Но Асад не мог подняться. Пока он вдыхал этот запах, можно было надеяться, что его любимые еще живы.

Он сжал руки, представил себе коляски и подумал о том, что сказал Карл.

Если эти коляски предназначались для Марвы и Неллы, то Галиб планировал сделать их жертвами во время теракта, Асад был абсолютно в этом уверен. Он стиснул кулаки у себя на коленях. «Они должны стать жертвами во время теракта», – повторил он про себя. В последний раз вдохнул аромат, исходивший от одеяла, и пошел туда, куда направились и остальные.

Все собрались рядом со стиральной машиной у стола, на котором было разложено чистое белье.

– Если мы предполагаем, что группа намеревалась увезти личные вещи, то, как я думаю, кто-то из них или даже несколько человек захотели взять с собой чистые полотенца, и речь идет, конечно, о женщинах, – сказал полицейский в штатском, которого Асад до этого не видел. Похоже, тот был руководителем следственной группы.

– Вы думаете, кто-то забыл чистое белье в стиральной машине? – спросил один из коллег Вебера.

– Ну да, многие ведь забывают вынуть белье из барабана, – ответил он. – И среди других вещей мы нашли вот это полотенце.

Он расправил его и перевернул.

– Метка не очень большая, тем не менее может кое-что нам рассказать.

Они подошли ближе. Это было полотенце с логотипом гостиницы.

– Где был этот человек до переезда сюда? Не исключено, что он останавливался вот в этой гостинице, расположенной в трех-четырех километрах отсюда.

– Ну, – сказал другой полицейский в штатском, – целая вечность уйдет на то, чтобы выяснить, кто украл это полотенце. Мужчина или женщина? Под каким именем он жил там? И сколько человек останавливалось в гостинице за это время? Она не самая большая во Франкфурте, и тем не менее.

– Это верно, – сказал руководитель следственной группы. – Мы не уйдем далеко, двигаясь по этому пути. И все-таки стоит попытаться.

– Не надо тратить на это время, забудьте, – раздался голос сзади.

Все обернулись к помощнику Вебера, стоявшему в двери.

– Я попрошу наших датских коллег, господина Герберта Вебера и руководителя следственной группы уделить мне несколько минут.

Он присел на край дивана и показал им свой айпад.

– «Франкфуртер альгемайне цайтунг» получила пресс-релиз, составленный будто бы Хоаном Айгуадэром, в чем я сильно сомневаюсь, – сказал он. – Текст написан по-английски и загружен полчаса тому назад, «Франкфуртер альгемайне цайтунг» предпочла не публиковать его, а переслать нам. Я не уверен, что все СМИ, которым был направлен этот пресс-релиз, поступят так же.

Он с беспокойством посмотрел на Асада:

– Мне очень жаль, но ваше имя упоминают там несколько раз. Поэтому приготовьтесь выслушать, некоторые сведения могут быть ошеломляющими.

Асад схватился Карла за руку.

– Давай сядем, Асад, – сказал Карл и показал на диван.

Помощник Вебера продолжил:

– Уже то, что это сообщение было направлено в немецкую газету, а не в «Орес дель диа», куда обычно посылает свои статьи на испанском языке Хоан Айгуадэр, говорит о том, что цель совсем другая, чем у предыдущих статей, и что автор не Хоан Айгуадэр.

– Ты велел уже нашим людям выяснить, с какого айпи-адреса это отослано? – спросил Вебер.

– Да, конечно. Это первое, что я сделал. Очень удивлюсь, если это даст какой-то результат.

– Ты уверен, что хочешь это услышать, Асад? – спросил Карл.

Тот кивнул. Разве Марве и Нелле станет лучше, если он выйдет из игры? Он должен услышать это.

– «Исламская группа ускользнула» – это название, – сказал помощник Вебера. – Время отправки: 23:45 вчера. В строке темы написано: «Хоан Айгуадэр».

И он стал читать:

– «По данным, полученным от находящегося в розыске иракца Галиба, операция, запланированная для проведения во Франкфурте, отложена на неопределенное время. Группа, состоящая из семи священных воинов, прибыла в Германию, чтобы выразить протест против оскорблений на религиозной почве, которым жители арабских стран и их единоверцы в Северной Африке и Азии все чаще подвергаются в европейских СМИ. Они требуют, чтобы СМИ всего мира начиная с завтрашнего утра прекратили порочить их веру и культуру. Если этого не произойдет, они нанесут жестокий удар в произвольно выбранных местах. Священные воины имеют серьезное вооружение. По словам представителя группы Галиба, первый удар будет нанесен храбрыми боевыми подругами Марвой и Неллой аль-Асади, которые с радостью отдадут свою жизнь за Аллаха».

Он отложил айпад.

– Думаю, мы должны признать, что никогда раньше не сталкивались с такой тактикой террористов. Я совершенно убежден, что за этим не стоит ни одна из существующих террористических организаций.

– Давайте обсудим, что представляется нам ложным в этом сообщении? – сказал руководитель следственной группы. – Называется число семь, но зачем им было называть его? Может быть и меньше, и больше. Я считаю, что мы не можем доверять этой цифре.

– Вы видели фотографию двух женщин, которые сумели бежать из лагеря интернированных на Кипре? – сказал Вебер. – Я убежден, что они входят в эту группу, поэтому мы повсюду разослали их описание. Думаю, они покинули Кипр, почему бы нет? Галибу ведь это удалось. Кроме этого, нам известно о его подручном по имени Хамид, значит их уже четверо. Сверх того, к несчастью, сюда надо включить родственников Асада, их двое. Итого – шесть. Мы не можем исключать число семь, конечно, но мне кажется, ты прав, мы не знаем, сколько их, возможно, больше, – сказал Вебер.

Асад молчал. Перед глазами у него стояла мерзкая ухмылка Галиба. И что они могли сделать теперь? Они должны были любыми средствами искать эту сатанинскую группу, и Асаду было не важно, каким образом. Раньше он надеялся, что этот негодяй сделает какую-то промашку, но теперь стало ясно: Галиб намеревается уничтожить Марву и Неллу и ему трудно помешать.

– Мне не приходят в голову случаи, когда бы террористы-смертники называли свои имена ПЕРЕД совершением теракта, – продолжил Вебер.

Асад кивнул:

– Но вы поняли смысл этого сообщения? Все это чушь о мести европейским СМИ, потому что он обращается непосредственно ко мне. Для Галиба это игра кошки с мышкой. Но уж я позабочусь о том, чтобы получилось наоборот. Даже если это будет стоить мне жизни.

33

Александр

День шестой

Он ненавидит этот звук и всегда ненавидел его. Когда начинал звонить мобильник отца, ему и матери полагалось сидеть тише воды ниже травы.

– Разве я не говорил тебе, чтобы ты закрывал свой поганый рот, когда я говорю по телефону? – кричал потом отец, если он помешал ему во время разговора.

И начинал трясти сына, как будто такое физическое воздействие сделает мозг более восприимчивым к запоминанию или пониманию. Даже матери доставалось по большому счету, если где-то на кухне продолжало что-то гудеть или же радио незамедлительно не выключалось. Мобильник принадлежал ОТЦУ, разговор был ОТЦОВСКИМ. И ничто другое по важности не могло даже приблизиться к этому уровню.

Александр, став тинейджером, понял, что большинство отцовских разговоров по телефону не имели ни малейшего значения, а его отец был ноль без палочки, требовавший уважения к себе, которого никак не заслуживал. И сейчас мобильник лежал в коридоре на полке и издавал свои дурацкие звуки колокола Вестминстерского аббатства. Александр инстинктивно ежился, хотя голова, к которой обычно подносился этот телефон, лежала теперь с превратившимися в лед глазами в камере глубокой заморозки при температуре минус двадцать градусов.

Отец в последний раз был на работе четыре дня назад, и это, уж конечно, замечено. Если Александр будет вести себя неосторожно, он рискует увидеть на пороге дома кого-то из его коллег, который спросит, что же случилось. Было бы заманчиво наблевать на блестящие туфли этой канцелярской крысы и швырнуть ему в лицо правду, но допустить этого ни в коем случае нельзя, поэтому Александр встал. Он только что придумал новую стратегию, чтобы выиграть в раунде две тысячи шестьдесят семь, и сгорал от нетерпения опробовать ее, но разум победил.

– Я хотел бы поговорить с твоим отцом, – услышал он голос, когда взял мобильник.

– К сожалению, это невозможно. Мой отец переехал.

На другом конце наступила тишина, и Александр улыбнулся.

– Вот как… Странно, что он не сообщил об этом на работе. Когда это произошло?

– Четыре или пять дней назад.

– Ты не знаешь, у него появился другой номер телефона?

– Нет. Он просто уехал. У него есть где-то любовница, но больше я ничего не знаю. А что, он не приходил на работу?

– Нет, в том-то и дело. Прошу прощения, я говорю с Александром?

– Да.

– Я не узнал твоего голоса, Александр. Значит, ты не знаешь, где он сейчас находится?

– Нет, он просто взял да уехал. Совсем обалдел от своей новой. Мама думает, что они слиняли во Францию, где у той, кажется, есть квартирка.

– А с твоей мамой я могу поговорить?

Александр задумался. Надо же, хочет поговорить с ней, хотя только что услышал, что муж ни с того ни с сего ушел от нее. Вот поганец.

– Маме было бы неприятно говорить об этом. А кроме того, она уехала по делам фирмы. Я дома один, но я к этому привык.

Опять долгая пауза. Мужика словно мешком по голове стукнули.

– Да… спасибо тебе, Александр. Очень грустная новость. Передай привет маме и скажи, что мы вам сочувствуем. Когда узнаете, где находится твой отец, сообщите нам.

Александр, конечно, пообещал.

Он посмотрел на часы – двадцать минут десятого. По его подсчетам, через два часа до цели останется около пятидесяти раундов.

Через тридцать часов его мать откроет ключом дверь дома, первым делом увидит мобильник мужа, который заряжается на полке, куда она всегда кладет свои перчатки. Она удивится и позовет его. «ДОРОГО-О-ОЙ!» – прогремит по дому несколько раз, потом прозвучит ее раздраженный окрик. «Это наши серые будни», – скажет она.

Но в этом случае она феноменально ошибется.

Александр откинулся на спинку кресла и посмотрел в монитор. Это была безумная игра. Три часа он потратил на то, чтобы добиться последней победы, и теперь статистика показывала ему желтые, зеленые, красные и синие числа. Красивые цифры, внушающие большое уважение. Никто не сможет их повторить, в этом он был уверен. И пусть его одноклассники хвастаются, что посетили Мачу-Пикчу[46] и видели кондоров, летающих в лучах закатного солнца. Плевать он хотел на Мачу-Пикчу, Айерс-Рок[47], египетские пирамиды и всех тех девиц, с которыми они трахались в Париже, Амстердаме и Бангкоке. Никто из них никогда не сможет повторить того, что он только что совершил в этой игре, и никто никогда не сможет получить такое же удовлетворение.

Он покосился на свой мобильник. Оставалось пятьдесят побед! Разве ЭТО не юбилей и его не стоит отпраздновать? Но почему он должен отмечать в одиночестве событие, которое состоится в самом ближайшем будущем?

Александр захохотал. Время идет, и это наверняка огорчает его полицейского. Он сидит там, качаясь на своем конторском стуле, не зная, что предпринять в связи с этим делом. Сейчас Александр утешит его, потому что ничего нельзя предпринять. Что должно случиться, обязательно случится.

Он над ним посмеется, запутает его. Попробует сбить его с толку объяснениями, которых тот не ожидает, указать путь, который выглядит разумным, но на самом деле абсолютно тупиковый. Идиот запутается и начнет метаться. Какая отличная идея. Аж мурашки по спине бегают.

Александр нашел номер и был уже во всеоружии, когда полицейский ответил.

– Отдел «Q», Гордон Тэйлор. Это снова ты, Курт-Бриан?

Александр вскинул брови. Курт-Бриан? Что это значит?

– Перестань нам звонить, Курт-Бриан. Мы все равно тебе не верим. Не отнимай у нас время понапрасну.

«Не отнимай у нас время понапрасну»? У полицейского, что ли, крыша поехала?

– Хорошо. Называй меня как хочешь, мне все равно, потому что у меня имя не как у тебя, лузера. Гордон Тэйлор, ха! Вообще, откуда ты такой понаехал? Мигрантское дитя, усыновленное дураками, которые не способны придумать более человеческое имя?

– Все может быть, Курт-Бриан. А скажи-ка мне, ты еще кого-нибудь обезглавил за последнее время?

Из трубки послышался какой-то шорох. Кто там шепчет? Женский голос? Мужик стал, во всяком случае, не таким, как был раньше.

– Так вот оно что, у тебя появился суфлер, Гордон. Мальчик на побегушках?

– Какой еще суфлер? – Наступила выразительная пауза. – Нет никакого суфлера, Курт-Бриан, – холодно сказал тот. – Если ты не ответишь на мой вопрос, я положу трубку.

– Дай мне свою бабу, а то я сам брошу трубку.

Снова пауза.

– Бросаю! – предупредил Александр, и в трубке снова раздался шорох.

– Привет, Курт-Бриан. Ты говоришь с Розой. И мне плевать, что ты думаешь по поводу моего имени. Я вышла из возраста полового созревания и не реагирую на дебильные шуточки. Итак, кого еще ты обезглавил за последнее время? Или, может, ты просто несешь пургу, мечтая о девчонках, которые никогда даже не посмотрят на тебя, идиот?

Александр почти кайфовал, потому что теперь он точно знал, что его воспринимали всерьез. А словами его никто не мог обидеть. Отец пытался с помощью слов раздавить и унизить его с самого детства, и все школьные годы его одноклассники делали то же самое.

Но слова – всего лишь пустой звук.

– Холостыми стреляешь, шлюха, – сказал он. – Слушай, что я тебе скажу, или верни мне Гордона.

– Я слушаю, только давай быстрее. У нас в конторе есть дела поважнее, чем с тобой трепаться.

«Так будет недолго», – подумал он.

– Я дам подсказку, тюльпанчик. Допустим, меня зовут Логан, и допустим, что я думаю пережить самого себя ровно на один год. Тогда сразу все встает на свои места, правда?

– Значит, тебя зовут Логан?! Может быть, твои отец и мать – фанаты Евровидения?

О чем она болтает, черт бы ее побрал?

– Ясно, ты не знаешь Джонни Логана, как я поняла. Но в таком случае Логан – не твое настоящее имя, как я могу предположить?

Александр откинулся назад и стал смеяться, вопрос прозвучал еще несколько раз, и все это время его трясло от смеха. Ощущение блаженства было очень близким к тому, что он испытал, когда одержал свою две тысячи шестьдесят седьмую победу.

– На сегодняшний день мне осталось одержать только пятьдесят побед, и мне кажется, что мы можем отпраздновать это вместе. Я подниму бокал колы, а вы у себя можете выпить шампанского, или что вы там пьете.

– Курт-Бриан Логан, ты смешон, – сказала женщина. – Мы ничего не празднуем вместе с сумасшедшими.

– Очень может быть. Поздравляю, теперь ты уже знаешь, что Логан – это фамилия. Хороший ход, Терновая Роза[48]. Возвращаясь к твоему вопросу, ответ «нет». Следующее отрубание головы состоится завтра в восемнадцать часов. Goodbye, Mommy![49]

34

Роза

День шестой

– Он специально дал нам подсказку, Роза? – спросил Гордон после того, как они во второй раз прослушали запись разговора.

– Да, почему бы и нет? Во всяком случае, он сказал очень странную вещь, что сможет пережить самого себя ровно на один год. Очень странно.

– У меня мурашки по коже забегали. А ты веришь, что он всерьез собирается кому-то завтра отрубить голову?

– Да, и все указывает на то, что своей матери. Он каким-то образом изолировал родителей, так что они не могут помешать ему осуществлять все его опасные и больные идеи.

– Ты имеешь в виду, что он на самом деле реализует угрозы об убийстве первых попавшихся людей после того, как одержит в своей игре победу номер двадцать один семнадцать?

– Да, именно этого я и боюсь. Он сумасшедший.

– Не пора ли нам кого-то еще подключить к этому делу, Роза? Мне не нравится, что на нас двоих лежит вся ответственность. Вдруг он осуществит свои угрозы? Маркус сказал ведь, что нам надо обратиться в службу безопасности полиции?

Она долго смотрела на него. Если Гордон будет не способен продолжать и бросит работу в середине расследования, то одной ей не справиться. Но кто им поможет? В отделе убийств по горло работы. Слишком много перестрелок в городе, слишком много убийств, все загружены с утра и до вечера. Но что у них есть с Гордоном, кроме предположений? Парень явно не в себе, и вдруг окажется, что больная фантазия – самое большое его преступление? Что он способен лишь на телефонный треп, по поводу которого останется только пожимать плечами?

– Ладно, – сказала она, чтобы успокоить Гордона. – Я обращусь в службу безопасности полиции, хотя Карл считает, что надо держать ее подальше от отдела «Q».

– А если они займутся этим делом?

– Пускай. Мы будем работать, как работали раньше, правда?

Он кивнул.

Придется ей рано или поздно позвонить в службу безопасности полиции, но в любом случае не сейчас.

– Этот парень не упоминает других членов семьи. Как ты думаешь, он единственный ребенок? – спросил Гордон.

– Несомненно! Кроме того, у мальчишки явно было препоганое детство, если хочешь знать мое мнение.

– Но ведь не из-за бедности?

– Ну уж нет. Он из тех, кто упорно компенсирует нехватку любви и нежности тем, что день и ночь проводит у компьютера. А у кого может быть такая возможность? Только у детей тех, черт возьми, кто не убивается в попытках заработать что-нибудь на пропитание.

– Ты уверена? Может, он живет на пособие.

– Не думаю. Запас слов и его речь показывают, что он вырос в доме, где хотя бы изображают средний класс.

– И все же что он имел в виду, когда сказал, что переживет самого себя ровно на один год? Это как-то связано с числом двадцать один семнадцать?

– Не знаю. Возможно, нас запутывает совпадение с номером жертвы на Кипре. А ведь это может быть и просто какой-то год, правда? – Роза написала число на листке бумаги и сосчитала сумму всех его цифр, в конечном счете получилось две единицы. «Это намек на двоих, отца и мать, которых он хочет убить?» – подумала она. Но тогда зачем он говорит, что выйдет на улицу и убьет многих?

– Как по-твоему, его реакция была очень странной, когда ты упомянул утонувшую женщину? – спросила она.

Гордон пожал плечами:

– Трудно сказать. После этого он некоторое время молчал.

– Гм! Но если мы ошибаемся и имеется в виду год, то о чем можно думать? – спросил она.

– Что этот год будет очень не скоро.

– Попробуй погуглить, Гордон.

– Как?

– Да напиши число, черт возьми.

– Цифрами или буквами?

Роза показала ему цифры на клавиатуре, и он набрал.

– 2117 – так СМИ называют эту женщину с Кипра, и есть шведская марка одежды, – сказал он через несколько секунд. – Есть еще астероид. Да много здесь всяких вариантов.

– Понятно, значит, тупик. Напиши теперь так: «год 2117».

На это ушло две секунды.

– Статья из газеты «БТ»: «Шестьсот тысяч человек смогут перебраться на Марс в 2217 году». Но тут разница в сто лет.

Роза схватилась за голову. Перебраться на Марс? Как долго придется выслушивать весь этот бред? Колонизация космического пространства не состоится никогда, вообще никогда. Все это пустые фантазии и бесполезная трата денег.

Она сидела и размышляла, пока Гордон прокручивал одно за другим предсказания о конце света в следующем столетии.

– Там есть хоть что-нибудь интересное? – спросила она.

– По поводу конца света много чего есть. Может быть, он хочет, чтобы мы думали, что для него это конец света?

– Да-да, только ждать придется слишком долго. Попробуй написать «Логан 2117».

Раздался стук клавиатуры.

Роза была рядом с экраном, когда руки Гордона вдруг замерли в воздухе.

– Бинго, – сказал он. – Есть голливудский фильм с Хью Джекманом 2017 года, который так и называется: «Логан».

– Дьявольски странное совпадение, но здесь разница в сто лет, потому что ты ошибся, Гордон. Попробуй еще раз написать правильно: «2117» и потом «Логан».

Он так и сделал.

– Отлично, – засмеялся он. – Много тут. «Логан-авеню 2117» в США. Ты думаешь, в этом есть смысл?

Роза вздохнула:

– И много такого?

Он посмотрел на экран:

– Много.

– Забудь об этом.



– У меня ноги болят, – пожаловался Гордон.

Роза посмотрела на свои спортивные туфли «Скетчерс» и возблагодарила Господа за их изобретение. Ноги ее чувствовали себя гораздо лучше, чем тогда, когда она сидела дома. Теперь она могла ходить по многу часов подряд, но только сейчас это было совершенно безрезультатно.

Некоторые парикмахеры утверждали, что узнаю́т мальчика на рисунке, но они никогда его не стригли.

– А он, случайно, не работает в модельном агентстве? – спросила одна парикмахерша.

Спешивший куда-то продавец мужской одежды пожалел, что на рисунке была только голова, а встреченная в магазине пара заявила, что видела его по телевизору в шведском фильме, где действие происходит в шхерах.

– Да это же мой сын, – сказала какая-то пожилая женщина на улице и громко расхохоталась. Запах алкоголя ощущался весьма заметно.

Спустя три часа Гордон и Роза были вынуждены признать свое поражение. Очевидно, что в этом квартале, где он покупал одноразовые телефонные карты, юный убийца бывал не слишком часто.

– Есть ли смысл продолжать поиски? – сказал Гордон.

Роза посмотрела на лес дорожных знаков на Фредерикссунсвай и мириады освещенных витрин.

– Чтобы все проверить, нам нужна куча помощников. Одна только Фредерикссунсвай имеет длину в тысячу километров. А есть и другие дороги, которые на нее выходят. Как со всем этим разобраться за пару дней?

– Но мы можем послать запрос, приложив портрет, во все учебные заведения в радиусе десяти километров, как это предлагал Карл.

– Гм, на самом деле это предложила я. Но проблема в том, что Маркус Якобсен не разрешил публиковать этот портрет, а других способов обратиться к определенным группам населения не существует. – Она пожала плечами и вынула из кармана жужжащий мобильник. – Да, Роза Кнудсен, помощник следователя, – сказала она, криво усмехнувшись, но улыбка быстро сползла с лица. – Неужели, Асад? – повторила она несколько раз. – Во Франкфурте тоже? – Она покачала головой.

Гордон взял ее за рукав и показал на кнопку громкой связи на мобильнике.

Роза нажала кнопку.

– Теперь Гордон тоже слышит тебя. И что вы сейчас делаете?

Было отчетливо слышно, что Асад взволнован, голос его дрожал.

– Ждем, что еще мы можем делать?.. – ответил он. – И каждую секунду у меня в голове крутится вопрос, где сейчас Марва и Нелла, что собирается с ними сделать Галиб? Тяжело думать об этом, Роза.

– У вас нет никаких идей, где они находятся?

– Боже мой, конечно нет. Служба безопасности встроила в мобильник журналиста GPS, который работает и тогда, когда мобильник выключен. Однако сигнал пропал в нескольких кварталах от больницы.

– Но что-то у вас происходит?

– Да, конечно. Сотни людей непрерывно ищут их. Все города Германии в полной боевой готовности.

– Не могу понять, Асад. Галиба ведь очень легко опознать по его физиономии.

– Я знаю, ты пытаешься дать мне хоть какую-то надежду, спасибо, Роза. В доме, где прятались террористы, один из техников нашел бумажный носовой платок с остатками косметики. Он решил, что это одна из женщин основательно поработала над своим макияжем, но мы с Карлом придерживаемся на этот счет другого мнения.

– Галиб замазывает свои шрамы?

– Ну конечно, он их замазывает.

Роза взглянула на Гордона. Настал его черед говорить.

– Послушай, Асад, это Гордон, – сказал он. – У нас проблема с тем парнем. Его никто не опознал по нашему портрету…

Роза в отчаянии посмотрела на Гордона и отобрала телефон.

– Извини, Асад. Твои проблемы больше наших, но я знаю, что вы с Карлом найдете правильное решение. Скажи нам, если мы чем-то можем вам помочь.

– Да, можете.

– Хорошо, Асад. Говори!

– Я хотел бы попросить вас разослать во все крупные европейские газеты пресс-релиз. Напишите, что Заид аль-Асади получил сообщение от Галиба и что он находится во Франкфурте в гостинице «Майнгау» на Шифферштрассе и ждет его.

– Разумно ли это, Асад? – сказала Роза. – Ведь Марва и Нелла будут в еще большей опасности, если ему станет известно, где ты находишься. Извини, я скажу прямо, но только зачем ему тогда сохранять им жизнь?

Ответ был очень тихим:

– На протяжении шестнадцати лет Галиб не имел ни малейшего представления о том, где я нахожусь. Поэтому он прекрасно знает, что я никогда не сообщу ничего подобного, не имея запасного варианта. Он знает, что я его ищу, а также что у меня есть план. Конечно, он проверит гостиницу и, конечно, не найдет меня там, это он тоже хорошо знает. Я буду зарегистрирован в гостинице, это они легко выяснят, но я появлюсь там только через несколько дней. Он подумает, что я жду где-то поблизости, чтобы пойти по следам его людей и найти его. Это единственный способ, каким кошки охотятся за мышками в его мире. Он будет наслаждаться ожиданием и напряжением, потому что точно знает, как я страдаю. Поэтому Марва и Нелла будут живы так долго, как это вообще возможно. Единственное, чего я боюсь, – это того, что не успею найти их до теракта.



– Ты закончил, Гордон?

Роза показала на распечатку, лежавшую на столе.

– Да, сообщение Асада отправлено примерно в сто европейских СМИ. Уж кто-нибудь из них наверняка опубликует.

Она посмотрела на текст и кивнула.

– Заголовок это гарантирует. Хорошая работа, Гордон. – Роза похлопала его по плечу. – А я все думаю о парне, который называет себя Логаном. Мне тут пришла в голову одна мысль.

– И какая же?

– Он переживет самого себя на один год, как он сказал, но что он под этим подразумевает, Гордон? Это год, в течение которого он будет жив, а может быть, это год две тысячи семнадцатый? Возможно ли это? Ты следишь за моей мыслью?

Он пожал плечами. Он не понимал, куда она клонит.

– Послушай. Если этот год закончится для него в 2117, то это возвращает нас в год 2116, то есть в фиктивную современность, правда? Напиши-ка по-другому.

– А это будет не чересчур…

– К черту, сделай это, Гордон. Напиши: Логан 2116.

Он написал.

– Почти то же самое, что и раньше, Роза.

– И да и нет. Смотри внизу. «Бегство Логана» в «Википедии».

– Да, это есть. – Открыв файл, он восхищенно кивнул.

Роза громко прочитала:

– «Бегство Логана». Роман Уильяма Ф. Нолана и Джорджа Клейтона Джонсона 1967 года. Описано антиутопическое будущее в 2116 году. Рост населения держится под контролем за счет того, что всех молодых убивают, когда им исполняется двадцать один год. По мотивам романа в 1976 году был снят фильм, только в фильме убивают при достижении тридцати лет. Впрочем, я полагаю, что парень имел в виду книгу. Согласен со мной?

– Э-э, м-да-а! Это находка, Роза. Но как ты думаешь, что он хотел этим сказать?

– Про возраст, Гордон. Он дает точное, как в аптеке, указание на свой возраст. Потому что если он переживет самого себя на один год в 2117-м, как в книге про Логана, то ему сейчас двадцать один год плюс еще один, верно? Я понимаю, логика у него странная, но ведь ход мысли понятен?

– Двадцать два года?

– Ты сегодня жутко сообразительный, Гордон. Именно так! Ему двадцать два года. Это значит, что он старше, чем мы думали. Но мы на правильном пути, Гордон. На правильном пути.

35

Хоан

День шестой

«Они хорошо выглядят», – подумал Хоан.

Красивый золотистый цвет кожи, красные губы, округлые зрелые формы, подчеркнуто модная одежда. При такой внешности они могли бы сойти за кого угодно. Жены высокопоставленных чиновников, дамы из научных кругов, творческая богема. Но никогда нельзя судить по внешнему виду. Никто другой в этом доме не вел себя по отношению к нему так по-садистски грубо, как эти две женщины.

Когда они собрались в этом доме во Франкфурте, не прошло и часа, как эти две подручные Галиба подошли к нему и плюнули ему в лицо за то, что он выдал их в лагере Меногея. Насколько Хоан мог судить, одна из фурий говорила без акцента по-немецки, а вторая по-французски, правда на диалекте, но бегло, словно была родом из Швейцарии или, может быть, из Люксембурга. Франкоговорящую он понимал лучше, как это часто бывает с каталонцами. Именно она была самой вредной не только из них двоих, но даже изо всех, вместе взятых. Когда она поначалу делала ему инъекции ботокса в лицо, то так глубоко и неловко, что он кричал бы, если бы смог. Потому что проклятая канюля, через которую постоянно вводилось лекарство, парализовала его речь и практически любые передвижения. Он мог управлять глазами и немного шевелить шеей, это все. Поэтому, когда эти женщины время от времени начинали его бить, он не мог постоять за себя.

По каким-то непонятным причинам лучше всего с ним обращался Галиб, и Хоан не мог понять почему. Разве его миссия для Галиба не была выполнена? Зачем теперь хлопотать, если проще убить его?

Мужчины вообще не разговаривали с ним. Некоторые знали только арабский язык, на котором говорили с поразительной страстью и волнением. Несколько человек было совершенно апатичных, но остальные, казалось, уже ощущали себя в раю. Он отдал бы руку, чтобы понять, о чем они говорят.



Автобус белого цвета остановился перед домом во Франкфурте ранним утром. Это был странный гибрид превосходного туристского автобуса с кондиционером, баром и всем остальным и древнего авто, единственной роскошью которого были туалет и занавески на окнах.

Когда коляску с Хоаном поставили в середину прохода, он оказался спиной вперед по ходу движения. И только две чертовы бабы, которые мучили его, сидели перед ним. Как он понял, фурии должны были во время поездки наблюдать, чтобы его состояние не изменилось.

Он избегал их взглядов. Он старался сидеть тихо, а если замечал какие-то неприятные ощущения в ногах или где-то в теле, то не реагировал, хотя иногда было очень больно. Хоан просто сидел и смотрел в заднюю часть автобуса, где два последних ряда кресел были скрыты за темной плотной занавеской.



Через несколько часов начало светать. Поток автомобилей вокруг становился все более интенсивным. Для немцев начинался обычный будничный день, и Хоан завидовал им больше, чем всегда. Насколько все было бы проще, если бы он завершил свою жизнь в волнах у Барселонеты неделю тому назад.

Когда их обгонял какой-нибудь автомобиль, он едва успевал разглядеть тех, кто сидел внутри. «Посмотрите на меня. Разве вы не видите, что тут происходит? – говорил он про себя. – Позвоните в полицию, скажите, что этот автобус кажется вам подозрительным. Разве вы не понимаете, что люди в нем едут совершать преступление? Не понимаете, что человек в коляске – их заложник?»

Только когда стало совсем светло, он обнаружил зеркало, висевшее на потолке у задней двери. На изогнутой поверхности он увидел себя и все понял. Кто же не видел специальных автобусов для перевозки инвалидов вроде этого, кто не отводил взгляда от людей, которые не в состоянии говорить и двигаться? Кто? А теперь он сам был одним из этих бедолаг, со стороны казалось, что он потерял сознание или спит. Безнадежно анонимный и беспомощный в голубой больничной одежде, которую надели на него.

«Они отводят от меня взгляд. Конечно, приятнее посмотреть на двух красивых девушек, которые сидят в конце автобуса. Проезжающие мимо женщины захотят сравнить с ними себя за те секунды, что они попадут в поле их зрения, а мужчины в автомобилях будут сравнивать их с женщинами, которые сидят рядом в машине или ждут их дома. Нет, нельзя рассчитывать на помощь автомобилистов, поэтому конец поездки предопределен. Он поедет навстречу той судьбе, которую уготовил для них Галиб».

Хоан посмотрел на отражение шофера в зеркале у задней двери автобуса. Он был маленькой точкой, и эта точка была единственным шансом, только он мог бы остановить все это. Шофер мог бы выйти на площадке отдыха автомобилистов и позвонить властям. Он мог бы остановиться. Но он всегда оставался на месте, даже если все другие выходили по естественной надобности.

Что не так с этим шофером? Неужели он не видел, что все кричит о беспределе? Неужели не понимал, что бедные парализованные женщины, сидевшие в двух других колясках в передней части автобуса, оказались здесь не по доброй воле? Что их глаза излучали страх, всеми фибрами души они кричали о помощи?

А может, ему было безразлично?

Хоан испытывал жалость к этим парализованным женщинам; когда омерзительные фурии Галиба заходили к ним в комнату, они стонали и просили о пощаде. Галиб решил, что с ними делали примерно то же самое, что и с ним. Может быть, накачивали снотворным, потому что он их совсем не слышал, когда пришел автобус и когда все занимали свои места.

И шофер автобуса, маленькая точка в зеркале, не помог им. Конечно, он был частью всего этого.

В середине второго дня, проведенного в доме во Франкфурте, фурии вывели двух бедных женщин из комнаты, где они были заперты, в ванную, где их помыли и привели в порядок. Их переодели в одежду западного образца, чтобы те не выделялись. Хоан почувствовал странную солидарность с ними, когда наконец их увидел. Прошло время, прежде чем он разобрался почему, поскольку восстановление памяти – процесс долгий.

Когда Хоан наконец понял, что две эти несчастные женщины – те самые, которых он сфотографировал вместе с Галибом на берегу в Айя-Напе, до него дошло, насколько серьезной была ситуация.

Опять возникли животрепещущие вопросы, на которые раньше он не находил ответа. Почему эти женщины с пляжа оказались здесь против своей воли, почему им давали снотворное? Почему Галиб поместил их в этот автобус? И почему он сам все еще был жив?

Очень медленно история этих беженок привела к очевидному объяснению их отчаяния. Как и в случае с другими беженцами, они поставили на кон свою жизнь, чтобы убежать из самого ужасного места в мире – Сирии. В этой измученной войной стране они стали свидетелями того, что человек видеть не должен. Они сами чуть не погибли в Средиземном море, кроме того, при самых жутких обстоятельствах потеряли близкого им человека, ставшего жертвой номер двадцать один семнадцать. Они были свидетелями того, как близкая им женщина исчезла в черной воде, а теперь они попали во Франкфурт. Когда Хоан смотрел на женщин, насквозь промокших и несчастных, на берегу рядом с Галибом, он понимал, что они стоят так не по своей воле, а позже во Франкфурте ему стало ясно, что их появление тут тоже не было делом добровольным. Поэтому обездвиженные женщины в колясках являлись его единственными союзниками в этом автобусе. Брошенные на произвол судьбы, как и он сам.

Скользя взглядом по отражению в зеркале от одного ряда к другому, он пытался сосчитать затылки сидевших в автобусе и пробовал вспомнить всех живших в доме во Франкфурте. Это было нелегкой задачей, потому что автобус трясло, а зеркало искажало и делало все маленьким. Хоан смог опознать лишь чихающего Фади и Галиба, сидевшего рядом с шофером.



Хоан не знал, где они находятся, но дорожные указатели с другой стороны дороги, которые быстро убегали назад, время от времени подсказывали ему, мимо каких городов они проехали. К сожалению, он был незнаком с местностью, по которой они двигались, поэтому зачем ему все эти названия?

«Кирххейм 5» – первый указатель, который он увидел, когда рассвело. Затем был «Бад-Херсфельд 5». Потом Хоан задремал, и вдруг появился «Эйзенах». И откуда все это? Как из сказочной страны, где сказка постепенно превратилась в кошмарный сон. Не так ли чувствовали себя евреи по дороге в концлагеря, прижимаясь лицом к щелям в товарных вагонах и читая названия железнодорожных станций, мимо которых проезжали? А может быть, они всю дорогу сидели в темноте и дремали под ритмичный стук колес, пока ехали в неизвестное будущее, которого им невозможно было избежать? Хоан широко раскрыл глаза и стал вспоминать. «Веймар» – об этом он хотя бы что-то слышал, была какая-то республика? Но вот другие, которые удалялись от него: «Йена», «Эйзенах», «Штессен» – где они находятся? И только тогда, когда он вдруг увидел надпись «Лейпциг 10», карта их передвижения стала более отчетливой. Они проехали больше половины пути? Ловушка уже приоткрылась? Мог ли он рассчитывать завершить это кошмарное путешествие, будучи живым? Хоан в это не верил.

В лесной местности автобус остановился на скромной, совершенно безлюдной площадке для отдыха. И когда вышедшие по малой нужде наконец вернулись, в одном из первых рядов автобуса встал человек и повернулся к ним лицом.

Это был короткостриженый Хамид, насколько Хоан смог разобрать в зеркале. Хамид вытянул руки вперед в качестве приветствия и произнес краткую молитву. А потом полились потоком слова. Хоан их не понимал, но сидевшие молчали и внимательно слушали. У двух фурий в конце автобуса расширились зрачки. Лица напряглись, словно они хотели сосредоточиться, чтобы не пропустить ни слова. Но смысл этой речи был очевидным, потому что все вдруг одновременно захлопали и начали вопить, как если бы им только что сообщили радостную новость.

Дьяволицы перед Хоаном переглянулись и неожиданно взялись за руки, и он понял, как близки они друг другу.

Будто опьяненные услышанным, обе женщины тихо заплакали, а потом стали что-то друг другу говорить.

Хоан закрыл глаза и попытался понять.

Они говорили на смеси немецкого и французского с использованием минимума арабских слов, поэтому Хоан понял не все, но суть сказанного он уловил, и этого было более чем достаточно.

Они говорили, как безмерно счастливы вместе с другими отправиться на седьмое небо, где один день равен тысяче дней на земле, где нет ни горя, ни страха, ни стыда, ни тления, где никто никогда не испытывает голода. Глаза Хоана открылись шире, и его прошиб холодный пот. Их глаза излучали истинное счастье, и Хоан в глубине душе им даже позавидовал. Но одновременно почувствовал смертельный ужас.

Они называли себя священными воинами, джихадистами, и не могли дождаться момента, когда им позволят совершить подвиг, к которому они так долго шли. Они опять крепко обнялись, как сестры, которые на время были разлучены и потом снова воссоединились.

«Наша миссия в жизни выполнена». Когда до Хоана дошел смысл этих слов, он утвердился в своих самых страшных догадках: при каждом новом указателе с названием города, убегавшем назад, все они приближались к смерти.

Хоан попытался проигнорировать взгляды женщин, когда они вдруг синхронно, как сиамские близнецы, прекратили свои радостные разговоры и вспомнили о возложенной на них обязанности наблюдать за ним.

– Он что-то слышал? – шепнула одна другой.

Хоан слышал все. Он попробовал собрать силы, чтобы хоть как-то пошевелиться. Его мучители были так уверены в надежности препаратов, которыми накачивали его, что не взяли на себя труд его привязать. Если бы он смог немного вытянуть левую руку, чтобы отвалилась канюля с запястья или из нее выпала бы трубочка, то действие лекарства стало бы слабее и он при остановке автобуса мог бы позвать на помощь.

Хоан закрыл глаза и попробовал сосредоточиться на том, чтобы вернуть ощущения в руке, а когда этого не получилось, сосредоточился на кисти и пальцах. Но все это оставалось безжизненным куском плоти, и только.

Он сидел так некоторое время, внешне безучастный к окружающему миру; потом две фурии опять стали шептаться, улыбка одной из них была самой странной из всех, какие он только видел.

Обе тихо посмеивались в предвкушении того, что вскоре произойдет. Насколько Хоан мог понять, они все притворятся «туристами» и отправят сотни людей прямо в ад. Потом они заговорили о Галибе, их духовном вожде, причем с таким жаром, что можно было подумать, будто они, кроме всего прочего, были его любовницами. Сама только мысль о том, что этот человек будет рядом с ними в их последний час и увидит, как они принесут себя в жертву, привела их в совершенный экстаз.

Спустя несколько минут все сидевшие на местах впереди как по команде сошли в проход и встали на колени для молитвы. Женщины перед Хоаном тоже погрузились в молитву, и Хоан смог пошире раскрыть глаза и посмотреть в окно на дорогу.

Легковые автомобили пролетали мимо, как осенние птицы. Люди спешили на работу. В некоторых на заднем сиденье были дети, вероятно, родители везли их в школу или еще куда-нибудь. Пару раз он успевал уловить быстрый взгляд любопытного ребенка, прижавшегося носом к стеклу.

Тогда Хоан попробовал изображать косоглазие, закатывать глаза, быстро мигать; улыбки и смеющиеся лица проезжающих он видел в ответ.

А почему они должны реагировать по-другому?

«Взгляните на меня!» – говорил он про себя снова и снова, и они смотрели на него, но его не видели. Не видели в нем человека, который скоро принесет смерть многим людям.



– Дамы и господа, – возвестил шофер, – это наша конечная остановка – Берлин. – Многие зааплодировали, хотя автобус въехал в безликий жилой район, который был совершенно не похож на столичный город.

В этом лабиринте многоквартирных домов они поставили автобус поперек парковочных мест перед детской игровой площадкой.

В какой-то момент Хоану показалось, что его попутчики стали похожи на зомби – пустой взгляд, механические движения. Все происходило как на конвейере, по заранее отработанной программе.

Большинство из пассажиров было отправлено куда-то на легковых автомобилях, потом приехал еще один автобус за ним и двумя женщинами в колясках. Операцией руководил Хамид, значит они придавали большое значение тому, чтобы эта часть транспортировки прошла как надо.

Как и раньше, его поместили в среднем проходе, но в этот раз он оказался лицом к лицу с парализованными женщинами в колясках, так что теперь он мог наблюдать за их лицами и испуганными глазами.

Несмотря на паралич, старшая из них пыталась повернуть голову к младшей – конечно, чтобы как-то ее поддержать, но это у нее не получалось. Молодой женщине, напротив, повернуть голову было намного проще, и она растерянно смотрела на профиль старшей. До чего же они были похожи. Неужели это мать и дочь? И почему они здесь?

Только сейчас в этом проходе он осознал, частью какой трагедии стал не по своей воле. Каждой из этих женщин предназначено было стать жертвенным агнцем в священном действии – и ему вместе с ними.

Раздался какой-то треск в белом автобусе, стоявшем рядом. Там возилось несколько мужчин. Хоан увидел, как открылась задняя дверца, из большого ящика для перевозки крупных вещей вынули что-то обернутое в пластик и осторожно перенесли к задней части автобуса для перевозки инвалидов. Корпус его вздрогнул, когда предмет встал на место, и послышалась громкая ругань Хамида. Хоан даже думать не смел, что же находится внутри.

Еще десять минут они спокойно ехали по берлинским улицам, и, когда остановились у светофора рядом с мигрантским киоском, где во всю ширину витрины было что-то написано арабской вязью, взгляд Хоана скользнул по стоявшему на тротуаре стенду с главными материалами свежей прессы.