились встречи с премьер-министром Ариэлем Шароном и с Салаем Меридором — председателем Еврейского агентства «Сохнут».

В самом начале нашей встречи Шарон попросил меня перейти на русский язык, который он прекрасно понимал, но предпочитал на нем не говорить. Он мне объяснил, что слышал в своем доме русскую речь с самого детства, что мама пела ему русские колыбельные и он любит саму мелодику русской речи. Тогда меня приятно удивил неформальный характер нашего общения. Шарон искренне интересовался происходящим в еврейской общине в России, подробно расспрашивал меня о проблемах безопасности, об эмиграционных настроениях, о планах конгресса. Вскоре мне выпала честь принимать Шарона и его сыновей в Москве у себя, в Российском еврейском конгрессе.

Салай Меридор произвел на меня не менее яркое впечатление. Я увидел настоящего визионера и в какой-то степени родственную душу. Салай считал главной задачей не только Еврейского агентства «Сохнут», но и вообще всех еврейских лидеров способствовать укреплению связей между еврейскими общинами и Израилем. Он мне подробно рассказал о новых международных проектах, инициированных «Сохнутом», и я стал одним из первых спонсоров программ «Таглит», «Маса» и «Натив»[70]. Позже он меня вовлек в деятельность учрежденного им Института планирования политики еврейского народа (JPPI).

Эти встречи очень повлияли на меня. В Израиле я увидел не ловких политиков, а настоящих государственных деятелей со своими убеждениями, не циничных, а искренне верящих в дело, которому они служат. Разница между многими российскими политиками, которых я хорошо изучил, и этими людьми была огромной. Возможно, я тогда был немного наивен в своей восторженности, но я и сейчас считаю, что такие люди, как Ариэль Шарон, Шимон Перес[71], Салай Меридор, и некоторые другие, с которыми я здесь познакомился, принадлежали к уходящей эпохе. Увы, в нынешней израильской политике таких почти не осталось.

Из Израиля я вернулся вдохновленный и полный новых планов. Я установил партнерские отношения с агентством «Джойнт», с которым мы начали строительство еврейского общинного центра на Никитской. В том же 2001 году я открыл московское представительство Керен ха-Йесод[72], а после встречи в Москве с делегацией Иерусалимского университета, возглавляемой профессором Менахемом Бен-Сасоном, открыл и возглавил Общество друзей Иерусалимского университета.

Как президент Российского еврейского конгресса я начал общаться и с мировыми еврейскими лидерами из разных стран. Особенно мне запомнилась встреча в США, на которой присутствовали ведущие еврейские филантропы и руководители крупнейших еврейских организаций — Эдгар Бронфман[73], Рои Лаудер[74], Ашер Острин[75], Исраэль Зингер[76] и многие другие. С первой минуты между нами установились теплые доверительные отношения. Я сразу почувствовал не просто симпатию с их стороны, а отношение к себе как к некоему символу того, что их многолетняя борьба за советских евреев не прошла зря. В конце концов антисемитский и антисионистский Советский Союз перестал существовать, те, кто хотел уехать в Израиль, уехали, а те евреи, что решили остаться в России, строят свою общину и даже выдвигают из своей среды новых лидеров и филантропов.

Сейчас я понимаю, что Российский конгресс давал некую легитимацию и самим еврейским лидерам в США, показывая, что в свободном демократическом государстве можно быть евреем и сионистом, поддерживая Израиль, но продолжая жить в другой стране. А во мне то ощущение международного еврейского братства и поддержки со стороны еврейских лидеров лишь усиливало уверенность, что я правильно выбрал стратегию конгресса на расширение международного партнерства.

К сожалению, моя международная активность шла вразрез с предыдущей идеологией и установившейся политикой РЕКа. Гусинский и его замы, крупные бизнесмены, предпочитали за свои деньги делать проекты для своих и в России, а курс на вовлеченность в еврейские дела по всему миру особого отклика в их душах не вызывал.

Ярким примером такого подхода к благотворительности был Евгений Сатановский[77], который в 2001 году сменил меня на посту президента РЕКа. Сатановский пользовался репутацией просвещенного в еврейской науке человека, отвечал за академические проекты РЕКа, которые считал своей вотчиной. Раз в год он приносил в бухгалтерию РЕКа дипломат с пачками долларов, показывал эти доллары бухгалтеру, называл сумму содержимого, просил зачислить эту сумму на счета конгресса, после чего… закрывал свой чемоданчик и уносил его с собой.

Мое видение деятельности конгресса требовало дополнительного финансирования на проекты, которые они не считали первоочередными. А я не верил, что в России можно по-новому выстраивать общинную жизнь в изоляции, игнорируя партнерство с Израилем и международными еврейскими организациями. Именно такое партнерство на равных должно было послужить толчком к изменению потребительской и иждивенческой ментальности, которая, увы, столь присуща многим российским евреям.

Кроме всего прочего, курс общественного развития начал меняться. Путин — это не Ельцин. Постепенное сворачивание свобод в России привело меня к мысли, что евреи все-таки должны жить в Израиле или в странах с развитой демократией, а заниматься развитием еврейской жизни в недемократической стране — значит подвергать своих соплеменников ненужным рискам. Нести персональную ответственность за коллективные действия членов конгресса мне уже не хотелось, и меньше чем через год мы разошлись, оставшись друзьями.

…Прошло восемнадцать лет, как я ушел с поста президента Российского еврейского конгресса. Сколько сейчас живет евреев в Российской Федерации, никто точно не знает. Согласно переписи 2010 года их там проживало 157,8 тысячи. Можно предположить, что по прошествии десяти лет осталось меньше ста тысяч[78].

Пожилые люди уходят в мир иной, а молодые уезжают — в Израиль, США, Германию, не важно куда, лишь бы подальше от путинского режима. Впрочем, на активности еврейских организаций и их руководителей это никак не сказывается. В своих интервью они рассказывают о многочисленных синагогах и благотворительных акциях, о еврейских музеях и мероприятиях по увековечиванию памяти жертв Холокоста. Многие из еврейских олигархов жертвуют большие суммы на проекты в Израиле. Казалось бы, все замечательно и я должен испытывать удовлетворение от того, что община жива и даже реализуются некоторые мои планы. Увы, это не так. Я знаю, что в России фактически так и не была построена живая, динамичная еврейская община. Существует, конечно, определенная категория верующих евреев в крупных городах, таких как Москва и Санкт-Петербург. Но большинство российских евреев совсем не определяют себя в терминах общинной принадлежности, они не ходят в синагоги и не посещают еврейские мероприятия. И не потому, что опять стало опасно быть евреем, — нет, просто им неинтересно.

Возможно, поэтому в России за последние годы не появилось крупных еврейских писателей, мыслителей, исследователей мирового класса в области еврейской истории и культуры. Нет настоящих лидеров, пользующихся духовным авторитетом у своего народа. А есть так называемые общинные лидеры, которые вписались в путинскую вертикаль и стали чем-то вроде Евсекции[79] при администрации президента. Они занимают демонстративно провластную позицию, никогда не позволяют себе критиковать нынешний режим, а на еврейских международных форумах и в еврейских международных организациях делают все, чтобы оправдать внутреннюю и внешнюю политику России.

Их самый главный аргумент в доказательство отсутствия антисемитизма в России — то, что лично Путин не антисемит и среди его ближайших друзей есть евреи. Всерьез спорить с этими доводами просто смешно. Я уверен, что любой антилиберальный и авторитарный режим неизбежно приводит к антисемитизму. «Православный и патриотический», сложившийся в путинской России, точно не является исключением. И никакие личные связи придворных евреев не смогут воспрепятствовать очередной волне антисемитизма в России. Увы, опять становятся актуальными слова моего любимого поэта Александра Галича[80] из песни «Предостережение»: «Так не шейте ж вы ливреи, евреи!»

Глава 11.

Сенатор от Мордовии и еврейское просвещение

После моего ухода с поста президента РЕКа я захотел попробовать свои силы на государственной службе и решил баллотироваться в Совет Федерации. Я по-прежнему был акционером ЮКОСа и спонсором в РЕКе, но мне этого казалось мало. Становиться пенсионером-благотворителем в сорок два года я и не думал.

В это время законодательство изменилось так, что можно было, не живя в регионе, получить назначение в сенат от губернатора или местного парламента. Из всех сорока с лишним регионов, где работал ЮКОС, Мордовия оказалась самой подходящей для такого представительства. У нас были хорошие отношения с местным руководством, да и жители Мордовии уважали ЮКОС. Мы вкладывали деньги в школьное образование, открыли в республике первый интернет-центр, так что, когда президенту Мордовии предложили выдвинуть второго человека в ЮКОСе в Совет Федерации, он согласился.

Во время голосования в местном законодательном собрании кто-то задал мне смешной вопрос: может ли представитель одного национального меньшинства защищать интересы другой миноритарной национальности? Про себя я отметил, что задающий вопрос почему-то не смог вслух произнести слово «еврей». Его зашикали, по тем временам это казалось проявлением антисемитизма. Проголосовали за меня единогласно, и я получил путевку в Верхнюю палату российского парламента.

Мне предложили стать заместителем председателя Комитета по международным делам, что означало прежде всего связь с Израилем. Все складывалось идеально: с одной стороны, я служу своему региону, выступаю с инициативами, лоббирую его законодательные интересы, а с другой — как государственный служащий вношу свой вклад в развитие отношений с Израилем, которые были восстановлены всего десять лет назад. Израилю нужно было в первую очередь понимание в России, и я мог быть прекрасным интерпретатором действий правительства Ариэля Шарона, поскольку еще до сенаторства был знаком и с ним, и с Биньямином Нетаньяху, и со многими другими. Я автоматически включился в работу с израильским посольством и достаточно быстро подружился с русскоязычным послом Аркадием Мил-Маном. Я старался всегда быть на стороне Израиля, и надо отдать должное Михаилу Маркелову, в то время председателю Комитета по международным делам, и спикеру Сергею Миронову — они никогда не ограничивали мою деятельность.

Тогда Совет Федерации, в отличие от нынешнего, был достаточно независимым органом власти. Невозможно было представить, чтобы он, как в 2014-м, мгновенно и единогласно по требованию Путина поддержал использование военной силы в «конфликте» с Украиной. Впрочем, и конфликт с Украиной, и участие России в военных кампаниях в Сирии, Ливии тоже могли привидеться только в страшном сне. В начале 2000-х внешняя политика России была весьма миролюбивой, слово «партнеры» не употреблялось в язвительно-ироническом смысле, как сейчас. На Ближнем Востоке Россия пыталась выстраивать сбалансированные отношения, понимая, что Израиль занимает здесь особое место, поскольку к тому времени в нем проживали почти миллион граждан, говорящих на русском языке.



Период работы в Совете Федерации



В Совете Федерации я проработал почти два года, но при этом не переставал заниматься еврейской филантропией и продолжал вносить в РЕК весьма серьезные средства. Более того, именно тогда я определил одно из направлений своей деятельности, которым занимаюсь до сих пор.

Толчком послужила моя встреча с одним американским сенатором в Вашингтоне по делам Совета Федерации. Неожиданно в разговоре выяснилось, что он имеет еврейские корни, причем его предки по еврейской линии были выходцами из Беларуси, некоторые даже жили в «моем» местечке Дубровно. Это зримо показывало, как общее историческое прошлое, общие корни связывают современных евреев, живущих в разных странах и говорящих на разных языках. Я вернулся в Россию и попросил историков составить список выдающихся евреев XX века с российскими корнями. Меня он просто потряс. Конечно, я знал, что среди американских евреев много выходцев из России. Но что их так много?! И что они внесли такой огромный вклад в науку, промышленность и культуру США?! Да и не только США…

И тогда я решил заняться исследовательскими программами по изучению истории восточноевропейского еврейства. Тема оказалась благодатной, и я планировал открыть исследовательские центры везде, где остались следы восточноевропейского еврейства. Я был уверен: эта работа вскроет очень интересный пласт истории, который еще не исследован должным образом: традиции, быт, рассеяние, Холокост, эмиграция в разных направлениях… Эти программы должны были связать людей между собой. Общее прошлое объединяет, оно позволяет создать сеть, network, где люди доверяют и помогают друг другу. В конце концов, английский бизнесмен, американский сенатор и российский инженер вполне могут оказаться дальними родственниками. Эта мысль двигала меня вперед, к идее глобальной солидарности еврейского народа — Jewish Peoplehood

Я забрал своих сотрудников из Еврейского конгресса и переориентировал их на углубленную работу в академическом и просветительском направлениях. Практически одновременно, в 2003 году, я учредил исследовательские центры в Москве, под руководством профессора Олега Будницкого[81], и в Иерусалимском университете, во главе которого встал профессор Исраэль Барталь, один из крупнейших историков восточноевропейского еврейства. Позже мы создали подобные центры в Вильнюсе и Киеве.

Разрабатывая это новое направление, я часто вспоминал баронов Гинцбургов и даже проводил некоторые параллели между нами. Основал эту фамилию Евзель Гинцбург, родившийся в 1812 году в белорусском городе Витебске. Привлекал меня уже сам факт, что его звали, как одного из моих предков, идишски-белорусским вариантом имени Йосеф — Евзель.

Фамильный герб семьи Гинцбургов украшала надпись «Будем трудиться». Евзель Гинцбург стал одним из богатейших людей Российской империи благодаря торговле вином. В 1859 году, когда ему не было и сорока, Евзель со своими сыновьями основал крупнейший в России фамильный банкирский дом с филиалом в Париже. Они вкладывали средства в страховое дело, железнодорожное строительство, добычу золота в Сибири, поддерживали финансовые отношения с банкирскими домами Германии и Франции, связывая себя с ними не только деловыми, но и родственными отношениями. Например, одна из дочерей Евзеля стала женой барона Эдуарда Ротшильда.

При этом и сам Евзель, и его сыновья, и его внуки считали себя частью еврейского народа. Свою миссию они видели в просвещении евреев Российской империи, в защите и отстаивании интересов еврейского народа. В частности, благодаря своим связям и лоббированию в царском правительстве Гинцбург добился для нескольких групп евреев права проживать в российских городах за пределами черты оседлости[82]: в 1859 году был принят закон о предоставлении евреям — купцам первой гильдии и евреям — иностранным подданным права жительства и торговли вне черты постоянной оседлости евреев, а в 1865 году — постановление «о дозволении евреям механикам, винокурам, пивоварам и вообще мастерам и ремесленникам проживать повсеместно в империи».

И Евзель, и его потомки много сил отдавали просвещению евреев. В 1860 году, когда в России готовилась отмена крепостного права, Евзель и его богатые друзья из числа образованных представителей финансово-промышленных кругов петербургского еврейства учредили Общество для распространения просвещения между евреями в России. Одной из главных своих задач этот просветительский центр считал распространение русского языка и приобщение евреев к русской культуре. В то время это была актуальная проблема: многие евреи, жившие за чертой оседлости, не знали русского языка.

Но со временем стало ясно, что «для умственного развития» еврейского народа знания русского языка недостаточно. Следовало и «еврейски» просвещать самих евреев, а для этого надо было изучать историю народа, описывать его быт, материальную и духовную культуру. И в 1892 году по инициативе сына Евзеля Горация Гинцбурга была создана Историко-этнографическая комиссия, на базе которой спустя пятнадцать лет было учреждено Еврейское историко-этнографическое общество. Деятельность именно этого общества подготовила почву для развития и расцвета еврейской науки в России, в начале XX века занимавшей ведущие позиции в международном академическом мире.

В деятельности общества принимали участие крупнейшие ученые того времени: историки Шимон Дубнов, Юлий Гессен, экономист Иосиф Кулишер, этнограф Лев Штернберг, фольклорист и драматург Семен Анский (Рапопорт). До революции 1917 года в России выходили журналы по истории еврейского народа, по экономике еврейской жизни, печатались многочисленные исследования по еврейской культуре, организовывались этнографические экспедиции. Кроме того, Гораций открывал новые еврейские школы и выдавал субсидии уже существующим — при условии, что в них будут изучаться Тора и иврит. А шестнадцатитомная Еврейская энциклопедия издательства «Брокгауз и Ефрон», украшающая мою библиотеку, не утратила своей актуальности до сих пор. Причем внук Евзеля Давид Горациевич не просто финансировал издание этой энциклопедии, а был ее главным соредактором. Барон Давид Гинцбург относился к плеяде выдающихся востоковедов: он был одним из ведущих семитологов и арабистов, которые появились в России в конце XIX — начале XX века.

Надо отметить, что большинство еврейских ученых и исследователей не были сугубо кабинетными мыслителями — они всегда занимали активную гражданскую позицию и не только просвещали свой народ, но и боролись за его равноправие.

Так, одного из историков мирового масштаба, Шимона Дубнова, отличала редкая прозорливость. Уже в 1918 году он высказал убеждение, что общество, построенное на отрицании демократических принципов, рано или поздно придет к возрождению крайних форм национализма, к государственному антисемитизму, что национальная еврейская жизнь в России будет уничтожена. Дубнов сразу и однозначно не принял власть большевиков и приложил немало усилий к тому, чтобы покинуть советскую Россию.

Увы, он оказался прав. Вскоре после большевистского переворота новая власть стала последовательно уничтожать плоды трудов семейства Гинцбург. В конце 1929 года Еврейское историко-этнографическое общество было закрыто, книги и архив из его библиотеки переданы в Публичную библиотеку имени М.Е. Салтыкова-Щедрина в Ленинграде, а экспонаты из его музея — в Музей этнографии народов СССР, где они содержались в фондах и до конца 80-х годов никогда не выставлялись. Научная обработка материалов архива и музея фактически прекратилась со второй половины 1930-х годов, после ареста или увольнения немногих занимавшихся этим специалистов.

Я рассматривал деятельность своих центров во многом именно как продолжение миссии тех великих ученых начала XX века, которые заложили основы еврейской науки в России. Я верил, что для развития еврейского самосознания моих современников необходимо понимать, откуда мы пришли и куда хотим идти.

К сожалению, после отъезда из России мне пришлось закрыть центры в Москве и Киеве. Но Центр по исследованию восточноевропейского еврейства, названный моим именем, активно продолжает свою работу и сейчас, спустя семнадцать лет, при Гуманитарном факультете Еврейского университета в Иерусалиме. Центр инициирует научно-исторические исследования, поддерживает молодых историков, организует конференции, семинары для молодых ученых, издает журнал, а главное — сформировал широкую сеть специалистов-исследователей восточноевропейского еврейства, которая включает в себя более ста пятидесяти ученых во всем мире, от Америки до Японии.

Глава 12.

Учиться и учить

Начало 2000-х стало периодом наивысшего взлета ЮКОСа, который добывал уже почти девяносто миллионов тонн нефти в год. ЮКОС был вторым после «Газпрома» налогоплательщиком в стране: он выплачивал в государственную казну 5,3 миллиарда рублей в год.

Благодаря высокой доходности и эффективности компании появилась возможность заниматься крупномасштабными социальными программами: мы строили в северных городах жилье, спортивные залы и школы, в которых оборудовали компьютерные классы.

Казалось бы, история нашего успеха была убедительной иллюстрацией фантастических возможностей капитализма, которому десять лет тому назад мы пропели гимн в книге «Человек с рублем». Так было в девяностых. Пока в России все менялось, пока надо было побеждать, создавать и доказывать свою состоятельность, смысл жизни был понятен. Но вот настал момент, когда бизнес больше не требовал абсолютной концентрации, ведь у нас и так получалось лучше всех.

Многое изменилось за эти десять лет. Мы уже не были молодыми энергичными предпринимателями, для которых мерилом жизненного успеха являются рост капитализации компании и суммы на личных банковских счетах (впрочем, последнее никогда не было для нас принципиально важным). Появилось понимание сложности устройства общества, в котором мы жили и которое строили по мере сил. В сорок лет начинаешь задумываться, как жить и работать дальше и для чего.

Конечно, можно было поставить задачу сделать ЮКОС крупнейшей нефтедобывающей компанией в мире. Но и это уже не требовало стопроцентной концентрации на бизнесе. Оказалось, что интереснее работать не на себя, не на компанию, а на общество. Интереснее попытаться изменить общество в лучшую сторону, сделать Россию свободной, демократической и процветающей страной.

Мы видели, насколько Россия образца 2001 года была далека от этого идеала. Безусловно, тогда еще сохранялись свобода слова, разделение законодательной и исполнительной властей, то есть те базовые демократические ценности, которые, как нам тогда казалось, уже стали незыблемыми. Но мы видели, как постепенно нарастали и другие тенденции — желание ограничить свободу СМИ, сосредоточить власть в руках правящей верхушки, постоянно укреплять органы безопасности и расширять их права. Государственный аппарат, о необходимости сокращения которого в начале 90-х говорили практически все экономисты, почему-то продолжал расти и становился все более могущественным.

В 1990-х в России начал возникать средний класс — все больше и больше людей открывали свои предприятия или становились высокооплачиваемыми топ-менеджерами. В начале 2000-х слово «бизнесмен» уже было «легальным» и сотни тысяч россиян с гордостью говорили: «У меня свой бизнес». Но из страны все равно продолжался отток мозгов. Способные и трудолюбивые выпускники университетов стремились работать на Западе.

Если к этому добавить, что уровень жизни большинства россиян по-прежнему оставался весьма низок и многие при новом «капиталистическом строе» сохраняли советскую ментальность, отличительная черта которой — отсутствие инициативы и чувство зависимости от государства, то картина получалась совсем неутешительная.

Меньше всего мне бы хотелось обвинять этих людей в пассивности. В конце концов, три поколения советских граждан воспитывались на идее первичности государства и вторичности индивидуума. Изменить отношение человека к своей роли и к собственным возможностям, сделать его независимым от государства, пересмотреть взаимоотношения между ним и государственным аппаратом — в этом мы видели основную цель для продвижения России в будущее.

Можно называть это строительством гражданского общества, а можно — формированием новой идентичности граждан России. В бизнесе мы уже добились успеха — изменили идентичность российской корпорации: ЮКОС стал прозрачной и открытой компанией, работающей по западным правилам и стандартам. Казалось, что пришло время попытаться сделать саму Россию открытым обществом. Так родилось название общественной организации «Открытая Россия». Она создавалась как инструмент участия в общественно-политической жизни страны.

В одной из своих лекций начала 2000-х годов Михаил Ходорковский сказал:

«Когда говоришь с моими сверстниками или людьми чуть старше, синонимом „правильного“ часто является слово „государственное“. „Государственная позиция“, „государственный подход“, „интересы государства“. На самом деле в такой логике причины перепутаны со следствием. Государство было создано людьми для того, чтобы служить интересам людей. И, когда мы с вами говорим, что должны служить интересам государства, получается, что мы должны служить некоему идолу, которого сами себе и создали. На самом деле все — наоборот. Человек должен служить, во-первых, самому себе и своей семье, и, во-вторых, обществу. А государство должно служить человеку. И вот для того, чтобы эти ценности стали естественны для молодежи, надо проделать много работы. Собственно этой работой мы и занимаемся в рамках „Открытой России“».

Уже в те годы в российском обществе набирал популярность миф о прекрасном СССР, о том, как безмятежно жили советские люди при неусыпной заботе социалистического государства. Но мы не желали больше служить идолу авторитаризма и верили, что гражданское общество сможет не допустить возвращения Левиафана, в утробе которого мы росли и воспитывались.

Мы хотели увидеть Россию страной с благоприятным климатом во всех смыслах этого слова — в экономическом, социальном, культурном. Страной, где уважают права человека, в том числе и его право на собственность, где люди на улицах улыбаются друг другу… Иначе говоря, страной, в которой хочется жить и работать.

При этом Михаил прекрасно понимал, как в верхах могут отреагировать на наши благородные намерения. В 2000 году на одной из первых встреч будущих лидеров «Открытой России» Ходорковский выступил с честным предупреждением:

«Должен сказать, что власти могут отнестись к нашему проекту с большим предубеждением. В России начальство всегда относится с подозрением к любой деятельности, направленной на развитие гражданского общества и его институтов. С точки зрения чиновников, это — покушение на их властную вертикаль. Поэтому если у кого-то есть сомнения по поводу участия в этом проекте, он может спокойно покинуть его».

Разговор этот состоялся в самом начале правления Путина. Когда, казалось бы, еще ничто не предвещало того, во что выродится российский режим. Но Михаил оказался провидцем. Мы отнеслись к его словам достаточно серьезно, однако никто из присутствовавших не покинул проект. Мы не могли оставить своего лидера. Мы верили в него и не сомневались, что и он нас никогда не бросит в беде и всегда найдет правильное решение.

Мы понимали, что ни одна компания в мире, даже очень богатая, не сможет вовлечь в свои образовательные и просветительские программы все население такой огромной страны, как Россия. Поэтому мы начинали нашу деятельность прежде всего в тех регионах, где находились предприятия ЮКОСа. Но и их было немало.

Так, в конце 1999 — начале 2000 года мы разработали образовательный проект «Поколение.ru», задачей которого была информатизация российского образования. Позже он был преобразован в широкомасштабную программу «Федерация интернет-образования», которая действовала в сорока четырех регионах страны из восьмидесяти пяти.

Идея была достаточно проста.

В конце 90-х Министерство образования начало поставлять в российские школы компьютеры, которые еще недавно считались предметами роскоши. Увы, большинство учителей не умели с ними обращаться и не понимали, зачем они нужны. Иногда рачительные школьные завхозы просто запирали коробки с техникой в своих подсобках от греха подальше. Поэтому целью программы «Федерация интернет-образования» было не просто обучить школьных учителей умению работать на компьютерах, но и показать, как можно их использовать в учебном процессе.

В созданных нами центрах учителя в течение двух недель проходили семидесятидвухчасовой курс, по окончании которого должны были защитить итоговую работу. Например, создать интернет-страницу своей школы или провести урок по интернету. Каждый такой центр в течение года был в состоянии обучить более тысячи педагогов, то есть за год в них обучались более тридцати пяти тысяч человек.

При этом мы всегда стремились к партнерству с региональными властями, которые тоже вкладывали свои ресурсы в этот проект. А 5 октября 2003 года коллектив Федерации интернет-образования получил премию президента РФ в области образования.

Другим очень важным направлением работы нашего фонда были программы, направленные на воспитание новых людей — думающих, образованных, инициативных. Естественно, в первую очередь речь шла о молодежи. Здесь я снова процитирую Ходорковского:

«Мы считаем, что наш менталитет, менталитет взрослых, изменить трудно. А вот если работа с молодежью будет удачной, то через пятнадцать-двадцать лет они, родившиеся в новой России, станут определять политику страны, и тогда наша страна будет нормальной».

Тестировать модели воспитания свободного и ответственного человека мы начали еще в рамках программы «Новая цивилизация» в лицее-интернате «Подмосковный» — через игру в построение государства, республики, со всеми атрибутами гражданского общества. На летних каникулах дети приезжали в палаточные лагеря, жили в достаточно спартанских условиях и строили свое государство. Ребят делили на группы: бизнесменов, безработных и госслужащих, а затем они начинали взаимодействовать друг с другом: собирать налоги, нанимать друг друга на работу, выстраивать бизнес, требовать пособия и пенсии, проводить выборы, претендовать на должности и т. д. Так к концу смены ребята уже многое знали о функциях и механизмах работы государства, а самое главное — верили, что государство — это они и что на него можно влиять. В 2003 году в программах «Новой цивилизации» приняли участие 154 тысячи молодых людей, за десять лет — более миллиона.

Одно время параллельно с «Новой цивилизацией» в России существовала молодежная организация «Идущие вместе», созданная Кремлем в 2000 году. Движение запомнилось шествием по Москве, участники которого были одеты в синие, белые и красные футболки с изображением Владимира Путина и с лозунгом «Всё Путём». Через несколько лет Кремль инициировал еще одно молодежное движение с символическим названием «Наши» — по сути, наследника «Идущих вместе». Несменяемый лидер кремлевской молодежи Василий Якеменко, перешедший туда из «Идущих вместе», заявил, что «Наши» — не просто молодежное, а «антифашистское политическое движение». В манифесте этой чудесной организации был указан и главный враг — «фашистские организации, сочувствующие им либералы, бюрократы и олигархи». Конкретных фашистских организаций Якеменко почему-то не назвал, а вот на «сочувствующих им либералов» указал бестрепетно: Гарри Каспаров, Ирина Хакамада, Владимир Рыжков.

Впрочем, я отвлекся от рассказа о деятельности «Открытой России». Мы работали в самых разных направлениях. Во многих регионах были открыты «Школы публичной политики», центры развития местных сообществ и добровольческих инициатив «Помоги советом», действовали программа «Законотворчество» и клуб региональной журналистики «Из первых уст». Также в 2002–2005 годах «Открытая Россия» финансировала российскую Букеровскую премию, считавшуюся главной литературной премией страны.

«Открытая Россия» становилась одним из лидеров в общественной жизни России и в формировании гражданского общества.

Наша деятельность была абсолютно прозрачна — мы не скрывали ни своих целей, ни своих расходов. Но после ареста Ходорковского некоторые «политические обозреватели и комментаторы» стали твердить, что вся деятельность этого человека, включая общественную, преследовала только одну коварную цель — рекрутировать армию соратников и стать президентом России.

Все это, конечно, чушь, и произносили ее нанятые Кремлем пропагандисты, люди, служащие власти и считающие тягчайшим преступлением любую попытку ее сместить законным путем. Я не собираюсь писать очевидные вещи о праве каждого гражданина баллотироваться в президенты. При этом я уверен, что если бы Ходорковский решил пойти на выборы, то сделал бы это не ради того, чтобы стать «главным начальником», а чтобы получить инструмент для решения крупных задач — то есть изменения страны к лучшему.

И если даже тогда, в начале 2000-х, идея, что во главе государства станет человек со стороны, была неприемлемой для Кремля, то через двадцать лет, когда над страной реет лозунг спикера Госдумы Вячеслава Володина «Есть Путин — есть Россия, нет Путина — нет России», она выглядит полнейшим святотатством. Сегодня, думая о том времени, я понимаю, насколько сильно общественная деятельность Ходорковского раздражала Кремль.



Период моего ректорства в РГГУ



И не только потому, что мы стремились создать гражданское общество, а Кремль начал выстраивать «властную вертикаль». Дело еще в том, что Ходорковский становился слишком яркой и заметной фигурой. В СМИ его цитировали не реже, чем Путина. Для такого невзрачного человека, как Путин, слишком яркая общественная фигура представляла опасность. Даже если бы Ходорковский «не выходил за рамки» в своей деятельности в сфере гражданского общества и благотворительности, он все равно наносил бы Путину ущерб одним своим присутствием в публичном пространстве. Большинство людей такое неявное соперничество могли бы перенести легко, другие похуже, но Путин не смирился бы никогда…

Моя история об «Открытой России» была бы неполной без рассказа о Российском государственном гуманитарном университете (РГГУ).

Еще в перестроечное время я порой думал: «Если бы на месте Горбачева был я, что бы я сделал для своей страны?» И я придумал! Я бы устроил массовый международный студенческий обмен: чтобы лучшие учащиеся российских вузов обязательно проводили бы год или больше в странах Европы или США.

Впрочем, эта мысль пришла тогда в голову не только мне. В начале девяностых в России заработали специальные образовательные программы обмена, но была в них одна проблема: возвращаться хотели немногие. Как заманить обратно отличника Гарварда, которого завалили предложениями о работе? Невозможно же свободную личность привязать к месту жительства. Нам казалось тогда, что ни юридически, ни материально эту проблему не решить.

В какой-то степени моя мечта была реализована в 2000 году, когда мы учредили в Англии The Hill Foundation. Он выдавал российским студентам стипендию, позволявшую учиться и жить в Оксфорде. При отборе студентов предпочтение отдавалось тем, кто собирался работать на благо России в бизнесе, на государственной службе, в науке или искусстве. За двадцать лет было выдано свыше ста стипендий.

Мы в своем наивном демократическом идеализме искали пути, позволяющие вырастить гуманитариев западного уровня. Почему именно гуманитариев и почему вообще образование стало для нас приоритетом в социальных инвестициях? Образование — потому, что, если систему правильно выстроить, оно работает и на следующие поколения. А если образование гуманитарное и свободное, то и люди, которые идут в систему образования, в политику, в науку и вообще в общество, будут обладать качественными знаниями и независимым мышлением. Наличие вуза такого уровня, такой кадровой школы обеспечивает преемственность свободы, демократии, парламентаризма. Люди с хорошим гуманитарным образованием изменили бы атмосферу общественной жизни бесповоротно. Тогда их очень не хватало России, а сегодня — тем более. Страну меняют гуманитарии, мы в этом были твердо убеждены. Если Россия развивалась бы более или менее демократическим путем, то пять-шесть тысяч выпускников высочайшего уровня каждый год ее политическому будущему точно не помешали бы.

Ходорковский считал, что даже один университет способен обеспечить будущую кадровую революцию. В идеале для решения этой задачи требовалось создать свое собственное учебное заведение с нуля. Но мы понимали, что понадобится как минимум десять лет, прежде чем такой университет приобретет репутацию ведущего. Проще было инвестировать в уже существующий вуз.

Еще задолго до ЮКОСа наш банк начал инвестировать в «мозги». Когда в 1991 году Михаил Горбачев и Джордж Буш-старший подписали постановление о создании совместного Московского международного университета, а Гавриил Попов, тогдашний московский мэр, стал его президентом, мы решили помочь и финансово, и организационно. А я лично пошел на факультет социологии преподавать паблик рилейшнз — технологии управления общественным мнением. Для меня, тридцатипятилетнего предпринимателя с относительно большим опытом ведения бизнеса в перестроечной России, это был идеальный формат.

Общение со студентами на семинарах доставляло мне подлинное удовольствие. Это кайф — провоцировать интеллектуальную активность собеседников! Я чувствовал их отдачу она была невероятная, потому что студенты были очень умны, многие получали второе образование, и все до одного увлеклись либеральными идеями. Тогда книг по моему предмету на русском языке не было совсем, за исключением «Паблик рилейшнз. Что это такое?» Сэма Блэка. Я решил упорядочить собственный опыт и в 1993 году на основе курса издал книгу «„Паблик рилейшнз“ — кому это нужно? Основы учебного курса».

И когда в начале 2000-х мы с Ходорковским начали обсуждать инвестиции в уже существующий вуз, а не создание нового, то размышляли, какой именно университет готов к кардинальному обновлению и с кем мы способны стать настоящими партнерами. Потому что порой сам институт или университет интересны, но вот система организации, ректор и другие параметры таковы, что никогда не найдешь здесь общий язык

В Советском Союзе, несомненно, были гуманитарии международного уровня — историки, филологи, философы: Д. С. Лихачев[83], И. М. Дьяконов[84], В. В. Иванов[85], М. К. Мамардашвили[86], В. Н. Топоров[87], А.Я. Гуревич[88] и многие другие, известные не только в СССР, но и за рубежом. Но в целом гуманитарные науки находились под постоянным давлением и контролем со стороны марксистско-ленинской философии. Теперь уже сложно представить, насколько всепроникающей была эта «философия», а по существу — набор догматов и цитат из Маркса, Энгельса, Ленина, которые в свое время Сталин свел в единый нарратив в главе «О диалектическом и историческом материализме» в обязательной для чтения всей страной книге «Краткий курс истории ВКП(б)». Именно эта книга заложила идеологическую матрицу, довлевшую над всеми точными и неточными науками в СССР. Невозможно было защитить диссертацию, если в ней отсутствовали цитаты из основоположников марксизма-ленинизма. И не важно, что тема диссертации могла быть далека от интересов покойных классиков и они не успели высказаться на этот счет.

Общественные науки занимали очень важное место в системе высшего образования Советского Союза. Провозглашалось, что они призваны «воспитывать будущую интеллигенцию на основе марксистско-ленинского учения, вырабатывать у нее „научное“ мировоззрение, ненависть к буржуазной идеологии, патриотизм, умение с точки зрения марксизма-ленинизма объяснять мировые события и политику партии, доказывать преимущества социалистического строя».

Иногда мне кажется, что под этой идеологической установкой нынешнее руководство России подписалось бы без всяких колебаний, особенно в части «ненависти» и «патриотизма».

«Учение Маркса всесильно, потому что оно верно» — эту цитату из статьи Ленина «Три источника и три составных части марксизма» можно было встретить всюду Звучало безнадежно и непререкаемо. Изучать эти науки советские люди начинали еще в школе, а затем марксизм-ленинизм преследовал их все годы учебы абсолютно во всех институтах страны. С первого курса преподавали историю КПСС, потом диалектический и исторический материализм, политэкономию, научный атеизм и на последнем курсе — загадочный научный коммунизм, по которому приходилось сдавать госэкзамен. Преподавала эти псевдонаучные дисциплины огромная армия начетчиков, насчитывающая десятки, если не сотни тысяч преподавателей. После перестройки все эти «науки» стали никому не нужны, но работники идеологического фронта не ушли из вузов, а «переквалифицировались» в политологов, культурологов и историков религии.

При выборе университета под наши цели мы искали тот, который в наибольшей степени смог очиститься от этого марксистского тлена (тогда казалось, что подобная псевдорелигия уже в прошлом, и никто не мог себе представить, что спустя двадцать лет в трактовке исторических событий тон снова будет задавать «Краткий курс КПСС»).

Впрочем, вначале мы хотели провести серьезную реформу во всей системе высшего образования. Речь шла о большей академической и предпринимательской свободе. Мы считали, что новый тип управления вузами, а именно — формирование попечительских советов — станет стимулом для развития системы высшего образования. Университеты смогут расширить свои возможности за счет дополнительных вливаний в их бюджет. Можно будет — естественно, через голосование — провести кардинальные системные реформы. Гораздо более эффективные, чем при безусловном подчинении Министерству образования.

Идея вроде бы нашла сторонников и в правительстве, и в министерстве, и в вузах. Герман Греф, занимавший тогда пост министра экономического развития и торговли РФ, уверял, что закон о попечительских советах будет принят буквально «вот-вот».

Мы долго ждали…

Поняв в какой-то момент, что правительственное «вот-вот» вряд ли случится в обозримом будущем, мы решили действовать через Министерство образования и совместно с руководством РГГУ предложили изменить устав отдельно взятого университета.

РГГУ мы выбрали, сочтя его лучшим и самым прогрессивным университетом в стране. И в первую очередь потому, что им руководил Юрий Афанасьев — «шестидесятник», человек демократических взглядов. Собственно, Афанасьев и создал Российский гуманитарный университет в 1993 году на базе Московского государственного историко-архивного института, которым он управлял с 1986 года. Он также был одним из создателей и сопредседателем движения «Демократическая Россия». Именно ему принадлежит выражение «агрессивно-послушное большинство», которое он употребил в отношении большей части депутатов Съезда народных депутатов СССР 1989 года и которое, увы, по-прежнему остается актуальным.

Юрий Николаевич заинтересовался нашим предложением. Но на партнерство с ЮКОСом пошел не сразу. Мы вели переговоры около двух лет с разной интенсивностью. Нам партнерство казалось чем-то логичным и естественным. Мы уже прошли школу «Открытой России» и запустили первый очень удачный проект «Федерация интернет-образования». Но характер у Юрия Афанасьева был совсем не простой, он хотел обговорить и понять все аспекты нашего взаимодействия. Лишь когда он понял, что речь идет о многолетнем сотрудничестве, что мы готовы инвестировать действительно большие средства и принимать личное участие в управлении университетом, дело сдвинулось.

Со стороны ЮКОСа было обещано финансирование в сто миллионов долларов в течение десяти лет: по десять миллионов в год. Это означало фактически удвоение годового бюджета университета. По новой схеме академик Юрий Афанасьев становился президентом университета, а мне предложили «менеджерскую» должность ректора. И я очень загорелся этим проектом. Я почувствовал, что университет — то, о чем я мечтал. Увидеть своих выпускников через десять лет в парламенте, в правительстве, в частном бизнесе, в СМИ — это была заманчивая перспектива!

Изначально мне и в голову не приходило претендовать на должность ректора. Но проблема заключалась в том, что по закону только ректор обладал единоличным правом финансово-распорядительной подписи. То есть личность ректора в запланированных нами реформах была ключевой.

Нужны были смелые, неординарные решения. Я рассудил, что при поддержке Ходорковского смогу справиться с этой задачей. В моем активе был длительный и разнообразный опыт руководства большими коллективами в самых разных сферах. И хотя было понятно, что миссия предстоит не из легких и авторитет придется зарабатывать уже в процессе работы, я все-таки решился выдвинуть свою кандидатуру на пост ректора.

6 июня 2003 года состоялось заседание ученого совета РГГУ, на котором обсуждалось избрание Юрия Афанасьева президентом, а меня — ректором. К тому времени я уже сложил с себя полномочия сенатора от Мордовии. На заседании я изложил программу сотрудничества университета с ЮКОСом и пообещал, что через десять лет РГГУ станет одним из лучших университетов Европы.

17 июня 2003 года прошло заседание выбирающего органа РГГУ — Конференции представителей педагогических, научных и иных категорий работников, на котором присутствовали несколько сотен человек — преподаватели, студенты, технические работники, и меня практически единогласно (при шести воздержавшихся) избрали новым ректором.

Пришел я в университет со своей программой и своими идеями будущих преобразований. Сейчас нет смысла все их подробно перечислять, это был большой комплекс реформ, направленных на преобразование московского вуза в международный университет западного образца. Была задумана и дигитализация учебных процессов, благо имелся опыт работы с проектом «Федерация интернет-образования», а также работы с одним из первых интернет-медиа на русском языке, Gazeta.ru, которую мы инициировали с Ходорковским.

Были идеи, связанные с выделением грантов на научные исследования для талантливых студентов и аспирантов университета. Была намечена большая издательская программа, ведь в то время не хватало переводов многих работ, опубликованных на Западе. Я обсуждал свои планы с преподавателями и находил поддержку.

Начинали мы преобразования с тривиальных вещей — ремонта столовой и туалетов, которые были в ужасающем состоянии. Половина годового финансирования пошла на зарплаты, ремонт, закупку нового оборудования, стажировки за границей.

И надо было срочно обновлять трудовой коллектив. Многих менять, в том числе администраторов. Безусловно, среди преподавателей были и очень хорошие специалисты, особенно историки и архивисты, поскольку это была основная специальность РГГУ, но нужно было омолодить состав. Не увольнять всех подряд, естественно. Но были там и засидевшиеся.

Мы обсуждали с академиком Афанасьевым, каких специалистов и откуда пригласить. Сначала речь шла о тех, кто уехал из России на Запад и может преподавать на русском языке. Например, согласился читать лекции в РГГУ великий лингвист, антрополог и переводчик академик Вячеслав Всеволодович Иванов, который в то время преподавал в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе. В РГГУ он возглавил Русскую антропологическую школу. К сожалению, я не успел познакомиться с ним лично, но это один из тех людей, которые вызывали у меня огромное уважение. И не только из-за глубины и широты академических знаний, но и из-за гражданского мужества.

Отдельным пунктом моей программы было развитие факультетов. Например, я хотел создать настоящий факультет журналистики. За это предстоял бой с Бовиным.

Пришел я к декану школы журналистики Александру Евгеньевичу Бовину. Он — бывший посол в Израиле, уважаемый известинец[89], хороший журналист, умный человек. Начинаю ему говорить: «Давайте развивать факультет журналистики в направлении электронных медиа, ведь у них приоритет и сейчас, и на будущее. А рынок сегодня просто переполнен специалистами, которые потеряли работу вследствие распада НТВ и ТВ-6: Евгений Киселев, Марианна Максимовская, Владимир Кара-Мурза-старший, Сергей Пархоменко…» И что же я услышал?

«Да они вообще ничего не понимают в журналистике! На фиг они сдались?»

Я пришел к человеку, которого пытался привлечь идеей создания школы нового типа с профессиональными и высокооплачиваемыми преподавателями. При этом предполагалось при кафедре построить современную студию, где можно и работать, и учить. Плюс прекрасные молодые профессора. Что может быть лучше?

Почему-то особенно негативная реакция у него была на Кара-Мурзу и на Максимовскую, которых я-то как раз считал наиболее подготовленными для преподавательской деятельности. «Все эти люди, — сказал он, — они же ничего не понимают!»

Самое смешное, что я потом для Кара-Мурзы все-таки ставку пробил. Я уже жил в Израиле, когда Кара-Мурза преподавал в РГГУ..

О Бовине ничего плохого сказать не хочу. Просто это сын другой системы, другой школы, другого типа мышления. Мы бы с ним не сработались.

В июне 2003-го меня утвердили в должности ректора в Министерстве образования и в администрации президента. До старта публичной травли в отношении ЮКОСа оставалось чуть больше месяца. Тогда мне показалось, что этот шаг был своего рода кредитом доверия, появилась уверенность, что все будет в порядке и у меня в запасе как минимум десять лет — два ректорских срока, — чтобы реформировать РГГУ.

Я рассчитывал на это до последнего. Всерьез взялся за диссертацию. Не может же ректор университета не быть доктором, а я по российским меркам и кандидатом наук не был. Тему выбрал соответствующую моим жизненным представлениям: «Влияние западной философии на русскую либеральную мысль». Оказалось, никого в советском академическом мире эта тема прежде не интересовала. Я также планировал на основе этой работы сделать курс лекций.

Тему я выбрал под влиянием сочинений Исайи Берлина[90], которого открыл для себя в 2001 году, когда был издан на русском языке его двухтомник «Философия свободы. Европа» и «История свободы. Россия». С тех пор Исайя Берлин стал для меня своего рода идеалом мыслителя и еврея-интеллигента. Вначале я заинтересовался им как философом, историком идей и человеком, очень тонко чувствующим русскую литературу. Я знал, что сэр Исайя Берлин был одним из основателей современной либеральной политической философии, и, конечно же, читал о его легендарной встрече с Анной Ахматовой.

А вот о его белорусских еврейских корнях я узнал уже значительно позже. Его отец Мендель Берлин, родившийся в Витебске, был прямым потомком Шнеура Залмана из Ляд — знаменитого основателя движения Хабад. Жена Исайи Берлина Алин Халбан, в девичестве Гинцбург, была племянницей издателя «Еврейской энциклопедии» Давида Гинцбурга и внучкой еврейского общественного деятеля и финансиста Горация Гинцбурга, о которых я рассказывал выше.

Исайя Берлин был настоящим гражданином мира. Он говорил на нескольких языках, включая русский, в 1957 году английская королева возвела его в звание рыцаря-бакалавра, но при этом он никогда не забывал, что еврей. Несмотря на то что Исайя Берлин не жил в Израиле ни в годы становления государства, ни после провозглашения независимости, его связь с нашей страной и идеологией сионизма была очень крепка. Он входил в Совет попечителей Еврейского университета в Иерусалиме, был почетным доктором этого университета, а также других израильских вузов — Тель-Авивского университета, Университета имени Д. Бен-Гуриона в Негеве, Научно-исследовательского института имени X. Вейцмана. В 1979 году получил Иерусалимскую премию за защиту гражданских свобод.

Иногда мне кажется, что наши общие белорусские корни меня внутренне сблизили с этим великим человеком и установили личную связь…

Я обещал университету и министерству максимально быстро закончить диссертацию, и если бы все шло по плану, то в ноябре бы уже защитил кандидатскую, а через некоторое время и докторскую. Я сразу взял докторский уровень и рассматривал кандидатскую как первую часть докторской работы. Чтобы спокойно поразмышлять об этом, я, как человек обязательный, оформил академический отпуск и отправился в Израиль для написания диссертации.

Но после ареста Ходорковского 25 октября 2003 года все планы рухнули. Меня практически сразу попросили оставить должность. Я сопротивлялся. Профессорский и преподавательский состав, ученый совет готовы были стоять до конца за ректора Невзлина.

Для меня это было очень важно и ценно.

В ноябре мне позвонил министр образования и настоятельно рекомендовал уйти с поста. Уволить меня не могли, это была выборная должность. Он не сказал прямо, что требование исходит от администрации президента, но дал ясно это понять. Более того, он мне рассказал, как они будут ломать Гуманитарный университет в случае моего неповиновения. Модель, как мне пояснили, крайне проста: РГГУ объединят с другим учебным заведением (скажем, какой-нибудь техникум вольется на правах нового подразделения). Таким образом, формально будет создан новый вуз с новым руководством.

Я понял, что они готовы на все. Могут уволить Афанасьева. И не только его. Могут поставить ректором какого-нибудь питерского чекиста. Да мало ли что они придумают. Доводить ситуацию до крайности я не имел права. Не мог допустить, чтобы порядочные люди из-за меня теряли работу. Чтобы из-за моих проблем пострадал университет. Чтобы не отправить РГГУ в мясорубку администрации президента, я в конце концов ушел. Потому что меньше всего мне хотелось, чтобы расформирование и увольнение некоторых хороших людей было связано с моей личностью. Людям там еще работать и работать, а я в Москву все равно не вернулся бы после ареста Ходорковского.

17 ноября 2003 года я подал в отставку, проработав ректором ровно полгода.

30 января 2004 года на университетской конференции РГГУ были внесены поправки в устав университета, ограничивающие полномочия финансового директора и попечительского совета, куда входили Михаил Ходорковский, Юрий Афанасьев и я. Попечительский совет больше не имел права решать вопросы финансовой деятельности РГГУ. Вносить деньги в университет, искать дополнительные средства и не иметь никакого влияния на то, как они будут расходоваться, было бессмысленно, и ЮКОС решил прекратить финансирование.

А Юрий Афанасьев до конца своего президентства критиковал власть и выступал в либеральных СМИ, подписываясь «президент РГГУ», что не способствовало любви властей к университету. 16 сентября 2006-го легендарный «рупор перестройки» ушел с поста президента РГГУ, и сам пост был упразднен. «Я просто не мог работать дальше, — рассказывал журналистам Юрий Афанасьев. — Не мог и не хотел быть „королем“, когда твоя работа не приводит ни к каким результатам. Меня никто не принуждал уходить, просто я больше не могу работать с этими людьми».

Сейчас, когда я пишу эту книгу, во главе РГГУ стоит историк, защитивший в 1981 году кандидатскую диссертацию на тему «Партийное руководство деятельностью Московской городской организации ВЛКСМ по развитию движения студенческих отрядов в годы VIII и IX пятилеток: 1966–1975 гг.». Ну что ж, как сказал поэт, «какое время на дворе — таков мессия».

Конечно, я жалею о том, что не исполнилась моя мечта. До сих пор у меня болит сердце, когда я вспоминаю то время. Но при этом я понимаю, что университет с вольной демократической атмосферой не пришелся бы к кремлевскому двору. Да и вряд ли бы нашли себя в такой России специалисты международного уровня, окончившие свободный вуз, построенный на гуманитарных ценностях, а не на путинских скрепах.

Глава 13.

Новый старый дом

6 апреля 2003 года ЮКОСу исполнилось десять лет. Отмечали юбилей с размахом. В главном зале страны — Кремлевском дворце съездов — прошли торжественное собрание и концерт. Состоялся телемост с восемью городами, тесно связанными с нашей компанией. Из столицы ЮКОСа Нефтеюганска Михаил Ходорковский поздравил всех сотрудников. Пришла поздравительная телеграмма и от президента Путина, в которой он выразил надежду, что наряду с решением экономических задач ЮКОС «будет и дальше повышать социальную эффективность своей работы, развивать отечественную благотворительность».

Впрочем, должен признаться, что я не очень активно участвовал в этом празднике. Дело в том, что на этот же апрельский вечер в 2003 году пришелся канун еврейского праздника Песах, и я с радостью принял приглашение моего друга Аркадия Мил-Мана, посла Израиля в Москве, провести пасхальный седер[91] у него дома, в компании московских еврейских интеллигентов. Потом, поздно вечером, я поехал на банкет ЮКОСа, а вот торжественное заседание во Дворце съездов пропустил.

Казалось бы, все шло просто замечательно. Мы стали одной из крупнейших международных нефтяных компаний. Нас любили и уважали, с нами считались на самом высоком уровне. В обозримом будущем Ходорковский рассчитывал отойти от бизнеса и посвятить себя общественной деятельности, а я строил планы по превращению РГГУ в один из лучших европейских гуманитарных вузов. Жизнь обещала быть перспективной и интересной.

И вдруг…

Ранним утром 19 июня 2003 года вооруженные спецназовцы ворвались в квартиру Алексея Пичугина, главы отдела внутренней экономической безопасности ЮКОСа. Алексея арестовали, и ему было предъявлено обвинение в убийстве некой супружеской пары, через которых он якобы «заказал» конкурента ЮКОСа.

Еще через две недели, 2 июля, арестовали нашего друга и партнера Платона Лебедева, директора холдинговой компании МЕНАТЕП. Арестовали его прямо в больнице, где он приходил в себя после гипертонического криза. Его насильно подняли с кровати, надели наручники и потащили в милицейскую машину. Против него было выдвинуто обвинение по семи статьям Уголовного кодекса.

Уже 4 июля Ходорковского и меня вызвали на допрос в прокуратуру. Пока еще в качестве свидетелей[92].

Сейчас, оглядываясь в прошлое, я не могу сказать, что произошедшее было для нас абсолютной неожиданностью. Несомненно, наши отношения с президентом и многими «товарищами» из его окружения были далеко не безоблачными. Но все равно никто не ожидал такого демонстративно жесткого поведения силовиков.

Нам ясно давали понять, какая судьба уготована и нам в скором будущем.

Старая жизнь заканчивалась. Хотя еще теплилась надежда, что это просто политические игры, как-то все еще обойдется и конфликт будет исчерпан, — но в конце июля адвокаты Пичугина сообщили мне под большим секретом, что Алексея допрашивали с применением психотропных средств и следователи пытались добиться от него признания, будто он убивал людей по моему указанию.

Я понял, что оставаться в России для меня становится слишком опасно, несмотря на официальные заявления прокуратуры, что ко мне у них нет претензий. Понял также, что в такой обстановке написать диссертацию будет невозможно. В то же время Министерство образования законно требовало от ректора государственного университета стать доктором наук в максимально короткий срок.

Я официально взял непродолжительный академический отпуск и решил провести его на Кипре и в Израиле.

31 июля 2003 года я поехал в аэропорт Внуково, где меня ждал небольшой частный самолет, который должен был лететь по маршруту Москва — Ларнака. Поднялся на борт, сел в кресло в маленьком салоне и… принялся ждать разрешения на вылет. Ожидание тянулось несколько часов. Уже позже я понял, что в это время где-то наверху решали, выпускать меня из страны или нет.

Наконец разрешение было получено, и через три с половиной часа я вышел из самолета в аэропорту Ларнаки. На Кипре я провел чуть меньше двух недель, и 12 августа прилетел в Тель-Авив.

Предполагал ли я, что больше не вернусь в Россию? Конечно, нет. Мне нужны были несколько спокойных месяцев, чтобы написать диссертацию. После этого я рассчитывал вернуться.

Воспользовавшись ситуацией, я решил наконец-то получить израильское гражданство. После окончания работы в Совете Федерации у меня не осталось конфликта интересов: я ушел с государственной службы. Принимая израильское гражданство, я не скрывал, что собираюсь жить на две страны. Но будущее свое тогда я видел в России.

В августе 2003 года в израильском МВД началась забастовка, так что документы у меня приняли, а вот удостоверения израильского гражданина и удостоверения нового репатрианта (теудат зеут и теудат оле) пришлось ждать три месяца.

Первые недели я жил в своем любимом отеле «Дан Аккадия» в Герцлии. Именно здесь я останавливался с семьей в самый первый свой приезд в Израиль в 1991 году. Я приехал для медицинской проверки последствий очень тяжелой автомобильной аварии, в которую за год до того попал в Москве. Мои первые впечатления в тот приезд — прекрасные врачи Медицинского центра в Герцлии и страшная жара, какую мне не приходилось раньше испытывать. После этого в течение нескольких лет я прилетал в Израиль на майские праздники, решив, что именно это время — лучшее для семейного отдыха. В начале 2000-х, когда я был президентом РЕКа и — позже — сенатором в Совете Федерации, я летал в Израиль по несколько раз в год. Конечно, я поездил по стране с экскурсоводом, побывал во всех известных местах, полюбил Иерусалим и Тель-Авив. Но тогда я смотрел на Израиль глазами туриста, а теперь становился гражданином этой страны. И захотел открыть ее для себя по-новому.

Отель на берегу моря для этого не годился. Я решил снять квартиру. И не в центре Тель-Авива, а в Яффо — той части города, где, в отличие от центра, доминирует не, условно говоря, восточноевропейская, а ближневосточная культура. Я арендовал небольшую квартиру в жилом комплексе «Афродита» рядом со старым городом Яффо и начал открывать окружающий мир.

Я снова столкнулся с чем-то новым для себя в Израиле. С сентября 2000 года Израиль жил в условиях второй интифады Аль-Аксы[93]. Причем волнения проходили не только на «территориях», но и в пределах так называемой «зеленой черты»[94]. Израильские арабы проводили демонстрации, вступали в стычки с полицией, были жертвы. И если в предыдущие годы, чтобы пообедать в одном из многочисленных ресторанчиков на набережной Яффо, столик приходилось заказывать минимум за сутки, то теперь большинство магазинов, кафе и ресторанов в Яффо были закрыты — из-за отсутствия спроса. Работали только небольшие частные аптеки и продовольственные лавки. И еще «Пират» — небольшой рыбный ресторан, единственный на всю округу.

Яффо казался вымершим. Можно было пройтись по улицам и не встретить ни одного человека. Ощущение сталкера: выходишь — и никого нет! Страх запер людей по домам. Угроза терактов была практически ежедневной. В кварталах города с преобладающим арабским населением евреи старались не выходить из дома, опасаясь за свою жизнь.

Но я то ли по наивности, то ли из-за погруженности в свои проблемы не испытывал страха и каждый день гулял по Яффо и Тель-Авиву. До этого у меня никогда не было ни времени, ни возможности просто бродить по городу, смотреть по сторонам, вдыхать ароматы пряностей в небольших лавочках, слушать израильскую музыку, вобравшую в себя арабские и средиземноморские мотивы.

Во время одной из таких прогулок я набрел на Центр каббалы, чуть в стороне от центральной тель-авивской улицы Дизенгоф. Туда можно было просто зайти, выбрать какой-нибудь каббалистический трактат на английском или русском, сесть и читать. Было сложно и непонятно.

Я открывал для себя израильскую street food — марокканскую, тунисскую, арабскую. Научился различать оттенки вкуса хумуса, тхины, узнал, где делают самые вкусные кебабы… Это был безумно интересный фейерверк вкусов, что неудивительно — ведь Израиль принимал евреев из разных стран с их кулинарными привычками и пристрастиями. Так получилось, что на этом небольшом клочке земли от Бухары и Тбилиси до Парижа и Милана, Бейрута или Аммана — считанные метры. Если говорить о кухнях, конечно. К некоторым из них надо привыкать, другие захватывают сразу, а выбор свежих продуктов такой, что самому порой приготовить из них что-то одно удовольствие.

Мне кажется, что я тогда пешком обошел каждую улочку и закоулок в Тель-Авиве. Пейзаж с каждым днем становился все более родным и близким. Я встречался с самыми разными людьми, писателями, художниками. Главным образом русскоязычными. Познакомился с приехавшим в Израиль писателем Василием Аксеновым, мы долго разговаривали, выпили водки, попарились в русской бане у моего нового знакомого — израильского художника Евгения Абезгауза.

При этом я не забывал про диссертацию. Засел за книги — часть из них мне привезли из России, но многое нашел в Израиле. Я работал по несколько часов в день, тем более что подробный план составил еще в России. Писать было легко, а главное — не покидало ощущение, что я действительно могу сказать что-то новое по истории и роли либерализма в России.

Я довольно много времени проводил в одиночестве, но не чувствовал, что был выключен из происходящего в России. Я продолжал заниматься делами РГГУ, звонил друзьям и коллегам. Я, безусловно, был в курсе происходящего с ЮКОСом. Новости приходили только плохие. Я видел, что власть ведет с нами игру в кошки-мышки, становилось очевидно, что мышку она съест рано или поздно.

Два раза ко мне приезжал Ходорковский. Поскольку меня не покидало ощущение затягивающейся петли, я уговаривал его не возвращаться в Россию. После ареста Алексея Пичугина и Платона Лебедева мне и многим людям в окружении Ходорковского было совершенно понятно, что такая участь может постичь и его, и меня, и других партнеров по ЮКОСу.

Мне кажется, что ни в одной стране мира тюрьма не играет такой роли, как в России. Тюрьма в широком, метафизическом смысле пронизывает жизнь и мировосприятие каждого россиянина. Тюрьма — это не просто место, где преступники отбывают заслуженное наказание. Нет, это своего рода параллельный мир, куда может попасть каждый — и виновный, и невиновный. Самая известная русская пословица про тюрьму — «От сумы да от тюрьмы не зарекайся». То есть никто не застрахован ни от обнищания (нищенской сумы), ни от ареста. Сама жизнь в СССР с бесконечными арестами, тюрьмами и лагерями служила лучшим доказательством правоты этой пословицы. Так, за два месяца до смерти Сталина в лагерях, колониях и тюрьмах числилось 2 миллиона 625 тысяч человек, а в спецпоселениях — 2 миллиона 753 тысячи[95]. А сколько миллионов до и после прошло через эту кошмарную пенитенциарную систему советской власти за семьдесят лет ее существования? Это означает, что практически у каждого советского гражданина в тюрьме сидел родственник, друг, сослуживец или просто знакомый.

Миллионы советских людей знали про тюремные порядки, они с удовольствием распевали блатные песни, употребляли в повседневной речи блатные словечки и смотрели фильмы про уголовников — «Путевку в жизнь», «Джентльменов удачи», «Место встречи изменить нельзя»… Тюрьма в России — нечто близкое, а порой и неизбежное, к чему стоит быть всегда готовым. Это своего рода испытание, которое должен с честью пройти настоящий мужчина.

Наверное, уже тогда Ходорковский внутренне подготовился к подобному испытанию.

Но для меня тюрьма была воплощением абсолютного зла, полного ужаса, ада на земле. Пребывание в заключении для меня неприемлемо и непредставимо. Я бы предпочел принять яд, чем провести хотя бы пару дней в тюрьме… Именно поэтому я с такой страстью отговаривал Ходорковского от возвращения в Россию.

Вечером 24 октября 2003 года Михаил позвонил мне из самолета, уже несколько часов стоявшего на летном поле аэропорта Нижнего Новгорода в ожидании разрешения на вылет в Новосибирск (он летел в Иркутск с дозаправкой в Новосибирске).

Он сказал: «Привет. Я в самолете в Нижнем. Нас не выпускают на взлет».

Мы оба понимали, что все наши разговоры прослушиваются, и я почувствовал, что он звонит попрощаться со мной.

На многие годы это стало нашим последним разговором.

Ночью 25 октября меня разбудил звонок из службы безопасности ЮКОСа. Сразу после приземления в новосибирском аэропорту Толмачево антитеррористическая группа «Альфа» окружила самолет. Потребовали открыть люк, ворвались на борт и вывели Ходорковского в наручниках в ожидавший милицейский автобус.

Старая жизнь закончилась. В Новосибирске арестовали Ходорковского, значит, и мне назад дороги не было…

Глава 14.

Мой друг Михаил Ходорковский

…Я до сих пор в деталях помню свою первую встречу с Михаилом Ходорковским в конце 1987 года. К тому времени мы с Мишей Брудно уже выполнили наш первый заказ для Центра научно-технического творчества молодежи и получили за него деньги. Вскоре помощница Ходорковского Таня Анисимова предложила мне постоянную работу в Центре НТТМ. Но прежде надо было пройти интервью с Михаилом.

Естественно, перед этой встречей я попытался побольше узнать о Ходорковском. Поговорил с самыми разными людьми и услышал весьма противоречивые мнения. Но одно было понятно: парень сделал головокружительную по советским критериям карьеру. К двадцати четырем годам он побывал освобожденным первым заместителем секретаря комитета ВЛКСМ Московского химико-технологического института, который окончил с отличием, вступил в КПСС и теперь возглавлял новую экономическую инициативу, поддержанную партией и правительством СССР.

Я ожидал увидеть эдакого комсомольского вожака в типичном сером костюме и галстуке, четко понимающего, каким тоном разговаривать с начальством, а каким — с подчиненными. Но когда я открыл дверь в маленький кабинет, навстречу мне вышел из-за стола интеллигентный парень в джинсах и джинсовой куртке. Он усадил меня на стул, а сам присел на стол, и наша беседа пошла не по стандартной схеме. С самого начала Миша выбрал естественный, доверительный, заинтересованный и дружественный тон, говорил тихо и на хорошем московском языке. Все это мгновенно расположило меня к нему. Я, в принципе, всегда старался устанавливать с начальством равные отношения и никогда бы не смог работать с руководителем, живущим по принципу «я начальник, ты дурак». В Мише это отсутствовало начисто, хотя он всегда был несомненным лидером и умел жестко отстаивать свои решения.

Конечно, я бы мог сказать еще очень много хороших слов про моего друга, но поскольку эта книга посвящена во многом проблеме идентичности, то хотел бы прежде всего затронуть тему национального самоопределения Ходорковского.

Сам я рос и воспитывался в советской еврейской семье, где определение «советский» стоит на первом месте, а «еврейский» на втором. Хотя мои родители и мои деды и бабушки были убежденными коммунистами, еврейские корни давали себя знать — в именах и фамилиях родственников, в еврейских блюдах на семейном застолье, в прослушивании дедом «Голоса Израиля». А Миша рос и воспитывался просто в советской семье. Мама у Миши русская, а отец — еврей, но никакой «еврейской атмосферы» в доме не было. Он рос в семье советских интеллигентов и смотрел на свои еврейские корни как на некий природный фактор, который в Советском Союзе иногда мешал его карьерному росту[96]. Безусловно, и культурно, и ментально Михаил считал и продолжает считать себя русским. Он не интересовался ни своими еврейскими корнями, ни еврейской историей, ни Государством Израиль. И точно никогда не считал ни МЕНАТЕП, ни ЮКОС «еврейскими компаниями», хотя любой бдительный советский кадровик указал бы ему на высокий процент «лиц еврейской национальности» в руководстве.



Миша и я



Я считал подобное самовосприятие данностью, не подлежащей обсуждению. И дело даже не в том, что помимо национальной темы у нас с Мишей была масса других точек соприкосновения. Для меня такая его позиция была лишним доказательством, что национальное самоопределение должно быть решением свободного в своем выборе индивидуума, а не чиновницы из паспортного стола. Кроме того, Михаил всегда поддерживал меня в моих еврейских начинаниях, в частности, тогда, когда я решил стать президентом Российского еврейского конгресса.

Впрочем, в последние годы Ходорковский начал интересоваться Израилем и даже полюбил его. Я ему помог открыть для себя многие стороны еврейского государства — не только его туристические достопримечательности, но и современные науку, промышленность, информационные технологии. Но в 1987 году до всего этого было еще далеко.

Было и другое, что меня просто поразило при первой нашей встрече: глубина его мышления. Чувствовалось, что он в теме и подготовился к нашей беседе. И хотя мне тогда было двадцать восемь лет, а ему всего двадцать четыре, воспринимался он как мудрый и опытный человек.

Беседа наша прошла легко и естественно, и даже не очень простую для меня тему — вопрос о моей будущей зарплате и должности — мы закрыли без проблем и особой торговли. Я стал называться ведущим инженером с зарплатой на пятнадцать-двадцать рублей больше, чем в «Зарубежгеологии».

Я часто думаю, как сложилась бы моя жизнь, если бы я не начал в том далеком 1987 году работать с Ходорковским? В любом случае с голоду я бы не умер и уж точно не стал бы одним из тех несчастных советских служащих, которые не смогли найти себя в новой России. В конце концов, я был неплохим программистом, а такие люди в конце 80-х — 90-е были весьма востребованы. Скорее всего, я ушел бы в какой-нибудь кооператив и со временем стал бы вполне преуспевающим предпринимателем средней руки.

Но именно та встреча с Ходорковским, приведшая к нашему многолетнему сотрудничеству, сыграла судьбоносную роль в моей жизни. Тогда я увидел перед собой не просто симпатичного, интеллигентного, умного и образованного человека, но настоящего стратега и визионера, за которым хотелось идти.

Позже я часто сравнивал свой характер — и личность Михаила. Конечно, я не лишен лидерских качеств, но я все-таки человек рефлексирующий, колеблющийся, сомневающийся. Особенно комфортно и естественно я себя ощущаю на стадии обсуждения проблемы, в дискуссии и спорах. Задавать вопросы, подходить к теме с разных углов — это мое, а вот принимать окончательные решения — нет. Это — истинное призвание Ходорковского. Он настоящий кризис-менеджер.

Позже, когда я проработал уже несколько месяцев в Центре НТТМ, знаком нашего содержательного сближения с Мишей стали, как мне кажется, именно совместные обсуждения стратегических шагов развития центра. Например, стоит нам направлять наши усилия на поддержку научных проектов или промышленных? Что более выгодно и перспективно? Тогда и зародилась наша дружба-партнерство.

Последнее слово всегда оставалось за Михаилом. Именно он брал на себя ответственность за будущее нашей команды. Надо понять, что принимались эти решения в новую эпоху, когда менялись правила игры, когда каждое действие было сопряжено с высоким риском и идти приходилось буквально по минному полю. В таких условиях нужно было обладать не только интеллектом и образованием, но и интуитивным мышлением и решительностью.

В этом смысле Ходорковский стал своего рода ледоколом, который ломал лед старых советских правил и инструкций и прокладывал путь в новой реальности. Михаил не приспосабливался к знакомым обстоятельствам и устаревающей советской системе — он сам создавал новую действительность.

Я думаю, что для многих начинающих тогда предпринимателей и будущих «капитанов индустрии» он был примером и путеводной звездой.

Для меня работать и дружить с таким человеком было и честью, и удачей, и счастьем.

Все шестнадцать лет с момента моего знакомства с Михаилом происходило постоянное движение вперед. Шла увлекательная работа в команде профессионалов, был личностный рост. Я смог попробовать себя в разных ролях, имел возможность ставить перед собой сложнейшие задачи и решать их. Будущее свое я видел в России.

И вдруг все это закончилось.

Словно локомотив, мчавшийся на всех парах, неожиданно врезался в бетонную стену.

Сейчас мне трудно передать то чувство тоски и безнадежности, которое накрыло меня после ареста моего друга.

Но я не имел права уходить в депрессию и меланхолию. Я — человек дела, невозможность что-либо предпринять — самое большое наказание для меня.

Я руководствовался прежде всего своим представлением о чести и чувстве долга. Я должен был сделать все, чтобы вытащить МБХ из заключения.

И началась долгая и упорная борьба за освобождение Ходорковского из тюрьмы. Она продолжалась многие годы и завершилась спустя десять лет, 20 декабря 2013-го.

Огромной поддержкой для меня стало то обстоятельство, что я находился не в изгнании, а дома. И среди своих.

А 3 ноября 2003 года я наконец-то получил теудат зеут — удостоверение гражданина Израиля, что символизировало начало нового этапа в моей жизни.

Глава 15.

Что такое PEOPLEHOOD?

До окончательного переезда я не был глубоко погружен в израильскую жизнь со всеми ее особенностями. В начале моего знакомства с Израилем он, с точки зрения москвича, который много времени проводил в Европе и Штатах, выглядел очень восточной страной, достаточно чуждой — и по климату, и по атмосфере, и по манере поведения людей.

Израильское общество в его многообразии, со своими конфликтами и противоречиями, было мне практически незнакомо. Теоретически я бы мог построить в Израиле башню из слоновой кости и заниматься своими делами, отгородившись от внешнего мира. Но я принципиально решил стать частью израильского социума и начать свой собственный процесс абсорбции.

Еще в России я слышал выражение «плавильный котел» (melting pot). Принадлежит оно еврейскому писателю и журналисту Израэлю Зангвиллу из Великобритании (1864–1926), который применил его впервые к процессу ассимиляции евреев в США. Но затем его стали использовать отцы-основатели Израиля, верившие, что в новом еврейском государстве из прибывающих сюда иммигрантов со всего мира будет происходить выплавка нового еврея, лишенного комплексов евреев, проживающих в «изгнании».

Процесс ассимиляции, привыкания и вхождения в израильское общество они называли химическим термином «абсорбция» (ивр. клита). Каждый раз, когда я слышал изложение этой теории, невольно вспоминал знакомые мне с детства рассуждения о том, что в Советском Союзе возникла новая сущность — советский человек

Но когда я ближе познакомился с израильским обществом, то открывшаяся мне реальная картина оказалась намного сложней и интересней. Выяснилось, что израильтяне делятся на светских и религиозных, евреев и арабов, ашкеназов[97] и сефардов[98], выходцев из Союза, Марокко, Ирака и многих других стран. При этом зачастую даже тот, кто родился в Израиле, помнит о своем происхождении, пусть и не говорит на языке страны исхода своих предков. Естественно, многие репатрианты все равно стремятся держаться друг друга, жить рядом, искать пару из своего крута. Всех объединяют государство и религиозные праздники, но даже они проходят неодинаково, а синагоги для ашкеназов и сефардов — разные. У религиозных евреев имеются два главных раввина: один для ашкеназов, другой для сефардов. Конечно, армия в значительной степени цементирует и унифицирует прежде всего светскую часть израильского общества, но культурные и ментальные различия остаются.

Сначала наиболее комфортным способом влиться в новую среду мне показалось сближение со «своими». Это были русскоязычные евреи, которые либо приехали давно, в 70-е годы, либо прибыли в Израиль с Большой алией в 90-х. Но общего у нас оказалось немного. С тех пор, как они покинули Советский Союз или Россию, прошло как минимум десять, а то и тридцать лет. Их мировоззрение осталось на том уровне, на котором оно находилось к моменту эмиграции. У меня возникло ощущение, что старожилы (то есть прибывшие в 70-80-х) неплохо понимают израильские реалии, но не разбираются в современной России, а новоприбывшие застряли между СССР и Израилем.

В какой-то момент я подумал, что «русская улица» меня поглотит, что все социальные, политические, деловые отношения в новой стране будут строиться через фильтр русского языка и соответствующей ментальности. И я осознанно стал выстраивать свой собственный круг общения. Вернулся к связям, наработанным еще в Российском еврейском конгрессе, восстановил достаточно быстро контакты с лидерами американских и израильских еврейских организаций — Еврейского агентства «Сохнут», Керен-ха-Йесод, Иерусалимского и Тель-Авивского университетов. Так я вошел в среду израильских интеллектуалов и профессионалов, представляющих второе и третье поколение тех самых сионистов, которые строили государство.

Стало намного комфортнее. Проблем не возникало, потому что эти люди были связаны с евреями диаспоры. Общались мы на английском: иврит я начал учить через пару лет после переезда в Израиль. Убеждения у нас очень схожие: желание укреплять и развивать страну, ощущение своей причастности к еврейскому народу и осознание долга перед ним. Мне такая позиция более близка, чем постоянная критика государства со стороны «русских»: «это плохо, то ужасно», или еще наше любимое: «Какие все вокруг дураки!» Подобное отношение касается всего, что непостижимо и недостижимо — в силу особенного советского культурного кода, лени или заносчивости. (Безусловно, это обобщение, предполагающее многочисленные исключения; среди моих друзей в Израиле по-прежнему много «русских».)

Меня поразил интеллектуальный уровень израильской элиты. Эти люди знают историю своей страны и народа в таких мельчайших деталях, конкретных судьбах и точных цифрах, что далеко не всегда я мог поддерживать разговор (к счастью, я умею слушать и учиться). Когда я открыл для себя это общество, Израиль стал моим. Он подарил мне мой народ и цель на вторую половину жизни. Я понял, чем должен заниматься.

Хочу отметить еще одно принципиально важное для меня обстоятельство. Мои первые годы погружения в израильское общество совпали с моим преследованием в России: в 2004 году меня объявили в международный розыск, вскоре в России провели абсолютно фальшивый суд в мое отсутствие и приговорили к пожизненному заключению. Путинская пропаганда объявила меня преступником, а путинский режим добивался самыми разными способами моей экстрадиции. Это было очень тяжелое время для меня и моих близких. Очень многим моим друзьям в России пришлось прервать со мной отношения. Но ни один из моих старых знакомых — ни в Израиле, ни в США — не отказал мне в дружбе. Более того, они мне сами звонили со словами поддержки и говорили, что верят мне, а не Путину.

Мне было важно начать свою жизнь в новой стране со значимого и нужного проекта.

Я задумал учредить новый благотворительный фонд в Израиле вскоре после приезда в эту страну. Моральная поддержка моих друзей и демонстрация еврейской солидарности только укрепляли мою уверенность в том, что решение я принял верное.

Филантропия — неотделимая часть еврейской жизни, традиции, мировосприятия. В мире существует огромное количество еврейских благотворительных фондов и организаций. По данным старейшей американской еврейской газеты Forward, только в США активы еврейских организаций превышают двадцать шесть миллиардов долларов, а на еврейскую благотворительную деятельность расходуется как минимум четырнадцать миллиардов долларов в год. По сути, это целая отрасль, в которой задействовано столько же работников, сколько на предприятиях Форда.

А ведь еще существуют многочисленные благотворительные организации в Великобритании, Франции, Австралии, Аргентине и многих других странах, не говоря уже о самом Израиле, где филантропия — очень важная часть социальной активности граждан.

Перед нами стояла очень непростая задача: найти для будущего фонда свою нишу, точно определить его сферу деятельности, которая бы отвечала моим убеждениям и представлениям о том, что и как я могу сделать для своего народа и своего государства.

Я уже писал о том особом ощущении, которое испытывал, общаясь с евреями в Нью-Йорке или Тель-Авиве. Я чувствовал, что между нами возникают особая связь и единение. Впрочем, это осознание принадлежности к чему-то большему, надличностному появилось у меня достаточно рано. Я часто задумывался, почему же так получалось, что евреев вокруг меня было больше, чем неевреев? Это были друзья, знакомые, коллеги… В Советском Союзе, не зная ничего, не отмечая еврейских праздников и не соблюдая традиций, мы тянулись друг к другу. Если компания, то еврейская, если близкий товарищ, то еврей. Что же нас объединяло?

Кстати, «еврей» для меня очень широкое понятие. Более того, не важно, есть ли в человеке еврейская кровь. Вне зависимости от религиозных определений, если человек считает себя частью еврейского народа, я приветствую его выбор.

Наше коллективное еврейское сознание (и подсознание), наша коллективная еврейская идентификация уже много лет изучаются социологами, историками, психологами и политиками. Я верю, что именно коллективная идентификация обладает той внутренней силой, которая способна сохранять наш народ как единое целое. Не в географических границах, а в мировоззренческих. Я долго шел к пониманию этой парадигмы.

Термин Jewish Peoplehood придумал выходец из Российской империи раввин Мордехай Каплан. Он принадлежит к числу тех еврейских учителей и мыслителей, которые постоянно искали пути обновления еврейской традиции в новое время. Так, он считается одним из основателей консервативного иудаизма в США, который создавался как своего рода компромисс между ортодоксальным и реформистским иудаизмом для евреев — выходцев из России. Уже в достаточно зрелом возрасте, а всего прожил он сто один год, Каплан создал еще одно течение — реконструкционизм. Каплан написал знаменитую работу «Иудаизм как цивилизация», где доказывает, что еврейский народ, подобно другим народам, создал свою уникальную цивилизацию.

Несмотря на то что Каплан сам был раввином и за многие годы преподавания в Еврейской теологической семинарии в Нью-Йорке возвел в духовный сан тысячи раввинов, он понимал, что в наши дни традиционная религия не может оставаться главным фактором, объединяющим еврейский народ. При этом он всегда подчеркивал, что еврейская цивилизация и ее духовные ценности (политические, общественные, этические и эстетические) тесно связаны с традиционным, в том числе религиозным, восприятием. Но эти ценности неизбежно развиваются, обновляются сами и обновляют евреев, их отношения между собой и с окружающим миром. Так вот, Каплан считал, что, помимо священных текстов, ритуалов и традиций, одной из основных ценностей, объединяющих еврейский народ, является чувство сопричастности индивида к коллективному сознанию народа, его истории, культуре, традициям. Именно это мироощущение он и называл Jewish Peoplehood.

При этом Мордехай Каплан отрицал понятие «избранный народ», возможно, в пику любым расовым теориям. Одним из изменений, внесенных им в свой молитвенник и вызвавших споры среди религиозных евреев, стала переработка молитвы-благословения «Кидуш». В традиционном тексте молитвы евреи благодарят Б-га, «который избрал нас из всех народов», в молитвеннике же Каплана вместо этого сказано: «Кто возвел нас к служению Тебе». Возмущенная изменениями, внесенными Капланом в этот текст, группа ортодоксальных раввинов отлучила его от общины и публично сожгла его молитвенник.

Должен признаться, что меня всегда привлекали люди, находившие мужество и силы отстаивать свои взгляды вопреки многовековой традиции и мнению большинства.

Именно понятие Jewish Peoplehood стало стратегией и идеологией фонда «НАДАВ», про который я расскажу ниже.

Увы, если на иврит Jewish Peoplehood еще смогли перевести как «амиют», то в русском языке точного и емкого аналога найти не смогли. Английский суффикс «-hood» похож на русский суффикс «-СТВ-»: материнство, отцовство, братство, — но все-таки означает скорее состояние, чем восприятие и действие. Существует еще такое традиционное выражение «быть евреем». Оно предполагает не только соблюдение заповедей, но и признание себя частью еврейского народа и готовность жить и действовать ради него. Это очень емко сказано в Талмуде: «коль Исраэль арэвим зэ бэзэ», что можно перевести как «все евреи отвечают друг за друга», или, иначе говоря, «один за всех — и все за одного».

Впрочем, в наши дни приходится защищать само понятие «еврейский народ». Противников этого термина мы можем найти как в правом, так и в левом лагере. Например, многие ультра-ортодоксальные евреи считают, что еврей — это прежде всего человек, ревностно соблюдающий библейские заповеди. И именно себя, в отличие от светских евреев, они считают «избранным народом».

С другой стороны, есть и те, кто отрицает само понятие «еврейский народ». Так, в 2008 году вышла в свет и быстро стала международным бестселлером книга бывшего израильского коммуниста профессора Шломо Занда «Кто и как изобрел еврейский народ», в которой он страстно пытается доказать, что еврейская история — это миф, а понятие «еврейский народ» не более чем идеологический и пропагандистский штамп. Увы, в этом он перекликается с товарищем Сталиным, который еще в 1913 году в статье «Марксизм и национальный вопрос» отказывал евреям в праве называться нацией и смеялся над понятием «общность еврейской судьбы».

Я категорически не согласен с подобным подходом. Да, на протяжении веков, если не тысячелетий, мы были разбросаны по всему миру и у нас не было своего государства. Мы были вынуждены приспосабливаться к окружающей нас культуре других народов, мы говорили на разных языках, по-разному одевались, по-разному выглядели. Наше многообразие, которое я считаю благословением, а не проклятием, особенно наглядно проявляется в Израиле — от привычек вести себя в обществе до кулинарных предпочтений.

При всем при этом я верю, что мы были и остаемся единым народом.

Нас объединяла не только Тора и традиции, но и иврит, который сохранялся практически во всех общинах как священный и литературный язык, а также система ценностей, или ментальность, к которой можно отнести предприимчивость, любопытство, трудолюбие. В этой системе огромная роль отводилась образованности и начитанности. Можно вспомнить и заповедь пидион швуим (выкуп пленных), которая обязывала евреев выкупать своего единоверца, захваченного в плен во время войны, попавшего в руки работорговцев или разбойников либо несправедливо удерживаемого властями в заключении. Наши мудрецы считали эту заповедь одной из священнейших. Можно приводить много примеров исполнения этой заповеди в древности и в Средневековье, но я хочу подчеркнуть, что и в наши дни именно она стоит за кажущимися кому-то «нерациональными» решениями израильского правительства, которое, например, согласилось обменять сержанта Гилада Шалита, в течение пяти лет находившегося в плену у боевиков ХАМАСа, на 1027 палестинских террористов.

И еще нас объединяла мечта: каждый год на протяжении веков евреи во всех общинах — от Китая и Индии до Дикого Запада — завершали пасхальную трапезу словами «В будущем году в Иерусалиме». Мои предки в белорусских местечках тоже повторяли эту фразу из года в год. И вот их мечта сбылась: в XX веке было построено Государство Израиль, и населяют его среди прочих потомки тех самых белорусских евреев.

Впрочем, как это часто бывает, осуществление самых возвышенных мечтаний и целей не влечет за собой автоматического разрешения всех остальных проблем.

Так, выяснилось, что в современном Израиле религия не столько объединяет, сколько разъединяет еврейский народ, а политическая деятельность религиозных партий только усиливает отчужденность светского населения от религиозного. В любом демократическом обществе есть напряженность в восприятии друг друга между богатыми и бедными, но в Израиле к этому добавляется еще и напряженность между выходцами из разных стран.

Нас, несомненно, объединяет коллективная память о жертвах среди еврейского народа. В Израиле во время всех религиозных праздников (за исключением Судного дня[99]) вы найдете открытые магазины, работающие кинотеатры, кафе и рестораны; но два вечера в году — накануне Дня памяти павших в войнах Израиля и жертв террора и Дня катастрофы и героизма восточноевропейского еврейства — абсолютно все будет закрыто.

Существует также непростая проблема взаимоотношений между израильтянами и евреями, живущими в других странах. Пожив немного на Земле обетованной, я стал замечать определенный эгоцентризм коренных израильтян. По отношению к евреям галута (ивр. диаспора) они — немного высокомерны и зачастую ожидают от них безусловной поддержки Израиля. Мне показалось, что внутри израильского общества иногда недооценивают смысл и силу понятия «еврейский народ», половина которого живет за пределами страны.

Впрочем, и в диаспоре для многих евреев Израиль — это зачастую малознакомое, а иногда и чуждое государство.

Парадоксально, что с внешней, нееврейской точки зрения мы представляемся единым и сплоченным народом. Антисемиты при этом говорят о международном сионистском заговоре, а филосемиты — об особо талантливом «избранном народе». Но когда начинаешь погружаться в эту тему, изнутри видишь сплошные конфликты. Впрочем, будучи оптимистом, я считаю, что эти противоречия — признак того, что организм жив и постоянно развивается.

Чем больше я понимал глубину противоречий, разрывов внутри еврейского народа, тем больше значения придавал идее его сплочения.

Я оказался в Нью-Йорке в сентябре 2010 года, когда бывший тогда президентом Ирана Махмуд Ахмадинежад, неоднократно заявлявший, что сионистский режим надо стереть с лица земли и что Холокоста не было, впервые приехал на сессию Генеральной Ассамблеи ООН. И я видел, как все подступы к штаб-квартире Организации Объединенных Наций заняли евреи с лозунгами «Долой Ахмадинежада из ООН!». Тысячи, десятки тысяч — пережившие Холокост старики и ни разу не бывавшие в Израиле подростки. Одни в кипах, другие в галстуках, третьи с татуировками. И хотя я лично не участвовал в демонстрации, до сих пор помню это ощущение: нас не шесть — нас тринадцать миллионов[100]! Нас много!

Именно это понимание важности еврейской солидарности, чувство принадлежности к единой судьбе определило выбор первых проектов, которые начал поддерживать новый фонд.

ГЛАВА 16.

Фонд «НАДАВ»

Мы решили назвать новый фонд «НАДАВ». На иврите это слово ассоциируется с такими понятиями, как щедрость, благодеяние. Но также это на иврите первые буквы фамилий троих основателей фонда: моей, Володи Дубова и Миши Брудно — моих старых друзей и партнеров по ЮКОСу.

Я хотел бы сказать самые теплые слова благодарности моему другу и единомышленнице Алле Леви, которая оказала неоценимую помощь в создании и развитии нашего фонда, а также помогла мне лучше понять израильское общество и особенности подхода к благотворительности.

Мы с Аллой познакомились во время моего первого официального визита в Нью-Йорк. Я был президентом РЕКа, Алла — старшим посланником Еврейского агентства в США Она сразу произвела на меня впечатление умного, делового и независимого человека. Алла приехала в Израиль в далеком 1971 году. Тогда практически каждому выезду из СССР предшествовала долгая, изнурительная борьба с советской властью, и случай Аллы не был исключением. Недавно она опубликовала очень искреннюю и эмоциональную книгу о своем духовном становлении и непростом пути в Израиль под названием «Я — вольная птица».

Много лет Алла Леви проработала в Еврейском агентстве, познакомилась с еврейскими общинами во всем мире. Именно она помогла мне четко сформулировать философию будущей деятельности фонда. Помогла выбрать первые проекты, которые поддерживал наш фонд.

Мне известны несколько филантропических тактик. Одни учреждают фонд, выделяют сумму на его деятельность и все руководство отдают в руки профессионалов. Другие стараются вникать в каждый финансируемый проект и пытаются им руководить, то есть занимаются микроменеджментом. Я же выбрал для себя, как мне кажется, золотую середину. С одной стороны, в фонде «НАДАВ» работают опытные профессионалы, которым я полностью доверяю. Но при этом мы с ними регулярно встречаемся, анализируем состояние дел, спорим и дискутируем. Я выдвигаю свои идеи и предложения, и они не всегда проходят испытание коллективным обсуждением. Иногда сотрудники фонда предлагают новые проекты. У нас нет отношения «начальник — подчиненный». Мы — один небольшой коллектив, который занимается важным и очень интересным для меня делом.

Среди самых первых проектов фонда были программы «Таглит» (Taglit-Birthright) и «Маса» (Masa Israel Journey). Программа «Таглит» была инициирована моими друзьями — американскими филантропами Майклом Стейнхардтом[101], Чарльзом Бронфманом[102] и Линн Шустерман[103]. Идея, которую они выдвинули, сначала казалась абсолютно утопической. Они предложили дать каждому молодому еврею или потомку еврея (в соответствии с Законом о возвращении) в возрасте от восемнадцати до тридцати двух лет возможность практически бесплатно посетить Израиль. В ходе десятидневной экскурсии группы молодежи по сорок-пятьдесят человек должны были не только посещать известные туристические достопримечательности, но и знакомиться со своими израильскими сверстниками, встречаться с друзьями и родственниками, уже проживающими в Израиле.

Я не сомневаюсь, что спонсоры программы, планируя эту инициативу, прежде всего думали о молодых американских евреях, среди которых в конце 90-х годов стали наблюдаться тревожные тенденции.

Дело в том, что американские евреи после Второй мировой войны, и в особенности после победы Израиля в Шестидневной войне, стали горячими сторонниками Израиля. В 70-х годах из США даже началась небольшая алия (репатриация) в Израиль. А те американские евреи, которые решили быть сионистами, оставаясь в США, считали своим долгом регулярно посещать Израиль и жертвовать на различные израильские проекты.

Однако эти настроения постепенно менялись, и в конце XX века все больше молодых американских евреев стали воспринимать Израиль как далекую и чужую страну. Есть многочисленные исследования на эту тему, цифры приводятся разные, многие из них оспариваются социологами, но тенденция очевидна: американская еврейская молодежь отдаляется от Израиля.

Для такого изменения отношения было много причин: и продолжающийся палестино-израильский конфликт, и бесконечные дрязги в современной израильской политике, и антиизраильская пропаганда в студенческих кампусах. Но также очень важным было отсутствие представления о современном Израиле. Именно его и хотели дать молодым евреям инициаторы проекта «Таглит».



Натан Щаранский и я в Музее еврейского народа



Я впервые услышал об этой идее от председателя Еврейского агентства Салая Меридора. И сразу понял, что это — самый крупный проект, реализующий концепцию Jewish Peoplehood на практике, который, несомненно, усилит ощущение причастности молодого человека к земле предков и к судьбе еврейского народа. Потом к этой программе присоединились другие филантропы, еврейские федерации Северной Америки и, что очень важно, правительство Израиля. Жизнь показала, что «Таглит» стал одной из самых успешных образовательных программ: с 1999 года благодаря ей Израиль посетили сотни тысяч человек из шестидесяти двух стран[104].

Наш фонд с самого начала участвовал в нескольких подобных инициативах. Но при этом я понимал, что ему необходим свой уникальный, флагманский проект.

В конце 2003 года мне позвонил Натан Щаранский, с которым я познакомился еще в Москве, и предложил встретиться. На встрече Натан сказал, что обращается ко мне по просьбе премьер-министра Ариэля Шарона, в правительстве которого Щаранский тогда занимал пост министра по делам Иерусалима и диаспоры. Выяснилось, что на повестке дня стоял вопрос о спасении Музея диаспоры (Бейт ха-Тфуцот), расположенного в кампусе Тель-Авивского университета.

Этот музей, открытый в 1978 году, считался в свое время одним из самых технологически продвинутых. В его экспозиции не было ни одного исторического объекта, кроме стола, на котором была подписана Декларация Бальфура[105]. Все прочие экспонаты были созданы специально для того, чтобы наиболее наглядно отразить главную концепцию музея: еврейский народ прожил долгие века в галуте, прошел через многочисленные страдания, но в конце концов осуществил свою мечту и вернулся в Землю обетованную.

В первые годы существования в музей выстраивались огромные очереди. Но постепенно интерес израильтян снижался, государственные дотации сокращались, а уменьшение потока туристов в Израиль из-за Второй интифады привело к тому, что он оказался на грани финансового краха. Уже поговаривали о его закрытии.

Щаранский повез меня в музей, который произвел на меня весьма удручающее впечатление. Было видно, что годы его расцвета остались позади, некогда технологически передовая экспозиция теперь выглядела устаревшей, а темнота залов подчеркивала мрачное настроение, царившее среди сотрудников музея.

Той относительно небольшой суммы, которую я пожертвовал тогда, музею хватило на несколько месяцев, и вскоре ко мне обратились снова. Тогда я и принял решение, определившее деятельность и фонда «НАДАВ», и музея на много лет вперед: именно возрождение музея, посвященного еврейскому народу, станет нашим флагманским проектом.